Портрет Дракона

Эхо слов застыло, словно лёд.

Не слышу я себя, душа моя так далека.

Замкнуты уста, сковал движенья чувств,

А в душе бушует шторм, когда вокруг всё мертво.

Услышав слабое шевеление, парень неторопливо поворачивает голову на звук. Сонтэ полусидит, привалившись к стене, с крепко связанными руками. Стяжки сдавливают кожу и вонзаются в неё, причиняя ощутимый дискомфорт. Лодыжки тоже стянуты, и только покалеченное колено пульсирует болью. Мужчина с трудом раскрывает глаза. От его ноги с браслетом тянется тоненький проводок и ведёт к розетке, лампочка мерцает зелёным огоньком. Он вдруг брыкается и тем самым выдёргивает штепсель, ведь не так долго пролежал без сознания, чтобы браслет успел полностью зарядиться. Покрасневшие белки дёргаются, альфа тут же цепляется взглядом за фигуру, сидящую на узком диванчике. Парень сидит в расслабленной позе, закинув ногу на ногу и вытянув руки вдоль спинки, а рядом прислонена бита. Тот смотрит прямо на него, и из-за теней лица всё ещё не разглядеть. Свет в комнате хоть и есть, но он блёклый, а тёплый отсвет лишь даёт больше теней. — Ты кто? — хрипит Пак, тщетно облизывая сухие губы и немного сдвигаясь вдоль стены, так как от такого положения спина затекла. Парень сначала снимает кепку, встряхивая головой, чтобы тёмные волосы распрямились, и затем тянется к маске и опускает их на диван рядом с собой. Сонтэ пропускает два удара сердца и только потом судорожно делает вдох. — У братца научился людей мучить? — альфа кряхтит и хрипло хихикает. — Или он тоже здесь? Чонгук лениво моргает, молчит, не отрывая взгляда от лица мужчины. — Или будешь сидеть и смотреть? — Пак тянется к стене ближе и принимает нормальное сидячее положение, сгибая ноги в коленях. Взгляд цепляется за настенные часы, стрелка только подходит к полуночи. — Давай, ты же мстить пришёл, у меня только вопрос назрел, — Сонтэ ухмыляется и смотрит на омегу, — с каких пор ты, сопляк, трахаешься с ним? Ведь не зря ты здесь. Что? Члены альф уже не устраивают? Ты его ебёшь или он тебя? Альфа оголяет зубы в улыбке. Плёнка под ногами шелестит, Чон плавно поднимается с дивана, и лёгкая, быстрая поступь омеги навстречу. Чонгук ни одной мышцей лица не двигает, замахивается битой и бьёт в правое плечо. Сонтэ вскрикивает, валится на левый бок, вспоминая про дикую боль и в этом плече. Он весь сжимается и мычит, впиваясь едким взглядом в фигуру омеги. На лице Чонгука тень и две будто впалые дыры вместо глаз. Сонтэ смотрит, и его грудь раздирает смех. Что-то вроде страха копошится в груди. Смех истерический, хриплый. Чонгук опускает руку с битой, и свободной рукой тянется к куртке, цепляется за язычок, расстёгивая молнию, затем слегка дёргает за высокую горловину свитера. И только сейчас, в такой близости, мужчина ощущает, какой жар исходит от омеги. Лёгкая, еле заметная дрожь в руках. Омега возбуждён всей этой ситуацией, ему нравится то, что сейчас происходит. Сонтэ нервно сглатывает, смотрит, не отрываясь от молодого лица. Чонгук действует быстро: сгибает одну ногу и пихает вбок альфе, заставляя того лечь на спину. Делает шаг, широко расставив ноги по обе стороны от корпуса, наклоняется, упирая широкий конец биты в тяжело вздымающуюся грудь Пака и плавно наклоняется ниже, упираясь в другой конец обеими руками. Это затрудняет дыхание, но Сонтэ не может пошевелиться, чтобы скинуть с себя болезненный груз. Его будто парализует, и капля лайма оседает где-то в районе лица. На чёрном дне глаз – блеск, а тонкие розовые губы мягко изгибаются в ухмылке. — Давай… — хрипит альфа, поджимая дрожащие губы, — удиви меня своими потугами, сопляк. Чонгук моргает, слегка дёргает головой, немного склонив к плечу, будто бы проявляя интерес к произнесённым словам. — Думаешь, соседи не услышат подозрительных звуков? — кряхтит Сонтэ, немного дёргаясь в сторону, но давление на грудь нарастает с каждым его движением, Чона лишь слегка колышет в сторону. — Это же не ты меня освободил? Тебя бы не заботил браслет, если бы это был ты! Сонтэ догадывается, эта «свобода» — не заслуга Чонов, потому что всё было бы совершенно иначе. Он слишком хорошо знает старших членов этой семьи и совершенно не подозревал о существовании самого младшего. Чонгук всегда выглядел отрешённым от мира сего, творческим гением. Его так сильно оберегали и прятали старшие Чоны, порой он сомневался, что у Хосока есть младший брат. И теперь этот лик тёмной материей нависает над ним, и он совершенно не понимает, чего ожидать. Рот совершенно не держится закрытым, яд так и сочится из него, чтобы задеть и спровоцировать. Ему впервые немного страшно. — Давай уже! — рычит Пак, повышая голос. — Избей меня до полусмерти, оставь истекать кровью, как это любит делать твой брат! Чего тянешь?! Потому что ты знаешь, — шершавые губы нервно дёргаются в полуулыбке, — я не оставлю Чимина в покое. Надо было избавиться от него, когда предстала такая возможность! — говорит быстро-быстро, словно в бреду, по нарастающей, потому что видит, Чонгук реагирует, его губы дрогнули, а голова немного опустилась, и взгляд ушёл куда-то в район его груди. — Твои предупреждения мне до лампочки! Лучше убей! Потому что я доберусь до него. Он всегда боялся меня, дрожал как осиновый лист. Особенно когда я приходил к нему в спальню, и он притворялся спящим. Он знал, что его ждёт! Знал, что я буду с ним делать, потому что видел своего папочку! Ведь он вырос таким красивым, мягким, желанным. Идеальным, прямо как Сонха. Маленькая копия. Маленькая, сломанная копия! Он до сих пор дрожит от страха, когда видит или слышит меня! Это ахуеть как возбуждает, Чонгук! Прямо как тебя сейчас потряхивает! Меня так же! Каждый чёртов раз при виде Чимина! Дыхание заканчивается, Сонтэ даже хрипеть начинает от нескончаемого потока слов. Давление на груди пропадает, он успевает только сгруппироваться, прежде чем металл блестит над головой. Удар приходится по рукам, потому что он попытался прикрыть грудь. Дёргается всем телом, превозмогая боль в руках, чтобы сбить Чона с ног, но тот уже сбоку от него и замахивается для нового удара. С горла срывается раздирающий крик, чудится собственный хруст костей. Боль подобно току простреливает от щиколотки, вдоль голени и выше, выше, выше. Ему будто бы кожу вспороли тупым ножом, а боль от одного места распространилась со страшной скоростью буквально по всему телу. Со рта стекает слюна, а желудок делает кульбит, перед глазами грани пола колышет в разные стороны. Сонтэ помогает себе сцепленными руками, чувствуя взбухшую кожу на плечах, когда ползёт куда-то вперёд, теряясь в пространстве. Клеёнка шуршит, морщится под ним. Штанина в районе коленей тяжелеет от странной влаги, он дёргается ещё немного вперёд и медленно опускает взгляд к ногам. Серые штаны в районе левого колена пропитана кровью. На бёдрах расползается ещё одно пятно. Он обмочился от боли. Простонав отчаянным всхлипом, альфа морщится, валится головой назад и прижимается виском к полу, чувствуя противную липкость от клеёнки. Пол кажется живительно прохладным. Мир покачивается перед глазами, мутный взгляд цепляется за ноги в кроссовках, когда омега присаживается на корточки перед его лицом. Рука в перчатке грубо дёргает за подбородок и заставляет посмотреть выше. Лицо холодное, взгляд сжирающий, внимательный, будто прокусывает веко и тянет глаз, срывая сухожилия. Кожу продирает озноб, лайм обжигает все рецепторы, слизистая будто горит от химического ожога, но он не может оторвать взгляда, прикрыть воспалённые веки и не видеть этой удушающей силы. Его на мгновение будто подбрасывает в воздухе от нового удара, но это всего лишь обман воспалённого сознания и ненормальной силы омеги перед ним. — Семь часов, — голос Чонгука прорывается в его голову, бьёт набатом по набухшим сосудам, где пульсирует кровь. Тихий, ровный голос, который он так желал услышать весь вечер провоцируя. — Ты испытаешь всё на себе за семь часов. Долго, растягивая удовольствие, как ты это любишь. До тех пор, пока твоя прямая кишка не вывалится наружу, а внутренности не сгорят от боли. Пока на коже не останется ни одного гладкого участка. Я покажу тебе за эти семь часов всё, что ты делал, — у Сонтэ сердце гулко стучит, набухает от крови и бьётся, разбиваясь о рёбра, — а потом ты мне снова расскажешь, чувствуешь ли ты всё ещё возбуждение? Чонгук выпускает подбородок Пака, медленно поднимается на ноги и переводит взгляд на узкую дверь в душевую. — Приступайте, — отдаёт команду, прокручивая в руке биту, разворачивается и возвращается на диванчик, с шелестом опускаясь на продавленное, насиженное место. Сонтэ дёргается, в панике почти вслепую мечется взглядом по сторонам, только сейчас замечая четырёх альф, обступающих его по кругу. Они что-то говорят, но он не может разобрать. Внутренности трясёт от ужаса осознания, смысл слов набатом отбивает удары по вискам. — От твоей былой красоты осталось немного, но деньги делают своё дело, — голос Чона раздаётся со стороны, и Пак лихорадочно мечется взглядом в сторону дивана. — Они великодушно вызвались преподать тебе пару уроков. Ты ведь, — Сонтэ смотрит на мутный профиль Чонгука, прежде чем его рывком переворачивают на живот и сдирают штаны с бёдер, — на самом деле по-настоящему никого не мог иметь, твой член не функционирует уже очень давно, поэтому увлекался лишь просмотром со стороны. Эти парни тоже понаблюдают, попробуют тебя. Давление на ягодицах простреливает током вдоль позвонков, Сонтэ дёргается, собирается закричать от нахлынувшего ужаса, когда в рот ему заталкивают какую-то плотную ткань, а на нижней части затылка затягивается узел, затем звучит грудной смех альф, переливаясь эхом. — У него классная задница, — басят позади, и Пак вновь дёргается, ёрзая на клеёнке, упираясь взмокшим лбом, чувствуя продирающий холод и оцепенение всем телом. Это похоже на горячую, растекающуюся лаву, сжигающую нежную кожу. Она начинается в одной точке и расползается дальше. Он горит, весь. Его тошнит, из желудка ком проталкивается в горло и едкой кислятиной вытекает на сжатую повязку во рту, глаза обжигает влагой. Дрожь не контролируется, его колотит как ненормального, когда анус будто бы разрывает, внутри стенки пульсируют, сжимаясь сильнее. Кровь ударяет в голову, он краснеет, глухо и надрывно крича в кляп. Чонгук смотрит прямо на них. На нанятых альф, они словно коршуны кружат над своей добычей, переговариваются, скалятся в ухмылках, топчутся неподалёку, рассматривая своего товарища, который так усиленно пытается протолкнуться в узкий проход Пака, нависая позади него, устраиваясь удобнее позади. — Блять, он мне так член переломает, — рычит и больно бьет по ягодице, на месте удара алеет еле заметное красное пятно, — не дергайся, дорогуша! Чонгук смотрит и слушает внимательно, улавливая все метания Пака, каждый скулеж, всхлип. — Мне досталось хуже всех, — гогочет вспотевший парень, любуясь тем, как член обтягивает презервативом и видны первые мазки крови. — О, он порвался, — тянет лениво другой, раскатывая латекс по собственному набухшему члену. — Вот и смазка, — шепчет, тянется вперед и ложится сверху на Сонтэ, обдавая его ухо горячим, воспаленным придыханием. — Нравится? Сонтэ умирает медленно, рассыпается и закашливается в омерзении, лицо влажное, его то стягивает, то снова размазывает. Клеёнка под лицом влажная, скользкая. В нём болит всё, вплоть до каждой клеточки внутри. Сломанное колено вдруг ведёт в сторону, когда альфа позади него сгибает его ногу под ней, пристраиваясь плотнее, кожа к коже и с горла вырывается раздирающий грудь крик. Один из парней прикуривает, и Чонгук поднимается со своего места, Сонтэ будто бы пытается сконцентрироваться именно на нём, на его лайме, будто бы ища единственный якорь, чтобы не свихнуться, но получается так себе. Прикуривший парень опускает взгляд на протянутую ладонь в перчатке и затем поднимает взгляд на омегу. Он достаёт из пачки новую и протягивает Чону, затем поджигает, аккуратно поднеся к его лицу. С тихим трепетом разглядывая холодное, идеальное лицо. Огонёк загорается, обдавая пальцы теплом, и Чонгук медленно втягивает дым, опаляя кончик сигареты. Тёмный взгляд опускается на лицо Пака у ног. — Хочешь знать, сколько прошло? — задаёт он вопрос, пока парень над альфой стонет, ускоряясь, приподнимается на руках, вбиваясь особенно остервенело, готовясь вот-вот кончить уже от одной лишь тесноты. Пака размазывает буквально по полу, он жмурится и забивается в конвульсии, сдавленно крича. Чонгук поднимает ногу и надавливает подошвой на щеку, пригвоздив к месту, чувствуя лихорадку Сонтэ. Сделав ещё одну затяжку, плавно выпускает дым в его сторону. — Четыре минуты. Пак жмурится, у него уже нет сил даже захрипеть. Ровный голос Чонгука выбивает весь дух из него. Всё это казалось одной сплошной бесконечностью. Он убирает ногу, и Сонтэ переворачивают на спину, колени сгибаются, и он осознаёт, что боль так сильно въелась в его тело, что он больше не чувствует ноги. Мутный взгляд цепляется за торчащую сквозь кожу косточку, крошечную, слегка прорывающую кожу. У него перелом, и в колене будто бы песка насыпали. Ведёт мутным взором, видя, как парень стягивает с себя презерватив, брезгливо скручивает и бросает рядом. Холодное и влажное вновь входит в него, слипшиеся и опухшие веки опускаются и видят лишь размытое лицо с улыбкой. В него толкаются уже с лёгкостью, без преграды, сжимая крепко бёдра. Кровь бурлит под кожей, разрастается гематомой и темнеет, темнеет, темнеет. Мутный карий взгляд перебирается в сторону, прямо к беспристрастному лицу. Он с трудом, но различает хмурую морщинку на лбу омеги, не понимает причины и заглядывает в глаза, распадаясь в это мгновение на атомы. Стыд, боль, отвращение, страх – все они сжимаются на его горле и душит. — Нравится? — шепчет Чон, но Сонтэ так отчётливо его слышит несмотря на тихие переговоры альф рядом, но те быстро затихают, стоит лишь мальчишке заговорить. — Простони, промычи, давай. Дай понять, нравится ли тебе, Сонтэ? Выдыхаемый дым оседает облаком вокруг омеги, но Сонтэ отчётливо его видит, глаза обжигает, в груди разрывается комок горечи. Из уголков глаз сочатся слёзы, как самое позорное признание. — Десять минут, Сонтэ, — поплывший от слёз образ Чонгука теряется, когда он внезапно теряет сознание. — Босс, он отключился, — констатирует факт парень, пододвигаясь к лицу мужчины и оставляя на его щеках несколько пощёчин. Приходится выйти из липкого нутра. — Развяжите ему руки и принесите немного воды, — указывает Чон, докуривая и, отдавая, бычок парню. Руки Пака освобождают, на кистях вырисовываются вдавленные синяки от натяжения стяжек, и руки безвольно падают на пол. Из душевой принесли небольшое ведро, наполненное наполовину водой, и Чонгук забирает его у альфы. Подходит ближе и, медленно склонив, сливает ледяную воду на лицо Пака. Сначала никакого эффекта, затем булькающий звук, и мужчина вздрагивает, толкается вперёд обессиленно, захлёбывается из-за ткани во рту, пропитанной водой, и надрывно тянет носом воздух, но дыхательные пути раздирает болью. Он жмурится, дёргает головой и грузно переваливается набок. Ледяная вода прекращает течь. Он давится, закашливается и снова давится с судорогой во всём теле, пытаясь сделать хоть один вздох. Теряется в пространстве, не понимая, чем ему сначала попытаться хапнуть воздуха, чтобы не набраться воды. Воды немного, она растекается под ногами, и Чонгук делает шаг назад, внимательно смотря за действиями Сонтэ. Будто бы слепой, беспомощный котёнок тычется в пол лицом, дрожащими руками водя по клеёнке, хватается за кляп и пытается его вытащить изо рта. Нащупывает узел за головой, дёргает, пытается развязать. Один из парней порывается его остановить, но Чонгук останавливает его жестом. Наблюдает. Мужчина будто бы и правда ослеп на какое-то мгновение, дрожащая рука ослабляет узел, и он громко хрипит, закашлявшись, выплёвывая ткань изо рта. Упирается ладонями в пол, болезненно морщится и стонет, пытается зачем-то проползти вперёд, чувствуя, что его не держат. Чон смотрит ровно до того момента, когда полуголое тело пробирается зачем-то в сторону кухни, делает несколько шагов, выдавая свой шаг скрипом половиц и с силой надавливает на спину ногой, между лопаток, придавливая к полу, вызывая новый болезненный стон. — Куда ты собрался? — вопрос точно в никуда. Сонтэ затихает, только дрожь в теле выдаёт, что он в сознаний. — Х…в…атит… — Что? — ровно и спокойно. — П…ж…алст… — неразборчиво и еле слышно. — Я не слышу, что ты там мямлишь, — сухо отзывается Чонгук, надавливая на спину, придавливая половиной своего веса. — Ты пятнадцать минут назад очень четко и громко разговаривал. Дрожь в крепком теле нарастает, Чонгук даже слышит новый всхлип, плечи слабо, но дёргаются. Омега оборачивается к парням, те резко отрывают взгляд с лежащего Пака под ногами омеги и смотрят на него, и Чон делает шаг в сторону. Один из них понимает команду без слов, в пару шагов преодолевает между ними пространство, сжимает щиколотки мужчины и рывком дёргает назад. Сонтэ оживает в это мгновение, вздрагивая всем телом, пытается ухватиться хоть за что-нибудь, но, не найдя опоры, сгребает в пальцах клеёнку, сминая её почти со всей стороны кухни. Кричать нет сил, только хриплый протест, его плечи сжимая пара крепких рук, переворачивают обратно на спину, гримаса ужаса и губы наконец-то корчатся в скрипучем крике. — Не н…адо! Нет! Удар кулака приходится в скулу Пака, воздух вышибает из легких и крик обрывается. — Мы на виагру тратились что ли зря? — слышит он сбоку. — Продолжай! — Твои жертвы, наверное, тоже также кричали? — горячее дыхание парня обжигает влажное лицо Пака, и он наконец-то раскрывает глаза, цепляясь кулаками в его куртку на груди, чем вызывает грудной, бархатный смех. — Ну чего ты, не дёргайся, расслабься, Пак. Мы и так с тобой слишком нежничаем. Парень перехватывает его кулаки, заламывая кисти, и пришпоривает их к липкому полу над головой. Сонтэ выгибает от боли между ног, ведёт вверх, в слабой попытке скинуть с себя чужое тело, но в мышцах точно свинец. Горячая боль в заднем проходе оживает, расцветает новыми импульсами. Омега чувствует во внутреннем кармане вибрацию телефона. Вытащив телефон, он переводит взгляд на экран телефона. Похоже, Чимин купил всё же телефон. Но Чонгук не отвечает, опускает руку с телефоном и возвращает внимание на Пака. Что-то глубоко внутри его сердца закрадывается мимолётным сомнением. Интуиция подсказывает ему что-то особенное, но он не понимает с чего вдруг. Телефон в руке замолкает. На мгновение, снова вибрация. До ушей дотягивается удовлетворённый стон альф и хрип Сонтэ, того снова тошнит и вырывает на пол, чем он вызывает у альф протяжное отвращение. Телефон замолкает, и на экране загорается входящее сообщение. Чонгук смотрит на безжизненные буквы короткого текста, блокирует экран, убирая его в карман. «Я скоро вернусь в Сеул. Надеюсь ты в порядке. Кажется…я скучаю по тебе».

***

Чимин замирает над раскрытой дорожной сумкой, вслушиваясь в быструю речь адвоката, пытается уловить его попытки успокоить и убедить: его худший кошмар не совсем на «свободе», он под наблюдением, а дело из суда передали в прокуратуру для повторного расследования. Наспех запихав остатки вещей и прижав телефон плечом к уху, он бегом вылетает из квартиры, оставляя ключи в назначенном месте. У него есть около двух часов. Так и не проронив ни слова, Чимин завершает вызов и слегка трясущимися руками пытается найти контакт Тэхёна по восстановленной сим-карте. Несколько раз промахивается мимо, но, в конце концов, набирает номер и пытается сконцентрироваться, вслушиваясь в протяжные гудки, садится в такси и едет в сторону аэропорта. Как, кстати, он приобрёл билеты. — Я только узнал… — звучит как шелест голос старшего омеги в динамике, и Чимин долго выдыхает, чтобы не сорваться на крик. — Почему только? Что происходит? — старается держать голос ровным. — Я отсутствовал пару дней на работе из-за здоровья, сейчас пытаюсь всё выяснить, но мне ничего не говорят. Намджун тоже попытался разобраться, это явно кто-то очень влиятельный… — Думаешь, это они? — Чимин нервно сжимает переносицу и прикрывает глаза. Его и правда потряхивает. — Даже Чон не добился бы такого быстрого результата, я не думаю… — Ты не уверен или уверен? — сухо интересуется младший. — Я, — секундная помеха и тишина, Чимина всего сжимает в тисках, — не уверен. Я встречу тебя, еду в аэропорт. В этот раз я буду рядом, хочешь ты этого или нет. Мы не знаем, чего ожидать дальше. Но мы всё выясним, я обещаю. — Хорошо, — Чимин сдаётся, Тэхён завершает вызов. Отчего-то на сердце становится тяжело. — Да быть не может… — разбито шепчет он себе под нос, — Не может… прошу, пусть я ошибаюсь… Взгляд лихорадочно мечется по экрану телефона, пока он вбивает любую цепляющую новость об освобождении Пака, но новостные ленты молчат, всё совершенно не о том и ни о чём одновременно, пока он случайно не пролистывает третью новость, в которой говорилось о похоронах главы семейства, затем об обвинениях Чон Чонгука в подозрении нелегальных сделок, о том, что будет вестись следствие, и младший представитель, наследник бизнеса, участливо приступил к содействию со следствием, но так и не дал ни одного комментария. Чимина эта новость удивляет, он озадаченно перечитывает её несколько раз. Затем всё же пролистывает чуть ниже, и там объявление о помолвке. Помолвке? «Что?» — Чимин медленно моргает. Воздух в лёгких поднимается и резко проваливается вниз. Он вообще перестаёт что-либо понимать. С фотографии на него смотрят Хосок и Тэхён, непозволительно близко, со сдержанными, сухими улыбками. В голове вспышкой всплывает воспоминание о разбитом Юнги, молчаливом Чоне у дверей в палату и растерянном голосе Тэхёна в телефоне, и его дёрганном поведении в последние встречи. Мозаика урывками, но собирается в цельную картинку. Разговоры, состояние и взгляды обретают причину и следствие. В виске простреливает мучительная боль. Чимин поджимает губы, блокирует телефон и обмякает на сиденье, откидывая голову назад и впиваясь невидящим взглядом в потолок салона. Всё, что он видел, слышал, замечал урывками, как-то перемешивается между собой. Бесконечные диалоги, жесты, взгляды и недомолвки. А всё началось с покровительства, всё будто бы пошагово сплеталось в одну-единственную дорожку. Машина сворачивает, и Чимина слегка ведёт в сторону. У него давит в груди, он прижимает ладонь к месту, где сердце, пряча её под курткой, и сдавленно прокашливается, пытаясь унять странный приступ. Может быть, он просто ошибается? Слишком накручивает себя. Но чёткая мысль, что это не он подбирался к Чону, а он к нему, свербит где-то в глубине. Но зачем? Омега прикрывает глаза, заставляет себя успокоиться и убрать ненужные мысли, они сейчас ему мешают и путают ещё сильнее. Кёнсу, Тэхён, Сокджин, Сонтэ. Все эти имена вызывают в нём странные чувства. Образ Чонгука маячит перед ним, отдаёт знакомым ароматом и не даёт сосредоточиться. Он ведь не мог лгать ему? Он ведь… Гулкое отчаяние подбирается к самому горлу, Чимину хочется умолять вселенную, чтобы Чонгук не предавал его… Такси мягко останавливается, Паку приходится заставить себя не думать в эту секунду ни о чём. Расплатившись за проезд, он быстро преодолевает путь до центрального входа, голова мягко пустеет, а в груди становится очень тихо. Не думать, не чувствовать, не путаться. Всё потом.

***

Мнимая свобода на какие-то жалкие минуты и снова западня. Сильные руки сгребают ближе, горячее дыхание скалится в самое лицо, опаляя раздражённую кожу. Ему бы просто лишиться рассудка, ему бы никогда не примерять это «пальто» и не проходить чужой путь на собственных разбитых коленях. Ему бы не чувствовать обжигающих бычков об кожу. Ему бы не вспоминать на покачивающихся задворках сознания мягкий взгляд голубых глаз Сонха, который кричал громче любых слов. Ему бы не вспоминать и не примерять эту боль. Потому что Сонтэ по-другому не умел. Он был ненормален, и его гнилая душонка не была способна на чарующую любовь для его ангела, которого он изничтожил собственными руками, прямо как сейчас его терзают чужие. — В эту дырку уже даже неинтересно толкаться, — слышится недовольный голос. А он лежит бестелесной тенью на холодном полу, в луже воды, собственного пота, слёз, выделений и крови. Сердце всё ещё громоздко бьётся в груди, замедляется, разбухает и обещает вот-вот не выдержать. Помутневшие радужки карих ореолов смотрят в сторону, всё ещё держась за якорь в юном лице. Ему так тяжело дышать, ему так больно и мучительно, что нет сил потянуться и попросить о помощи. Мягкие, уже знакомые шаги раздаются рядом, и фигурная тень встаёт перед глазами. Другие звуки вдруг прекращают существовать. — Почему тебе невесело? — голос парня кажется очень громким, разрушающим, но это лишь кажется. Он никогда не слышал, чтобы Чонгук повышал голос, вот и сейчас говорит в своей привычной тихой манере. Сонтэ хочет разомкнуть разбитые губы, но они так опухли и онемели, что нет сил, что-либо сказать. — Безнадёжно, да? — шепчет омега, присаживаясь перед ним. Тянет руку и со скрипом кожаных рукавиц сдавливает посиневшее плечо. Мужчина сдавленно хрипит и мычит, а бесконечные дорожки слёз вытекают из воспалённых внешних уголков, стекая по тоненьким морщинкам, к виску и теряясь в спутанных волосах. — Когда тебя не отпускают и мучают, мучают, мучают. А ты всё просишь и просишь остановиться. Тебе нравится, Сонтэ? Всё, на что его хватает это очень слабо дёрнуть головой в отрицании. Чонгук ведёт внимательным взглядом по опухшему лицу и останавливается на покрасневших, мутных глазах. — Ты терзал их, изводил своей силой, и тебе это нравилось, — губы омеги мягко улыбаются, а ладонь ложится на подбородок, задевая пальцами нижнюю, разбитую губу. Надавливает, вызывая с глотки жалкий всхлип. — Знаешь, я бы хотел, чтобы на моём месте оказался Чимин, чтобы он оказался достаточно смелым, чтобы посмотрел на тебя теперешнего. Избитого, изнасилованного с анусом, куда пролезет две моих биты, в собственной моче и дерьме. Но ты был прав, он слишком красив душой и с мягок сердцем, он бы предпочёл, чтобы ты гнил за решёткой, подальше от него, и он жил бы в вечном напряжении, потому что уже привык к этой боли и страху. Я догадываюсь, что он бы не простил и не забыл бы эту боль, оставленную тобой. Никогда. Он жил бы с ней. А ему нужна пустота. Ему не нужны твои звонки и угрозы. А ты просто должен исчезнуть. Сонтэ сквозь слипшиеся ресницы смотрит в его глаза и прерывисто вздыхает. — Всё это время я чувствовал себя тобой, только в другой проекции, — странное признание, а помутневшее сознание Пака не может уцепиться, Чону это и не нужно. Он словно исповедуется в пустоту, собираясь похоронить эти слова навечно между ними. — Мне так до жадности мало его стало, что я решил нарушить своё обещание «не убивать». Забрал чужое чувство мести, нарушил закон «не навреди». Однажды я уже так сделал и вот опять. Ты так сильно мешал, что я не справился, тебе не нужно было нервировать меня, — Чонгук улыбается шире. — Внутри меня сейчас так странно, что я не могу понять, что это теперь за чувство. Омега поднимается на ноги и Сонтэ слабо, но всё же тянется пальцами к носку кроссовок, пытается сжать, но в них ни капли силы. Тёмный взгляд следит за немым просящим жестом, когда собственные пальцы сжимаются крепче на рукоятке. — Из-за тебя я буду долго гореть, Сонтэ, но я, кажется, готов к этому, — странные, грубые слова, больше похожие на рык и Чон замахивается с такой быстротой и лёгкостью, что мир Сонтэ отключается от окружающего мира и сознания. Ни боли. Ни звуков. Ни влаги. Ни твёрдости под спиной. Ничего. Чонгук пьянеет, выцепляет в этой какофонии запахов металлический привкус крови и точно дуреет. Сколько раз он замахивается, разбивая ненавистное лицо в кашу? Он ненавидит это чувство упоения, удовольствия и возбуждения от цвета крови, чужой боли, от расцветающий кровавых разводов с выпущенной наружу человеческого нутра. Она заполняет его до краёв, пьянит и превращает в нечто отвратительное. Чудовищное. Он неисправный, разбитый, заклеймённый родными ртами. Не умея отделять, укладывать чувства, он выражается и срывается в другом. В том, на что было наложено табу. Тупой край биты ударяется об доски пола, и Чонгук делает неловкий шаг назад, протяжно выдыхая всю горечь из лёгких, выплёвывает сгусток ненависти и судорожно тянет носом воздух. Смотрит на разбитое месиво вместо головы и сдавленно мычит, плотно поджав губы. Его тело горит, распаляется с каждой секундой лишь сильнее, грудь грузно поднимается и опускается. Его щёки, скулы, одежда и руки в пятнах всё ещё тёплой чужой крови. Такой эйфории он не ощущал, даже в тот момент, когда скидывал с обрыва папу сводного брата. Такого смятения, горечи и боли в нём не было даже тогда. Мышцы ломит, они тяжелеют, кричат о том, как ему сейчас в сердце мучительно, но чувства немы. Плёнка под ногами шелестит, доски скрипят, когда он тяжело перешагивает через тело, идёт в сторону коридора и опускает выключатель. Квартира погружается в темноту и тишину. Шесть часов и тридцать одна минута. Теперь здесь кругом смердит грязью. Это всё, что осталось от бывалого человека. Ладонь соскальзывает с выключателя, и Чонгук медленно опускает голову, различая в полумраке очертания своей фигуры, слившейся с тенью. И где-то позади моргает жёлтая лампочка электронного браслета, сорванного и разбитого с чужой щиколотки.

***

Тэхён осматривает выходящую толпу, прогрызая вторую таблетку обезболивающего. Купить воды и выпить, у него не было времени. Ему жизненно необходимо было оказаться в аэропорту намного раньше Чимина и встретить его прямо на выходе. Он больше не может допустить ошибки, ему со стольким нужно разобраться, что физическая боль перемешивается с душевной тревогой и немного кружит голову, преобразуюсь в лёгкую испарину на лбу. Таблетка на языке горчит, и он невольно морщится, мечется тревожным взглядом и наконец-то улавливает знакомую фигуру в толпе. Чимин видит его первым, идёт медленно и уверенно. Кое-то ощущается странным, наверное, это предчувствие. Тэхён чувствует волнение от встречи, его ещё больше тревожит спокойный взгляд Пака. Омега подходит к нему, почему-то молчит какое-то мгновение, разглядывает его всего и видно, что тот кусает щеку с внутренней стороны. Люди бесформенной массой проходят мимо, с динамиков звучит привычный голос диктора, а у Тэхёна вдруг подскакивает сердце от чужих слов: — Много ты узнал о делах отчима? Есть сторонние лица, замешанные в его бизнесе? Вот так начинает сразу по делу, впрочем, как и всегда. — Есть, — медленно кивает Ким. — Это очень влиятельные люди… — Отвези меня к Чонгуку, — просьба оглушает старшего омегу словно обухом по голове, — он же живёт в твоём районе. — Нет… — Тэхён сжимает нервно кулаки. — Я закажу такси, — Чимин собирается обойти его, и старший тут же дёргается в его сторону, хватаясь за рукав куртки. — Не надо видеться с ним, Чимин, остановись, хватит! — притягивает к себе и подхватывает мягкое лицо ладонями, заглядывая в глаза, совершенно не думая о том, как они сейчас выглядят со стороны. — Я хочу увидеть его, — почти не шевеля губами, отзывается младший и, придерживая ручку чемодана одной рукой, тянется другой к запястью Кима. — Мне нужно это. Почему вы все твердите, что нельзя, когда он не сделал мне ничего плохого? Он ведь не предавал меня, как ты… Тэхён прикрывает глаза и сжимает веки, плотно сжав губы, а затем судорожно выдыхает, Чимин улавливает от его дыхания привкус таблеток. Ким чувствует, что с младшим что-то не так, он будто здесь и не здесь одновременно. — Чонгук…он, — старший дважды замолкает, прерывается и не может больше ни слова выдавить. — Не можешь говорить из-за него. Из-за Хосока. Он приказал? — Видит, как уголки губ Пака с горечью ухмыляются. Тэхён смотрит ему в глаза, так и замерев. — Я увидел новость и даже не представляю, как это произошло. Намеренно или случайно. Ты виновен или Хосок. Почему ты сделал больно мне, а потом Юнги-хёну? Зачем ты так? Тэхён отстраняет руки с чужого лица так резко и неожиданно, будто обжигается. Пак смотрит на него так открыто и честно, что Тэхён прокусывает губу, сдирая сухую кожу до крови. — Я не, — проглотив неуверенность, — хотел этого, Чимин. Клянусь… Чимин опускает глаза и немного наклоняет голову, смотрит между ними куда-то вниз, в район колен старшего и медленно кивает. — Но ты побоялся разорвать связь, — тихий голос еле долетает до Кима, хоть и стоит он всё так же близко. — Ты на что-то надеялся? Подумал, что эта связь сыграет тебе на руку, и ты что-то поимеешь с Чонов. Я ведь прав. Разочаруй меня хоть раз Тэхён, все мои худшие ожидания сбывались, — Чимин резко поднимает голову и впивается потемневшим взглядом в глаза старшего омеги, — но хоть раз разбей мои ожидания, разочаруй меня и скажи, что я не прав. Что ты не искал в этом выгоду. Скажи, ну же. Скажи! — Я запаниковал, растерялся, мне нужно было решать проблему с тобой, я не хотел довести до этого. Я бы…рассказал тебе, но я не могу… Тэхён с удивлением отмечает, что Чимин не дышал в этот миг, а после его слов вдруг слабо, но выдохнул. Отвёл взгляд и аккуратно, тихо выдохнул, а затем кивнул. — Отвези меня к Чонгуку, или я поеду на такси, — повторяет просьбу, и Тэхён обречённо кивает, сдаётся. Он первым разворачивается и ведёт к выходу, проходя мимо людей, а Чимин следит за его спиной, не видя ничего вокруг. Идёт попятам и старается сохранить внутри себя то самое установленное правило «не думать, не думать, не думать». Чимин украдкой замечает скованные движения старшего, когда тот помогает опустить чемодан в багажник, он ещё приметил его легко прихрамывающую походку, почти неуловимую, потому что он в редких случаях будто притапливает в себе боль и поддаётся лёгкой хромоте. Они садятся в салон и младший слегка косит взгляд в сторону Кима, наблюдает, изучает каждый миллиметр его кожи, но всё как обычно скрыто под несколькими слоями одежды. Он не спрашивает, уводит взгляд, достаёт телефон и смотрит на время: семь утра. Чонгук, должно быть, уже давно проснулся. У Чимина тяжелеют веки и обжигает ровно в груди, будто бы нечто там сейчас перевернулось и заставило тревоге пробраться выше, вдоль шеи, выше к голове и в висках опять лёгкое давление. Когда они только сворачивают на нужную улицу, Чимин просит остановиться и не доезжать до дома, они мягко останавливаются через один дом, неподалёку и он видит, что другой автомобиль отъезжает от знакомых ворот, а двери в дом вот-вот закрываются. — Подожди меня здесь, — Тэхёна удивляет просьба, он размыкает губы, чтобы что-то спросить, но тут же замирает, потому что Чимин уже выходит из машины и идёт в сторону дома. Провожая его фигуру взглядом, Тэхён хмурится, сжимает руль и заставляет себя сидеть на месте. Ворота приоткрыты, человек, что мгновением раньше здесь прошёл, даже не удосужился их захлопнуть, точно так же как и входную дверь в дом. Чимин останавливается в проходе на дорожке, прижимая раскрытую ладонь к холодному металлу, и ведёт взгляд к веранде. Из открытой двери тянется свет. Шаг. Один, два, три. Три низких ступеньки и нутро дома отзывается теплом, сгустком тишины и… пугающим запахом крови. Человек, вошедший в дом, останавливается на верхних ступеньках, ведущие на второй этаж. Медленно разворачивается, и Чимин открывает широко глаза. В спину дует прохлада с улиц, а в лицо ударяет кровавый оттенок с пожирающей тьмой. Чонгук возвышается, стоя на верхних ступеньках, лицо скрыто игрой теней, потому что наверху нет света, но прихожая освещена ярким теплом. Чимин бы и не заметил, если бы... Если бы Чонгук не сделал несколько медленных шагов вниз, к нему навстречу. Он ведь всегда идёт ему навстречу, а Чимин готов раскрыть объятья, но вместо этого он захлопывает дверь за собой, толкая её правой рукой, и они оба погружаются в тишину. В руках тонкая рукоятка биты, а на её конце тёмные сгустки чего-то омерзительного. И лицо: шея, скрытая высоким воротом, щеки, нос, скула, почти вся левая сторона в крови. Она будто бы здесь повсюду и осадком оседает в лёгких. А чёрные, безжизненные глаза отдают блеском верхнего света. Чимин чувствует привкус безумия. — Чья это кровь? — его голос звучит уверенно, но тихо. Чонгук уводит взгляд, приподнимает биту и разглядывает испачканное место, опускает её, всё ещё держа в руках, и переводит взгляд обратно на Чимина. Делает шаг за шагом вниз по ступеням, Пак не шевелится, стоит на месте, но в карих глазах нарастает напряжение, видно, как пухлые губы поджимаются и Чонгук останавливается, преодолев все ступени. Теперь они на одном уровне. — Чья это кровь? — каждое слово выделано с давлением. — Пак Сонтэ, — голос младшего отдаёт хрипотцой, вызывая неприятные мурашки. Чимин не видел его таким, он не узнает его больше. Сейчас с такого расстояния он видит, как странно дёргает плечом омега, как напряжены его мышцы и как без того тяжёлый взгляд обретает сталь. — Что ты сделал? — Гул в ушах и давление в висках нарастает, Чимин сжимает кулаки. Так, быстро он ещё не двигался, чтобы оказаться прямо перед носом Чона и впиться в эти глаза со всей яростью утопающего карего. Чёрный всегда смешивается со всеми цветами, обретая что-то другое, но этот чёрный так не умеет. Чонгук смотрит в ответ и мягко склоняет голову набок, ведёт взглядом по лицу старшего и возвращает внимание к его глазам. — Пытал его около шести часов, — когда тонкие губы говорят, Чимин смотрит на сухие кровавые пятна. — С удовольствием. Чимин сдавливает собственные губы и чувствует, как сердце окончательно проваливается вниз в пустоту. Так получалось всегда. Чимин разбивался и собирался вновь. Так получилось, что у него не было нормального детства, не было верного взросления. Не осталось веры и надежды. У него отобрали родителей. И отобрали его чувства. Всё, без остатка. Сонтэ – был его ненавистью, навязчивой тенью, страхом и местью. Он не знал, как должен был справиться, но он старался, боролся. И так получилось, что у него забрали последнее. Даже это. Из лёгких вырывается обрывистый выдох, Чимин отшатывается, будто бы теряя опору. Он действительно просил в своём сердце ещё хоть одно местечко. Он умолял тихо, не прося многого. Он хотел оставить это место для него. Для Чонгука. Он был готов принять его любым. Но что-то с надрывом ломается внутри. Рёбра трещат, а сознание накрывает так резко, что нет сил остановиться и подумать. Его шаг назад, нарастающее странное чувство и желание сбежать, а в глазах Чонгука лишь темнеет, затем слышен глухой удар упавшей биты об пол. Чонгук срывается следом, хватает Чимина за руку, чуть не вывернув ее, потому что старший взбрыкнул, попытался вырваться. Ловко перехватывая его поперёк талии, резко дёргает на себя и сдавив предплечья, вдавливает в стену в коридоре, вглядываясь в потемневший карий. — Отпусти, — шипит разъярённым зверем, обжигая горячим дыханием, цепляясь пальцами в края куртки и пачкая руки в чужой крови. — Отпусти! — Чимин кричит, с ужасом отдирая руки от куртки и вновь упираясь кулаками в грудь Чона. — Ты не имел права! Ты не должен был так поступать, Чонгук! Это было моё! Моё! — Ты бы не смог, — шёпот где-то на периферии. Чонгук держит крепко, Чимин и не подозревал, что в его теле столько физической силы, он ударяет его по плечам, чувствуя кровь повсюду. Толкается в чужую ногу, но младший ловко перестраивается, блокируя любой удар. — Ты бы не смог, Чимин. Не смог, жил бы в постоянном страхе. Я нарушил правило…иначе было никак. — Я не просил тебя об этом! — кричит, бросается ядом в чужие губы, совершенно не слыша младшего, выгибаясь и толкаясь всей массой тела от стены, наконец-то отдирая от себя цепкие пальцы. Они оба замирают друг напротив друга, и Чимин видит ядовитую ухмылку на губах Чонгука. — Не ты ли говорил о смерти, когда впервые пришёл ко мне сюда? Не ты ли метался в выборе, как лучше? — напряжение Чона выдаёт лишь слегка отяжелевшее дыхание, а голос остаётся спокойным. — А ты решил сделать выбор за меня? Я говорил тебе, не решай за других! Ты ведь всё это, — он размахивает руками в стороны, чувствуя, как ладони стягивает от влажных следов, — спланировал? Ты всё знал, да? Решил отомстить?! — Что ты несёшь? — Чонгук перестраивается, перенося тяжесть веса на другую ногу, хмурится и почти цедит слова, сжимая кулаки. — Каждое твоё действие, ты планируешь, — Чимин отстраняется на шаг назад, лихорадочно обтирая ладони об собственную куртку, оставляя кровавые мазки, отчего его ещё больше трясёт. Он резко вскидывает голову и смотрит на младшего, — Пока я летел сюда, пока листал все эти новости, у меня было время подумать! Ты ведь давно уже знаешь, почему я был с тобой?! Ты держал всех на поводке! Сначала Кёнсу, потом Тэхён, Сокджин, Намджун и Сонтэ. Ты держал их всех под контролем! Давай, скажи, что я не прав! Скажи, что я не прав! Просьба срывается как мольба, Чимин хочет услышать хоть что-то, но Чонгук не из тех, кто говорит много. Он убивает или оживляет ими, а сейчас такое чувство, что он готов убить. — Ты знал…ты всё знал, — сцепив зубы, Чимин пытается втянуть носом воздух, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. Вся выдержка, все мысли, всё это кануло в одну секунду. Он чувствует, как теряет над собой контроль. — Это был твой план? Отомстить мне за моё предательство? Почему ты молчишь?! Скажи! Скажи! Чимин шагает вперёд и толкает Чона в грудь, младший упирается спиной в стену и прикрывает веки, его губы размыкаются. — Ты даже не можешь вынести кровь на своих ладонях, — вдруг отвечает омега, открывая глаза, и Чимин, качая головой, смотрит в эту безразличную тьму. Чонгук неожиданно отталкивается от стены, хватает Пака за ворот куртки и с силой толкает его к той же стене, у которой был, резко разворачиваясь. С груди старшего выбивает весь воздух, а в карих ореолах разрастается раздражение и злоба. — Да, я знал, что ты пытаешься сделать. И я мщу не так, Чимин, ты даже не представляешь, на что я могу быть способен. — Что ты сделал с ним? — чуть ли не рычит Чимин, буквально вгрызаясь ногтями в тонкие кисти, найдя оголённую кожу между рукавами куртки и перчатками. — Биту видел? — Чонгук вздёргивает Пака за одежду, перехватывает его подбородок и резко разворачивает голову в сторону, заставляя посмотреть туда к лестнице, где осталось лежать доказательство. Он медленно и близко приближается к его уху, опаляя горячим дыханием, вкладывая в каждое слово напор и неприкрытое удовлетворение. — Я размозжил его голову в кашу, а перед этим смотрел, как его насилуют, раз за разом, как он это делал с твоим папой, и спрашивал у него: нравится ли ему? А он скулил, испражнялся со всех своих дырок от бессилия, в конце концов, просто сдох в собственном дерьме. Вот что я сделал с ним, а что бы сделал ты? Жил бы в страхе, боролся с собственными демонами и каждый раз оборачивался по сторонам в поисках этого ничтожества. Ведь так, Чимин? Пак жмурится, чувствует всем телом чужое давление, с ужасом, осознавая, под каким же сейчас кайфом Чонгук, с каким извращённым удовольствием он говорит об убийстве. Так дальше не может продолжаться. Такому человеку, как Чонгук категорически нельзя даже на запах ощущать смерть. Чимин мог догадываться сотни раз, перед ним было уже одно доказательство из дневника Юнги, но он был так сильно обманут образом Чонгука, что хочется сжаться и прикусить собственный язык. — Ты должен быть мне благодарен за эту услугу, — голос Чонгука звучит откуда-то из груди, разбивая Чимина с каждым словом лишь сильнее, пока грубый запах лайма просачивается между ними, заставляя замереть на месте. — Я знал всё с самого начала, но я не смел сделать плохо тебе. Ты был для меня неприкосновенным. Это всё для тебя, а ты обвиняешь меня в этой ерунде? Если бы я хотел отомстить, мы бы не оказались здесь с тобой. — Рука Чона перебирается с подбородка на горло Пака и сжимает довольно крепко, тот сразу же поворачивается к нему, отравляя ненавистью в глазах. А Чонгуку вдруг так невыносимо жарко от этого взгляда, что конечности сводит. Корень языка колет в несказанных словах и нарастающих чувствах в груди, при виде этих глаз. — Мне просто нужно было, чтобы ты был рядом, чтобы никто не мешал. А они все мешали, Чимин. Я старался, как мог. Я сдерживался как мог. Все эти слова не то. Чонгук слегка хмурится, понимая, что не такое он хотел сказать. А когда видит скопившуюся¸ влагу на глазах старшего, поджимает губы, прижимая Пака сильнее к стене, не позволяя вывернуться. Выдерживает крепкие руки и попытку вырваться. Ему кажется, что если он сейчас его отпустит, то всё вмиг исчезнет. Его состояние похоже на нездоровый аффект, ведь он бы никогда прежде не смел делать Паку так больно физически. — Я хотел оставить место для тебя, — хрипло отзывается Чимин и Чонгук чувствует, как где-то внизу него, плавно перебираясь вверх, зарождается странная тревога, нет, почти ужас. — Я ошибся, в который раз, но в этот раз почему-то так больно. Я не жалел тебя. Я понимал тебя. Я хотел, чтобы ты смог почувствовать то же, что я к тебе. Я молился, чтобы ты понял хоть что-то…я хотел видеть твои чувства. Хотел их, несмотря на чувство вины перед тобой за то, что я пытался сделать. Иногда, мне казалось, что они взаимны…но ты просто играл…я думал, что твои слова — это отражение твоих чувств ко мне… Я так хотел в это верить, Чонгук, — по щекам ползут слёзы, пальцы скребут покрасневшую кожу на руках. — Я такой идиот…ты так сильно разбил моё сердце, что я сейчас буквально сдохну, хах, — на пухлых губах проскальзывает вялая улыбка, и осознание слов Юнги бьёт так сильно под дых, что он закашливается. А Чонгук отшатывается от него как от прокажённого. Чимин поднимает застеленные глаза слезами на него, прижимая ладонь к покрасневшему горлу. — Я пытался найти себе оправдание, думал, как попросить у тебя прощения, — дрожащие губы снова улыбаются, а Чонгук напрягается всем своим естеством, его вдруг передёргивает, ему хочется зажать уши и не слышать. Не слышать всех этих слов. Но Чимин говорил, погребая его под тяжестью слов. — Я почти был готов, хотел вернуться сюда и сказать, что как-то мне без тебя паршиво, на свой страх и риск признаться, хотя уже знал, что ты в курсе. Но ты не делал ничего, поэтому я подумал, что могу попытаться. Я, знаешь, не очень-то и влюбчивый, ранимый да, чувствительный ещё, но не влюбчивый. Поэтому признаться было бы тяжело. Я и подумать не мог, что сказки бывают реальными, а любовь к чудовищу так возможна и так близка. Чонгук будто проваливается. Лёд под ногами трескается с оглушительным звуком, и его окунает в ледяную воду, всё вокруг заглушает разрушительное давление воды и сковывающего холода. Чимин видит, как немеет младший омега, видит, как расширяются глаза, как слабо, но размыкаются тонкие губы, а в непроглядной бездне глаз — ужас. Говорят, глаза — отражение души человека. Чимин понимает, что делает сейчас. Он разламывает стену между ними, ударяя в Чонгука худшим и непризнанным чувством. Он ударяет в него слабостью, от которой младшего может переломать. Он давно заметил, что страшит Чонгука, давно понял, чем он заклеймён для своей семьи, и использует это вдвойне. Он осознанно идёт на этот шаг, потому что сил терпеть больше нет. Он понимает, что слов уже не забрать, но эмоции в груди так много, что они нескоро утихнут. И может быть, гораздо позже, он поймёт, что имел в виду Чонгук, ведь все его действия и слова имели свой смысл, просто он не умеет его доносить до людей вокруг себя. У Чимина просто нет ресурсов, чтобы сейчас разобраться. Его глушит боль, чувство преданности и внезапной опустошённости внутри. — Ты не должен был этого делать, Чонгук, — шепчет старший омега, выпрямляясь у стены. — С тобой я справлялся со всем этим. Но сейчас ты обесценил всё, что я пережил и ради чего жил после смерти папы. Ведь другой цели у меня не было. Был Сонтэ и ненависть к нему, я бы справился, потому что ты был рядом, но ты всё испортил. Ты лишил меня всего в одночасье… Так больше не может продолжаться, это нужно закончить... Прости... Чимин срывается со своего места, распахивает дверь и выбегает наружу, чувствуя, как буквально горит и как тяжелеют ноги, как разбухает гной в груди, вот-вот взорвётся рваной раной, и он захлебнётся. Ему буквально выламывает грудь от горячих чувств, и ему всё ещё страшно оставлять Чонгука в этом доме одного. Ему почему-то так невыносимо и страшно, что он резко замирает и пошатывается, он бы упал, но успевает ладонью мазнуть по холодному капоту машины. Тэхён стремительно выходит к нему, сжимает плечи, присаживается и с ужасом заглядывает в лицо, мечется взглядом по запачканным рукам, испачканной кровью шее. — Чимин, что? Что? — Тэхён даже вопроса сформулировать не может, потому что Чимин чуть ли не падает на колени, шарит ладонью по машине и выдавливает из себя слова. — Поехали… поехали… сейчас, — Ким рывком выпрямляет подкосившего парня, помогает ему сесть в машину и бегом, несмотря на дискомфорт, возвращается на своё место, заводит машину, бросая взгляд на младшего. А Чимин сгибается пополам, он прижимает кулаки к лицу на коленях и пытается дышать через рот с надрывным дыханием. Тэхён меняет передачу, давит на педаль и выкручивает руль, бегло осмотревшись по сторонам. Тяжёлый удар сердца в груди. Чонгука одолевает дрожь во всём теле, кожа становится холодной. Взгляд смотрит на пустое место у стены. Чужие слова расцветают ядовитым плющом. Не чувствовать. Чон разворачивается, тянет с рук перчатки, бросает их под ноги и проходит немного вперёд. Нельзя. Смотрит куда-то перед собой. Лихорадка внутри него наконец-то взрывается, и он падает на пол, больно ударяясь коленями, упирается ладонями перед собой в пол и медленно поднимает глаза, видит первые ступеньки на второй этаж и биту. Не чувствовать. Видит мебель в гостиной и затем опускает взгляд, смотря в пол между ладонями. Со рта вырывается первый рваный вздох, потому что в груди вдруг сильнее тяжелеет. Он не может вдохнуть полной грудью, организм в тревоге, накрывает неконтролируемо. В ушах стоит звон, нарастающий, оглушающий. Нельзя! Ему с болью выкручивает мышцы, пульсирует, посылает в центр тела импульсы, предупреждает и наконец-то долгожданный жар в центре живота, вверх к немому сердцу. Отяжеляющее чувство потери. Чонгук отдирает ладонь от пола, тянется к своему лицу, не успевая поднести ближе. Он не чувствует пальцев, они онемели, а на ладонь падают первые, влажные капли. Такие крошечные и будто бы в самом деле горячие. Отяжеляющее чувство страха. Он касается влажных щёк, прижимает дрожащую руку ко рту и зажмуривается. Слёзы. В последний раз это было в далёком детстве, когда его влюблённый взгляд был обращён на Суро, когда мягкие ладони тянулись к пустоте. Когда детское сердце обиженно сжималось, но любило со всей страстью. Когда что-то щёлкнуло в голове, и он запретил себе плакать. Когда он утонул в своих красках, воздвигая стену между собой теперешним и того себя из далёкого детства. Засохшие куски отваливались, но он упорно наносил новые, не смея смотреть туда. Не смея подпускать к себе протянутые ладони своего отражения. Лишь насмехался над своей слабостью, превращаясь в то чудовище, что сидело в нём и скалилось каждый раз. Отяжеляющее чувство одиночества. А глаза его маленькой копии смотрели на него, умоляли, тянулись, губы кричали. Но Чонгук справлялся, глушил, топил все чувства в собственном болоте, нанося ещё больший урон. Пока его отражение до кровавых разводов пробивалось и царапалось к нему навстречу, он отворачивался и не принимал его чувств отгораживаясь. Потому что понимал: он не справится. Он не умел просить помощи, потому что его любовь в образе отца отвернулась от него с пренебрежительным оскалом отвращения, где эхом разносились его слова «Чудовище, дьявол, отродье…». Разъедающее чувство душевной боли. Чонгук падает, ударяясь лбом в пол, пока слёзы градом льются и разбиваются об пол. Ногти царапают гладкую поверхность ламината. Образ Чимина красной вспышкой вспарывает все его оголённые нервы. Любовь. Его тянуло к этому образу со сцены, его тянуло на этот голос, его тянуло на знакомый аромат сандала из далёкого детства, где он впервые, на короткий миг почувствовал человеческое тепло, которое ему не давали. Чонгук сделал себя эгоистом по отношению к другим, по отношению к себе. Его тянуло к этому телу, коже, он не замечал ничего внутри себя, потому что не умел, не знал, как с этим справиться. Разъедающее чувство любви. Но тело реагировало всегда: физическое удовольствие и тепло перекрывало всё, что было внутри него. Он упорно отворачивался. И сейчас, когда стена пошла трещинами, он слышит собственный крик из глубины. Чонгук зажимает уши, валится набок и сжимается в позу эмбриона. Протянуть рук в ответ нет сил, закричать и умолять нет сил. Грудь сдавливает, выкручивает и оттуда что-то вырывается с надрывом. Он хватается за живот и жмурится, сдавленно выдыхает и пытается перебороть своё катастрофическое состояние. Он вот-вот отключится от этого мира. Потому что боль повсюду, ему кажется, что даже у корней волос болит. — Не уходи, — шепчет в собственном безумии, когда перед глазами расплывается обзор на кухню. — Не бросай меня… Чимин… Горькие и горячие слёзы не прекращаются, Чонгук сам срывается на крик, сжимаясь всем телом. Лиман ещё у ворот чувствует, что что-то не так, быстро раскрыв их, он замечает раскрытую нараспашку входную дверь и Чона на полу, затем раздаётся его крик. Мужчина срывается со всех ног в дом, падая на пол рядом с омегой, пытается дотронуться, сгрести в своих руках, прижимая к себе с силой, обнимает, укладывая ладонь на голову и уткнувшись в тёмные пряди, тихо, твёрдо, по заученной методике пытается дозваться мальчишки: — Чонгук, всё хорошо, ты не один, — позабытая формальность и теплота в голосе. Твёрдость голоса, лучшее, что он может сейчас. — Чонгук, слушай мой голос. Я тут. Рядом. Я рядом. Лиман перехватывает дрожащую ладонь у уха, разжимает кулак и держит своей горячей ладонью. — Вот моя рука, сожми её. Я здесь, — рваный стон, но холодные пальцы вяло, но сжимают его ладонь. — Вот так, молодец. Ты такой молодец, Чонгук. Чувствуешь, ты здесь. В своём доме. Ты в безопасности. Давай сделаем вдох вместе? — мужчина тянет руку омеги к своей груди, прижимает крепко ровно в том месте, где у него сейчас бьётся беспокойное сердце. — Сконцентрируйся, ты сможешь. Вот так, вдох, — Лиман набирает воздуха в лёгкие, и Чонгук почти повторяет, разлепляя влажные веки, смотрит перед собой стеклянным взглядом. — Теперь медленно выдох, вместе, — младший повторяет, выдыхая через рот неровно, но выдыхает. — Ты молодец. Давай посчитаем вместе. У тебя получится. Давай… — Один, — синхронно, Чонгук отзывчиво и тихо выдавливает из себя слово. — Два, — повторяет под низкий голос мужчины, и тиски в теле медленно расслабляются. — Три, — шёпот и судорожный вздох, пока тело бьёт остаточная лихорадка. — Посмотри на меня, — шепчет Лиман, медленно отпуская чужую ладонь и поддев влажную щеку, мягко наклоняет голову назад, попутно убирая влажные волосы со лба. Чёрные зрачки медленно двигаются и цепляются за его лицо, Лиман уже такому результату рад. — Молодец, видишь, ты не один. Всё хорошо, дыши. — Повторяя слова, удерживая мальчишку на себе, он аккуратно разглаживает волосы, касается лба и затем аккуратно вытирает мокрые щёки. Прекрасно понимая, откуда кровь, но не совсем понимая, почему Чонгука накрыла паническая атака. Он не видел, чтобы омега когда-либо плакал, и лишь дважды ему приходилось его выводить из этого состояния. Чонгук чувствует тепло, видит серый, размытый образ и не с первого раза, но узнаёт человека. Ладонь на животе сжимается, молния на куртке неприятно впивается в кожу. Он тянет руку к лицу Лимана, касается горячей кожи где-то под подбородком, ощущая лёгкую щетину. — Я устал… — хрупкий, сломанный голос. Лимана это пугает. Поджимает губы, прижимая омегу к себе ближе, крепче, стараясь удержать в сознании. — Я знаю, Чонгук. Знаю, как ты устал, — горячий шёпот опаляет щеку, и Чонгук медленно моргает. — У меня… не хватает сил это прекратить…может быть, у него хватит, — слова даются тяжело, устало. — Я могу всё сделать, — Лиман укладывает раскрытую ладонь на грудь Чонгука, и тот медленно качает головой. — Ты нужен будешь Хосоку, — Чонгук поворачивает тяжело голову в изгибе рук мужчины и смотрит куда-то в пустоту, опустив ослабевшие руки. — Я ошибся. Нарушил правила. Я ошибся. Лиман закрывает глаза, и его разъедает сочувствие к этому мальчику. Так, сильно разъедает, что он вдруг не знает, куда деть себя от беспокойства. — Я так устал… Лиман кусает губы и прижимается лбом к виску омеги, а тот прикрывает глаза. Из уголков вновь сочатся слёзы. — Так, холодно… — вяло отзывается Чонгук. — Мне очень холодно. Лиман подхватывает мальчишку крепче, другой рукой подхватывает под коленями и поднимается на ноги. Тихий скрип лестницы и спасительный полумрак мягко стелется на глаза Чонгука, он смотрит за размытыми тенями стен в темноте. Мужчина заносит его в спальню, мягко со всей бережностью, на которую он не имел права, укладывает омегу на постель. Снимает обувь и затем мягко приподнимает, стягивая с безвольного и ослабевшего тела куртку, всё остальное не трогает, о чистоте постельного он подумает потом. Уложив его на подушки, укрывает одеялом и присаживается рядом, касаясь ладонью холодного лба. — Лиман? — такого надтреснутого и слабого голоса он не слышал никогда, и ему не по себе. Что могло произойти в его отсутствие? Если бы он успел приехать раньше, получилось бы избежать этого? — Да? — отзывается он. — Расскажи о своём супруге и сыне. Странная просьба, Чонгук и так всё прекрасно знает о его семье, почему вдруг задался таким вопросом? — Мой Доюн работает всё там же в детском саду, а Тэо заканчивает первый курс… — Нет, — прерывает мужчину и ткань подушки шуршит, когда Чонгук поворачивает голову в его сторону. — Что ты чувствуешь, когда думаешь о них? Подобный вопрос заставляет мужчину удивлённо расширить глаза. — Ну это… Это похоже, — Лиман на мгновение теряется, затем в груди обрастает приятное и привычное чувство, но он помнит, что Чонгук всё связывает с окружающим, поэтому приходится воспользоваться образами, — на мягкую, тёплую постель. А ещё напоминает дом, в тёплом свете ламп под потолком и только что испечённой выпечке. Когда стены дома наполняются этим запахом, а объятья человека погружают в теплоту, а поцелуй супруга вызывает приятную тяжесть в груди. Тихие разговоры сына на кухне или его громкий заливистый смех, похож на мурашки по всему телу. Это защита, когда возвращаешься домой и тебя встречают любимые люди, там ты забываешь обо всём, оставляя внешний мир за входными дверями. Чонгук слушает внимательно, переломанное внутри нутро вызывает всё ещё болезненные спазмы, но образы так мягко стелятся в его голове. Расчётливое сопоставление, но какое есть. Этот дом для него убежище от холодного детства, запах красок усыпляет и убаюкивает лучше нафантазированных мечт из детства, а присутствие нового человека в его жизни маячит тёплым сгустком того самого тёплого света ламп под потолком. А его объятья оказались спасительным наркотиком. Его тёплое тело под боком в этой постели похоже на эту самую мягкость. Его голос в долгих разговорах вызывали послушные мурашки каждый чёртов раз. Почему он так и не спросил у себя, что это такое? Почему так усердно прятал? А Суро? На губах сгорает имя его папы. Растворяется. Шипит в кислоте и срывается далеко-далеко вниз. С губ Чонгука срывается всхлип, Лиман вздрагивает, он боится очередного приступа, рука дёргается к карману, где лежит телефон, но крепкие, ледяные пальцы сжимают его руку, и он поднимает взгляд на мальчишку. Глаза привыкли к темноте, и он отчётливо видит, как жмурится омега. — Что мне сделать? — мужчина склоняется над ним, прижимая свободную руку ко лбу. Но ответа не последовало, Чонгук сдавленно мычит, и Лиман понимает, его снова накрыли слёзы и подступает очередная истерика. Ужас сжимает горло, мужчина всё же тянется к телефону, дрожащей рукой пытается найти контакт доктора, другого, не их семейного. Уже позабытого в этой семье, потому что Чонгук избегал его как огня. — Господин Им, приезжайте срочно, умоляю, скорее! На том конце даже не успевают ответить, когда звучат слова Лимана, звонок сбрасывают. Он возвращает всё своё внимание к омеге, но уже никакие слова не действуют, когда дыхание загнанное, сбивается с ритма и Чонгук хватается за грудь, сжимая свитер в кулак. Лиман включает светильник у постели и отмечает болезненную бледность и испарину, мальчишка измучен, его буквально подкидывает в постели от боли. Лиман с ужасом отмечает, что такие спазмы буквально похожи на ломку, когда всё в теле отзывается болью. Но Чонгук не был наркоманом, он и подумать не мог, что тело может одолеть такая метаморфоза из-за его психологических проблем. Он бы никогда не смел предположить, что так бывает. В памяти отдалённо всплывают слова психиатра: «Вопрос времени, когда сработает триггер. Ему необходима помощь, убедите его в этом! Я бессилен сейчас!». Но в этом убеждений Лиман не справился, Хосок тоже. Чонгук был глух и нем все эти года. Сейчас он мог просто быть рядом, говорить, пытаться отвлечь на свою речь и держать сводящих в судорогах хрупкое тело и разрывать себе сердце от надломанных рыданий. Отяжеляющее чувство тоски и Чонгук от усталости стонет. Его сознание окончательно уплывает от него, поглощающая обида на Суро разрушает его окончательно, а уход Чимина выбивает весь дух. Он ведь и правда совсем без него не сможет, Хосок говорил, он предупреждал, что его жадность и эгоизм ничем хорошим не выйдет. Он будто бы уже заведомо знал, что Чонгук споткнётся на этом чувстве и расшибёт себе лоб в кровь. Знал, потому что сам варился в этих чувствах, и Хосок знал, что для такого человека, как его брат такие чувства могут оказаться губительными, непонятными и неожиданными. Хосок справлялся, потому что был нормальным, а Чонгук не выносит, потому что ненормальный. Эта тупая истина бьёт набатом по ушам, голове и душе. Бьёт наотмашь и не даёт продохнуть. Он открыл ящик Пандоры, когда посмел своему сердцу вновь почувствовать и услышать грубую правду. И всё позабытое хлынуло на него, как Девятый вал, и теперь он захлёбывается, обжигая лёгкие. Обида на Суро никуда не делась, щемящая тоска по нему никуда не делась, дурная тяга к признанию родителя никуда не делась. Вместо этого расцвело другое и к другому человеку. Сбитая постель мнётся под его телом и скручивается во влажных ладонях. Это похоже на болезненное рождение, схватки души в попытке выплюнуть из своего нутра все чувства разом. Чонгуку кажется, что он на костре, испуганный взгляд цепляется за полог постели, а губы в лихорадке шепчут: «Хватит…» на повторе без передышки, в лихорадке. Он так истерзан собой же, что горечь вырывается из него толчками. Там, где-то очень далеко, рождается осознание. Вот так родилась его хромая любовь, через хруст костей и с прорванным ростком его мягкой Аглии. Комната наполняется ею, и внутренняя омега корчится в испуге, прижимаясь к своему носителю. Чонгук слышит её, слышит себя и принимает. Его хрупкое отражение по ту сторону треснувшей стены тянет руки в мольбе, образ накладывается в воспалённом сознаний на образ написанной картины. Чимин как-то спрашивал, о чём думал Чонгук, когда писал её. Так вот, о чём же? Чувства обостряются в несколько раз, потому что природа приказывает подчиниться, прорывая все его установленные блоки, заставляя чувствовать сердцем. Удары в груди усиливаются, ускоряются, и приходится хватать воздух ртом. Лиман чуть ли не с ума сходит, нависая над омегой, прижимая его к постели. Аглия дразнит его рецепторы, он старается выдержать это давление, она будто бы мечется в поисках кого-то конкретного, и каждый раз натыкается на мужчину, заставляя того покрыться предательскими мурашками. Быстрые шаги по лестнице бьют по слуху, он резко поворачивает голову в сторону двери. Ему казалось, что прошла вечность в ожидании. — Быстрее! — кричит он, его всего передёргивает от пробившегося сладкого аромата, а нутро альфы скукоживается в предательском восхищении. Пальцы на теле Чона впиваются сильнее, и желание становится совсем невыносимым, приходится сжать зубы и раздражённо прорычать. Доктор вбегает в комнату, на первых парах судорожно вздохнув от наполненного воздуха, за ним оказывается Хосок, на Чоне лица нет от накрывающего его ужаса увиденной картины перед собой. Он тут же вцепляется взглядом в Лимана, будто бы позволяя себе мысль, что виной всему мужчина. Доктор быстро обходит постель, с шумом раскрывает подготовленный чемоданчик, хватая шприц с успокоительным и снотворным. — Я сам, — сухо отзывается Хосок, перехватывая Чонгука в лихорадке за плечи, и смотрит на Лимана, — тебе лучше выйти. Лиман облегчённо отстраняется, слезая с постели и отшатываясь, делает несколько шагов назад. Им быстро закатывает рукав взмокшей ткани свитера на Чонгуке, заставляя кожу покраснеть от грубого трения ткани об кожу, и одним уверенным жестом вгоняет тонкую иглу точно в вену, пока Хосок всем весом прижимает мальчишку, обездвиживая его. Лиман выходит из спальни, хватаясь за дверной проём, бегом спускает по лестнице и уже в гостиной делает первый глубокий вдох. Помутнение от запаха омеги медленно, но отступает. Хосок чувствует неожиданно крепкую хватку на своём плече и быстро уводит взгляд с доктора на брата. Чонгук смотрит на него прожигающей тьмой. Хочет что-то сказать, но губы совсем не слушаются. А затем глаза медленно моргают, проходит ещё одна долгая минута, прежде воспалённые веки брата всё тяжелее и тяжелее открываются, а рука безвольно падает на постель. — Я останусь с ним, — доктор закрывает чемоданчик и касается спины мужчины. — Вам нужно отсюда выйти, его аромат всё ещё сильный. Хосок ничего не отвечает, отпускает Чонгука и убирает колено с кровати. Разворачивается и выходит из спальни. Внизу на кухне со стаканом воды стоит Лиман, он опирается одной рукой в стол с прикрытыми глазами. Хосок бегло изучает пространство и наконец-то замечает брошенные перчатки в коридоре и биту у лестницы. — Что произошло? — взгляд повисает на засохшем пятне крови. — Когда я пришёл, господин лежал на полу, у него была паническая атака, — хрипло отзывается мужчина, ставит стакан на стол и разворачивается всем корпусом к альфе. — Я смог его успокоить. Всё вроде бы нормализовалось, я уложил его в постель, и потом это снова началось. И я понял, что не справлюсь. Я был вынужден позвонить именно Сону. Это была не физиология, что-то с ним произошло до моего прихода. Хосок кивает сам себе и поднимает глаза на Лимана. — А это что? — Господин навещал Сонтэ, — он сглатывает скопившийся комок в горле, когда Хосок медленно подходит к нему и останавливается в одном шаге. — Ты позволил ему? — А когда-то получалось не позволять? — Лиман понимает свою дерзость, поэтому смотрит в ответ на Чона и плотно смыкает губы. — Я пытался, господин Чон. Виноват. Мужчина делает покорный поклон головы, сцепляя перед собой пальцы. Хосок молчит, тяжёлая тишина повисает над ними, как грозовая туча. — Что с Сонтэ? — Хосок хмурится, предчувствуя худшее. — Мёртв. Сухой ответ Лимана, и Чон обессиленно закрывает глаза, кажется даже его плечи опускаются, и всё напряжение схлынуло от чувства отчаянья. — Почему я всё узнаю последним? — Хосок разворачивается и упирается двумя руками в поверхность стола. — Это мой брат, почему я даже таких вещей не имею права знать. Почему вы все так беспрекословно слушаетесь только его? Я знаю, что он глава семьи, понимаю это, но почему даже такие вещи он прячет от меня, почему, вы все такие послушные и молчаливые? — Я нарушу это правило, расскажу, но поклянитесь, что Чонгук никогда об этом не узнает. Голос Лимана выдёргивает Чона из кумара мыслей, потому что он уже перестал верить в такую возможность. Он вздрагивает, медленно поворачивает голову к мужчине и не верит в услышанное. — Клянусь, — ответ слетает с его губ быстрее мыслей. — Никогда господин Чон. Вы знаете, своего брата, поэтому никогда и ни при каких обстоятельствах. — Никогда, — вторит Хосок, выпрямляясь, но почему-то продолжая упираться в стол, потому что предчувствие подсказывает: правда ему не понравится. — Вы же знаете, что большая часть вашей охраны состоит из китайцев, никому из них не позволено учить или знать наш язык, кроме их главаря. И все эти ребята состоят лишь из преступников, но чётко следуют своему кодексу, сформированному как в стае. Нарушение кодекса – смерть. Чжоу Шуан держит их в ежовых рукавицах, всецело отдаваясь службе. Такую преданность нужно было ещё поискать, и все ребята, несмотря на своё прошлое, нашли в этой службе свою цель и идею. И в такой стае всегда требуется доказывать своё главенство, у вашего отца это получалось просто силой его природы как альфы, — Лиман делает небольшую остановку, нервно облизывая губы, чтобы продолжить. — Чон Хонджин не собирался спешить и вводить Вас в бизнес настолько глубоко, он начал с вашего брата, пока Вы были в разъездах и созданий своего бизнеса. Да, он возложил непосильную ношу на плечи пятнадцатилетнего мальчишки и к тому же омеги. Он не начал с того, что познакомил со всеми гранями бизнеса, он начал именно с охраны, потому что беспрекословная преданность людей, уважение и страх перед лидером – самый важный и значимый аспект. Так считал Чон Хонджин. Он бросил вашего брата к ним, как кусок мяса в преддверии течки, но люди и сам Чжоу знали его ещё крохой, для них это было дикостью. Это было впервые, когда они осмелились замешкаться и не рванули по первому приказу своего господина. Я был там и видел всё собственными глазами. Ваш отец был готов отдать собственного ребёнка на растерзание со словами: «Убьёшь главаря, и они тебя признают». Слово в слово. Шуан и глазом бы не моргнул, расправился бы, но трогать детей и слабых было не по его правилам. Он собственноручно вложил оружие в руки Чонгука и склонился на колени, хоть и понимал, сколь это ужасно. Чон Хонджин тогда посмеялся и сказал, что у его сына силёнок не хватит даже для такого. Что он не способен удержать власть, будучи простым, слабым омегой. И тогда оружие было направлено на вашего отца, а в глазах мальчишки я тогда впервые увидел то самое безразличие, которое в нём хранится по сей день. Выстрел прозвучал быстрее, чем мы все успели что-то сообразить. Повезло лишь то, что Чонгук не был обучен владению оружием, он лишь ранил вашего отца. И он бы выстрелил во второй и третий раз с хладнокровным выражением на лице, но Шуан успел вырвать пистолет. А Чонгук тогда сказал с таким холодом, что меня передёргивает до сих пор. Он сказал, что если лидера нужно убить, тогда ему стоит научиться. Поэтому они беспрекословно слушаются его, и я тоже. Наша задача — слышать и выполнять, ничего больше. Хосок бросило в жар, на протяжении всего монолога под кожей шевелился ужас. Даже отец оказался так жесток к его брату. Почему всё складывалось именно так? Лиман видит, как в глазах альфы копится горечь и разочарование, а в нём самом образуется стыд. Потому что он хранит ещё сотни секретов, и один из них касается второго родителя Хосока, которого Чонгук так жестоко лишил жизни. Омега кипел от ненависти и желания отомстить. Он словно стервятник кружил вокруг второго родителя Хосока, выжидал момент и ударил вдвойне. Убив и омегу, и почти сформированную новую жизнь. В нём было так много ненависти и безразличия к чужим чувствам, что когда его ударяли один раз, он бил насмерть. — Я прошу Вас, ни при каких обстоятельствах, ваш брат не должен узнать об этом разговоре. Я признался Вам лишь из уважения. Хосок молча кивает, вдруг опускается на корточки, держась руками за края стола, и тяжело выдыхает через рот. Разочарование родителем совсем перекрывает все чувства внутри него. — Я не упомяну этого разговора, обещаю, — кивает Чон, и упирается головой в шкафчик. — Мне стыдно и мне так жаль. — Прошлого не воротишь. Поэтому ваш брат об этом каждый раз напоминает. Незачем туда возвращаться, потому что может произойти подобное, как сегодня, — Лиман внешне остаётся беспристрастным, как и подобает прислуге. — И что-то мне подсказывает, что после этого приступа у Сону есть шанс достучаться до него. — Думаешь? — шёпотом спрашивает альфа, почти не надеясь на это. — Уверен, кто-то или что-то заставило его почувствовать и принять это в себе. Он спрашивал меня о чувствах к моей семье, впервые. Хосок медленно выпрямляется и смотрит на мужчину. — О чувствах? — Да, господин. Он буквально спрашивал о любви в семье. Видимо, это и побудило в нём очередной приступ. Я виноват, не думал, что это так ранит его. Хосок чувствует надежду. Слабую, но надежду. Будто бы его брат сделал крошечный, неуверенный шаг навстречу свету и Хосок боится, что не поймает его. И ему хочется узнать кто или что выдернуло Чонгука на поверхность.