Портрет Дракона

Я научусь любить себя всецело,

И в тишине своей себя встречать.

Я разобью оковы с содранными руками в кровь.

Я научусь.

Я разобьюсь.

Застилающая глаза пелена и мерный стук в груди. Пока Тэхён увозит его в другой конец улицы, Чимин, уткнувшись в кулаки на коленях, пытается остановить разрушающую его изнутри злость, раздражение, обиду. Он пытается выхватить в оглушающей какофонии мыслей хоть каплю оправдания, малейшую деталь, которую мог упустить при ссоре с Чонгуком. Но не находит ничего, потому что собственные чувства оглушают похуже любого крика. Внезапно все его старания, муки стали такими никчёмными и стёрлись вместе со смертью Сонтэ. Будто бы кто-то выключил ему свет. И теперь Чимин в этой тьме пытается найти выход. Будто бы он делал всё правильно и в то же время неправильно. Его тошнит от себя и от своих метаний. Его тошнит от всего и от ничего. Воротит от несправедливости. Он хочет устроить пожар. Масштабный. Чтобы сгорела столица и все близлежащие города. Он хочет, чтобы всё горело-горело-горело. Он хочет стереть странный смех в голове, хочет забыть голос, что эхом бьёт по черепу изнутри. Внезапно мерный стук в груди убаюкивает, слёзы высыхают, и он медленно разгибается, чувствуя дискомфорт в пояснице. Тэхён кидает на него взгляд и наконец-то паркуется во дворе. Он первым выходит из машины, открывает дверь Чимину и, подхватив под руку, помогает выйти. Они проходят в дом, и Чимин ощущает знакомый аромат привычных, почти позабытых стен. Позволяет Киму снять с себя верхнюю одежду и увести себя в ванную. Кажется, Чимина не умывали с детства, ему даже руки помогают смыть, пока он пытается прорваться в реальный мир и сбросить с себя оковы оцепенения. Полотенца мягкие, пахнут порошком. — Чимин? — ласково, но с осторожностью. Тэхён усаживает его на диван и присаживается перед ним на колени, сжимая холодные ладони. Чимин медленно вырисовывает перед собой образ старшего и наконец-то смотрит прямо в глаза. Карие зрачки Чимина блёклые, и это Тэхёна настораживает. — Ты хочешь поговорить? — Нет, — сухие губы поддаются движению с трудом, нежная кожица будто бы слиплась от солёных слёз. — Пойдём я уложу тебя в постель? — Тэхён пытается подняться на ноги, но замирает, когда Чимин медленно качает головой. — Я. Здесь. — Понял, — как можно мягче отвечает омега и помогает Паку лечь на диван. Тот убирает ладони с чужих рук, обнимает себя за плечи, подгибает коленки и склоняет голову к груди, сжимаясь в позу эмбриона. Тэхён стоит и смотрит на него какое-то время, затем уходит в свою комнату, открывает шкаф и достаёт оттуда подушку и лёгкий плед. Возвращается, почти неслышно передвигаясь по квартире. Он подкладывает под голову Чимина подушку и накрывает его теплом. Затем занимается тем, что прячет гостиную в темноту, потому что ранее утро набирает новую силу и расцветает ярким светом. Сам садится в кресло ближе к окну, забираясь на него с ногами, и, скрестив руки на груди, умащается в уголок широкой спинки, упираясь виском в край. Смотрит из-под полуприкрытых век на фигуру под пледом и прислушивается к мерному дыханию. Чуть позже, когда Тэхён сам проваливается в лёгкую дрему, он вдруг слышит тихий всхлип, глаза резко раскрываются, но Чимин не шевелится. Он уже отвернулся к спинке дивана и как можно тише рассыпается от слёз, уткнувшись в подушку. Тэхён на мгновение порывается подойти и спросить ещё раз, что же произошло, но тут же глушит в себе этот порыв. Он будто чувствует, что Чимину это не нужно. Что-то совсем личное, сокровенное, и Тэхён не имеет на это права. Оставаясь в кресле, он просто смотрит на силуэт в полумраке. Со стороны кухни раздаётся приглушённый звук, похожий на вибрацию телефона, и Тэхён только сейчас осознаёт, что забыл его сегодня с утра дома. Тихо поднявшись на ноги и скрывшись за порогом кухни, он подходит к окну, на экране контакт Намджуна. — Тэхён, — голос альфы звучит напряжённо, — я такое дерьмо видел лишь раз и то не в таких масштабах. Тэхён хмурится, прикусывает ноготь большого пальца. — Что случилось? — Район, где, оказывается, спрятали Пака, — уже на этом омега вдруг напрягается, а Намджун продолжает говорить, — оцеплен. Да тут полрайона оцеплено, ближе не могу пока подобраться, охрана хлеще, чем при президенте. Внутри Кима всё обрывается. Он явно не такое ожидал услышать. — Что это может значить? — Тэхён прикусывает себе язык и быстро разворачивается в сторону прохода, когда слышит шаги за спиной. Судорожно шарит большим пальцем по корпусу в поисках кнопки громкости, чтобы убавить, но обмирает, потому что Чимин буквально в паре сантиметрах от него и каким-то ненормальным взглядом смотрит на телефон в его руках. — Да чёрт его знает, но это точно ненормально. Тэхён тяжело проглатывает ком в горле, когда Чимин поднимает на него тяжёлый взгляд. Веки покрасневшие, слегка припухшие, а губы искусаны до ран. — Ли не знает, из-под чьего указа его освободили? — пробует узнать, хоть и понимает, что это безнадёжно. — Вариантов не много, ты же знаешь, — на том конце звучит тяжёлый вздох. — Чон или кто-то куда влиятельнее, оба варианта такие себе. Да и всё сходится, младшего наследника уже пытается прокуратура подцепить, кто знает, может, Пак на них и донёс. Всё это мутная вода. Не знаю, что ещё можно сделать, но верхушка подозрительно зашевелилась, наш начальник тоже в последнее время сам не свой. Слушай, а Донгю скудный отчёт предоставил. Он ведь занимался всеми материалами по Паку, странно, что он ничего не нашёл, не находишь? Если он крот Чона, то надо начать с него. Тэхён видит, как поджимаются губы Чимина, и сам невольно повторяет за ним, стараясь выдержать зрительный контакт. — Когда ты вернёшься? — уже спокойнее интересуется альфа, когда не слышит Тэхёна в ответ. — Я могу прессануть Донгю. — Ничего пока не делай, я завтра выйду… — Тэхён не успевает договорить, прерывается на полуслове, потому что Чимин внезапно разворачивается и почти выходит из кухни. — Я перезвоню, прости. Сбросив вызов, он тут же срывается за Паком, касается плеча, останавливает и, обойдя его, встаёт перед ним, преграждая путь. — Куда ты? — За меня волнуешься или из-за истинного? — вопрос звучит грубо, а в карих глазах тяжесть, это застаёт Тэхёна врасплох. — Я беспокоюсь о тебе! Уголки губ Чимина вдруг расползаются в ухмылке. — Ты знал, что всем заправляет Чонгук? — он вдруг сам себе кивает. — Конечно же, знал. — Я не мог говорить, ты знаешь! Но что произошло в доме, Чимин? Поговори со мной! — Тэхён сжимает до побелевших пальцев дверной проём в кухню. — Ты сам не свой, прошу, просто поговори со мной. Ухмылка пропадает с его лица так же быстро, как и появилась. Чимин опускает голову и прикрывает глаза, а Тэхён вслушивается в тишину между ними, похоже, младший говорить не намерен. Внутри Чимина будто бы пеплом всё осело. Вспыхнуло и так стремительно сгорело. Окружающий воздух стал тяжёлым, а небо над головой словно развезлось. Бесцельное метание взглядом по полу и равномерное дыхание. Он касается груди ладонью, надавливает: а там зияющая дыра. Все чувства и мысли провалились в бездну, не оставив ему и самой жадной капли. — В детстве, когда мне было страшно слышать крики папы, — Чимин начинает говорить, а Тэхён замирает, прислушиваясь, — я повторял одно и тоже стихотворение. Повторял и повторял. Не думая о смысле, мне нужно было просто бормотать эти слова. И я бормотал. Однажды я увидел странную картинку в книге, пока бродил по библиотеке и как можно дольше оттягивал момент возвращения домой. Увидел её, и слова сами собой сложились, — Чимин медленно поднимает голову и открывает глаза. Белки покрасневшие, зрачки блестят от накопившейся влаги слёз, но щёки ещё сухие. — Рваную шкуру пространства тесня, в агонии рождается сущность другая. Когда дракон кусает собственный хвост. А терзания дарят ему возбуждение. Круг боли замкнётся. Опять и опять. Вот так и мы… — его голос переходит на шёпот, — топчемся по одному и тому же месту. Проживаем вновь и вновь одну и ту же боль и совершенно не учимся ничему. А мне хотелось вырваться из собственного ада. Хотелось научиться жить дальше и отпустить прошлое. Но оно пока такое сильное, что мочи нет терпеть… Чимин медленно оседает, обнимает колени и утыкается в них лбом. — А я молчал и думал, что пройдёт, само собой. Но не проходило, — голос Пака звучит приглушённо, и Тэхён опускается на колени рядом, касается его спины тёплой ладонью. — Сбегал, прятался. Не слышал, не видел, не говорил. Он был прав…я бы не смог, — судорожный вздох, и Тэхён хмурится, совершенно не понимая сбивчивой речи. — Но почему-то так тяжело, во мне будто камень. Глыба, и она растёт, растёт и растёт. Мне вдруг стало ещё страшнее от своих чувств…я ведь до сих пор хочу вернуться к нему…потому что, мне кажется, я сделал нечто ужасное. Такой хаос в голове, что я ничего не понимаю. Я хочу это прекратить. Чимин разжимает напряжённые пальцы и обхватывает голову руками, зарываясь в них пальцами. — Моя цель, моя жизнь…всё будто бы разом исчезло, — Тэхён тянется к его лицу, аккуратно касаясь щёк, совершенно потеряв уверенность в своей попытке утешить мальчишку. — Его больше нет, Тэхён. — Кого? — неприятные мурашки проползают вдоль рук. Но Чимин не отвечает, он замолкает, смотрит сквозь Тэхёна невидящим взглядом и затихает. Пока утро разрастается паутиной света, пока набирает силы и расцветает за окнами, Тэхён тянет руки и прижимает мальчишку к себе, топя в объятьях. Пока полумрак за спиной в гостиной, клубится своей тайной, он пытается прислушаться к чужому сердцебиению и дыханию. Сидя на полу в яркой кухне, у пустого обеденного стола, под сбивчивое дыхание, он укачивает чужую жизнь в руках, совершенно не имея понятия, какое пламя разгорается в груди Чимина. Чонгук многому успел научить Чимина. Он многое показал. Просто пока внутри… всё и ничего одновременно.

***

— Меня уволили, — немой вопрос в карих глазах и констатация неоспоримого факта, когда Сокджин садится в машину к Намджуну. — Что? — Ким так и замирает, сложив руки на руле, поворачивая голову к омеге. — И не только меня, многие сотрудники получили свои выплаты, и нам предложили перейти под руководство самого Хосока, — Сокджин хмурится, смотрит перед собой. — Лиман, секретарь их, сказал, что это вынужденный перевод и что теперь наш начальник – Хосок. Мы больше не подчиняемся Чон Суро и Чонгуку. Я согласился на перевод, но сказали возвращаться уже после рождения ребёнка. Что они были бы рады видеть меня обратно. — У них разделение бизнеса? — Причём кардинальное, договор вообще иначе выглядит, — Сокджин протягивает телефон и показывает фотографию с бланком. — Другое имя, но такие же условия. Может быть, это из-за наследства? Я в таких делах не очень силён, но выглядит так, будто Чонгук отделил полностью бизнес отца и оставил лишь то, чем занимался ранее его брат. Намджун берёт телефон в руки, на лбу –задумчивая морщинка, а пальцы нервно трут кожу в волосах за ухом. — Сокджин-а, — мужчина поднимает медленно взгляд на супруга. — Ты ничего не утаил от меня? Ничего странного не происходило разве? Такие вещи явно незамеченными не проходят. Мы ведь до сих пор не знаем, что там произошло с Паком. Сокджин разворачивается корпусом на сидение, смотрит в ответ. Протягивает руку и сжимает запястье альфы. — Ничего, — отрицательно качает головой и смотрит в глаза. Намджун вдруг чувствует отчаянную недосказанность. — Братья на самом деле очень далеки друг от друга, они будто бы вообще из разных миров, и я не удивлён, что Чонгук так резко провёл между ними черту. Сокджин откровенно врёт, глядя в любимые глаза. Врёт о том, что сам приложил руку к раскрытию всех карт по отношению к Сонтэ, поставив себя под удар, но почему-то, глядя на Чонгука, он сделал это без колебания. Почему-то был уверен, что обещанная безопасность будет исполнена. Врет о том, что происходит на самом деле в этой семье. Рискует, но почему-то…ему не страшно от этого риска. Он достаточно увидел, пока был в их семье. И несмотря на разрыв шаблона, на страх быть пойманным, он сохраняет тишину, касается супруга, забирает телефон из рук и тянется в объятья. Намджун отмалчивается, тяжело, но верит. Тянется над коробкой передачи и обнимает омегу. Но какое же странное предчувствие нависает над ним вот уже который день.

***

Им Сону уже долгий час хранит молчание под стать своему пациенту. Они оба находятся в спальне, на расстоянии протянутой руки, потому что доктор пересел ближе к постели и плотно заправил портьеры, которые прятали омегу от внешнего мира в глубине широкой постели. Ему необходимо было видеть мальчишку, хоть тот и не желал их диалога и встречи уже несколько лет. Взгляд Сону скользнул по рабочему столу омеги: там без изменений, как и всегда, множество исписанных картин, разномастных кистей и баночек с краской. Перевязанные листы или спрятанные в чёрных папках были в хаосе. Что-то лежало на углу переполненного стола, что-то – на рабочем стуле, а что-то – прямо на полу. Чонгук создавал аккуратный хаос, верный в своём видении. Множество эскизов человеческих тел, наброски пейзажей, фрагменты портретов без лиц – все они были щедро покрыты углем, карандашом, сангиной или пастелью. Юный талант пробовал все виды, не боясь рисковать и пробуя себя в новом. Сама комната была пропитана вечным запахом старой бумаги, масляных красок и Аглии. Здесь ничего не менялось, менялся сам хозяин комнаты. Сону переводит взгляд на бледное лицо омеги: глаза раскрыты, чёрные зрачки обращены на него в ответ, тёмные пряди завиваются и в полном беспорядке обрамляют тонкие черты лица. С последней их встречи Чонгук немного вырос и сильно изменился в чертах лица, а в теле приобрелось больше мягкости и крепости. Сону знал о своём пациенте абсолютно всё, но эти знания не давали ему возможности ухватиться за отталкивающие руки. У него были связаны руки ровно до тех пор, пока юный наследник не заговорит сам. Так и сейчас, доктор покорно нависает тёмной тенью, стражем, готовым в любое мгновение оказать помощь, но Чон Чонгук молчалив. — Господин Чон, Вы должны понимать, что подобный приступ может повториться, — сухо рапортует Им, возвращая взгляд к лицу омеги. — Ваше сердце просто может не выдержать. Чонгук лежит на боку, руки вытянуты перед собой и немного свисают с края постели. Он моргает, и зрачки дёргаются, плавно поднимаясь на лицо доктора, останавливаются, когда они встречаются взглядами. — Вы перестали принимать лекарства, которые имели накопительный эффект. Действие закончилось, вы меняетесь, и как бы ни старались прятаться, чувства могут снова нахлынуть. Это неизбежно в Вашем случае, и я обязан Вам напоминать каждый раз: дайте помочь. Ваша травма непосильна мне без Вашей помощи, а сердце и психика — это не бесконечно работающий механизм, у него есть свойство изнашиваться. Бегство Вам не поможет. Чонгук прикрывает глаза, прячась в темноте под тяжёлыми веками. Сону меняет положение на стуле, упирается локтями в колени и наклоняется ближе в сторону постели. — Господин Чон, я могу лишь догадываться, как это тяжело. Могу говорить бесконечно, но это не облегчит тяжесть, пока Вы самостоятельно не примете решение. Я бессилен, но помогите хотя бы мне, дайте Вам помочь! — Им делает акцент на последних словах. — Вы проделали такой долгий путь, чтобы всё так неожиданно бросить? Скажите, что причинило Вам такую боль? Сону здесь уже вторые сутки, повторяет один и тот же смысл в разных словах. Догадывается, что он может снова вернуться к себе ни с чем, как и все предыдущие разы. Но его политика ‐ быть рядом с пациентом до тех пор, пока его просто не выставят за порог, и пока приказа не было отдано, а Лиман молчаливой тенью бродит где-то за дверью, занося им завтрак, обед и ужин. Но Чонгук не ел за эти два дня, лишь выпил буквально насильно воды и бульона, свалившись обратно в мягкость подушек. Сону начал испытывать слабое отчаянье, что было в корне не верно для его профессионализма. В конце концов, этот омега был его пациентом, и он явно не справлялся, как и все его предшественники. — Суро, — первые и хриплые слова, приправленные бесцветным тоном. Сону даже вздрагивает от неожиданности. — Мой папа, он сильнее меня? — Ваш папа не сильнее, он другой, — спокойно отзывается доктор, сосредоточенно наблюдая за лицом Чонгука, но тот всё ещё неподвижен, также лежит с закрытыми глазами. — Такое ожидание называют надеждой, — Чон раскрывает глаза, и Сону концентрируется на малейшем колебании. — В его случае — бесполезная надежда, я читал об этом. Понимаю. Но почему люди продолжают надеяться? Почему я всё ещё надеюсь? — Это неконтролируемый процесс психики, в большей или меньшей силе для каждого человека. Он Ваш родитель, и это необратимый процесс веры и любви в родителя. В этом случае либо слепое желание, либо смирение и принятие, что его чувства не откликнутся в ребенке. Ваш папа, другой человек, в его психике отсутствуют нормы и многие понятия, это не тот пример, который стоит применять. Вы должны это понимать, господин Чон. Расскажите мне, он что-то сделал или сказал, что Вам стало так плохо? Чонгук медленно качает головой в отрицании. Он вдруг шевелится, упирается одной рукой в подушку и медленно поднимается, принимая сидячее положение, утопая в ворохе одеяла. Сону успел его переодеть в футболку, сняв грязную верхнюю одежду, перепачканную в крови. Сейчас этот мальчик в постели выглядит обычным подростком, если отбросить цепкий взгляд тёмных глаз, обращённых на него. — Я потерял нечто ценное, — вдруг шепчет омега. Свет из окон позади Сону опутывает мальчишку, подчёркивая лишь его разбитый, уязвимый образ. — Эта потеря напомнила мне тот момент, когда Хосок уехал на год за границу, оставив меня одного в доме с родителями. Почему они так похожи и в то же время совершенно разные? Сейчас гораздо больнее. — Что это за человек? — осторожно интересуется Им, невольно нахмурившись. Чонгук заторможено моргает, пальцы сжимают тёплую ткань одеяла. — Он пахнет сандалом и работает в театре. Сону тянет носом воздух, поджимает губы будто бы в нетерпении, словно вот-вот нащупает нужное ему, но Чонгук вдруг замолкает и смотрит, не отводя взгляда. — Какие ощущения вызывает этот человек? — Тишина, облегчение и желание. Сону невольно вдруг улыбается, тёмный взгляд дёргается к его губам и затем обратно к глазам. — Господин Чон, помните, Вы назвали мне свои ощущения, когда полюбили рисование? Вы тогда сказали то же самое. Тишина, облегчение и желание жить – всё это проявление любви к Вашему творчеству, потому что Вы нашли в этом своё облегчение. И всё это теперь проявилось в присутствии человека, который пахнет сандалом. Вы понимаете, что я хочу сказать? В комнате оседает тишина, в ответ Чонгук тоже молчит. Уводит взгляд в сторону окна и качает головой, то ли в отрицании вопроса, то ли в отрицании самому себе. — Вам необходимо подумать над этим, — Сону медленно отстраняется, прислонясь спиной к спинке стула, только сейчас осознав, в какой напряжённой позе он сидел. — То, что Вы наконец-то немного поговорили со мной уже огромный шаг, и я благодарен Вам за это. Я лишь хочу напомнить, чтобы Вы попытались помочь себе, потому что подобный приступ может произойти снова, Сердце– ценный ресурс, Вы должны его беречь, и это не слабость. Вы далеко не слабый человек, Вы гораздо сильнее, чем кто-либо присутствующий в этом доме, услышьте меня. Позвольте Вам помочь, господин Чон. Солнечный свет лениво тянется между ними по полу и цепляет угол постели, пробирается, словно воришка. Сону разглядывает омегу и терпеливо выжидает тишину. — Это не похоже на любовь к папе или рисованию, — хриплость в голосе Чона пропала, тон голоса теперь просто спокойный и ровный. — Правильно, это другое, — с готовностью отзывается эхом. — И это почему-то не обременяет, от этого только жжение в груди. — Почему именно жжение? — Он сказал, что я решил за него всё, и это задело его. Я обидел его. — Так бывает, мы ошибаемся и принимаем скоропалительные решения, считая, что тем самым принесём человеку благо, но не всегда это оказывается верным решением. Что Вы сделали? Чонгук отрывает взгляд от окна, темнота в его зрачках обретает жизнь, наполняется осознанием, он словно выходит из транса, и Сону неосознанно напрягается всем телом. — Я нарушил правило, доктор. У Сону внутри всё обрывается. Хаотичность их диалога завернула совсем не в то русло, он каждый раз боится задать вопрос, потому что соучастник чужих секретов. И ему казалось, что в последнюю их встречу он справился, утолив в юном наследнике жажду к убийствам, надеялся, что заменил этот процесс другим. — Почему Вы это сделали? — уже знакомый вопрос, и Сону уверен, что услышит чёткий ответ: «потому что он мне мешал». — Он мучил его, истязал годами. И я с лёгкостью мучил его в ответ, показывая всё то, что он делал с моим человеком. Сону проглатывает тяжёлый ком и медленно делает вдох. — Вы убили мучителя, оставив его жертву без возможности к прощению. — Какое прощение, доктор? — Чонгук изгибает бровь. — «Прощение» — не буквальное. Жертвы преодолевают весь этот путь до преобразования травмы в силу. Происходит признание к себе и принятие ситуации. Это очень трудоёмкий процесс. Ведь Вы преодолели весь этот путь самостоятельно по отношению к своим родителям, но лишили такой возможности другого человека. Что-то произошло между Вами, смею предположить, что это была ссора, и довольно сильная. Человек мог использовать горькие слова в стрессе, и поэтому триггер сработал. Я прав? — Чонгук не отвечает, Им осторожно пробирается дальше. — В начале нашего разговора Вы заговорили о своём папе, сейчас речь о другом человеке. Смею снова провести параллель: услышали нечто ранящее Вас. Напоминание, которое Ваш папа постоянно использовал при виде своего ребенка. Этот человек разочарован в Вас, и стало страшно, что он бросит Вас навсегда, верно? На дне тёмных ореолов доктор отчётливо видит горечь, Чонгук впервые прячет взгляд, опустив голову. — Это оказалось очень болезненным как и для Вас, так и для этого человека, господин. Вам придётся это принять, мы все ошибаемся. — Это необратимо? — омега всё ещё сидит неподвижно, с опущенной головой. — Это не гарантирует того, что человек Вас сразу же простит и поймёт, не забывайте, для этого нужно время, но попытаться выждать время нужно. — Снова они… — хриплый тон, и Сону лишь на мгновение паникует, когда видит, как сильнее горбится Чонгук. Тот подносит к лицу ладонь, замирая в нескольких сантиметрах от глаз, когда наконец-то видит, что это слёзы. Доктор остаётся беспристрастной тенью на своём стуле, потому что проявление внимания или сочувствия будет лишним. Его пациент не плакал никогда, даже когда имел смелость рассказать о том, что происходило за закрытыми дверями их дома, даже когда с губ слетали требовательные вопросы о родителе. А теперь он впервые заплакал, так тихо и хрупко. Сону смотрел беспристрастно на то, как влажные щёки блестят, а влага сочится, не переставая. Горькие, мучительные, он не имеет права показать сочувствия, лишь тихое принятие и безмолвное обещание, что это останется только между ними. Он считал, что это истинное чудо. Чудо в том, что этот омега медленно оживал, через надломанные и неверные шаги, но он оживал, приобретал новые цвета, наполняя бледное лицо жизнью. Живыми эмоциями. С расслабленной мимикой, но отчётливым взглядом тоски и прижатыми ладонями к лицу. — Вы как-то сказали, — тихо, под слабый всхлип, — что слёзы горю не помогут, снова где-то прочитали. Но слёзы порой выручают, помогают вытолкнуть всё недосказанное наружу. И Вам это необходимо, пока свежа рана. Поэтому оплакивайте эту боль, ведь Вам снова необходимо будет идти вперёд. И это тоже не слабость, господин Чон. Чонгук сгибается в постели вперёд, утыкается лбом в матрас, сгребая в пальцах мягкую ткань постельного. Судорожный вздох лишь отголоском напоминает о прошлой панике и нарастающей истерии, но теперь немного иначе. Он чувствует, как Им всё равно напрягается рядом с ним, словно ожидает повторения приступа, готовится в случае чего. Но Чонгуку просто мучительно внутри, и это чувство выталкивает наружу неконтролируемые слёзы, которые он копил эти годы. Он оплакивает свою утрату, свои не озвученные чувства. Он оплакивает себя и свою боль.

***

Третья сигарета и жжение в гортани с подступающей мутью из желудка. Тэхён опускает конверт с фотографиями, сделанные криминалистом с места преступления. С потухшим телом, судя по описанию, поступили в точности так же, как сам Сонтэ обходился со своими жертвами. Но слышать и знать всегда отличается от того, что ты можешь увидеть. Некогда человек с исключительной репутацией, очаровательной улыбкой на губах был похож на вздувшийся фиолетовый ломоть мяса с откушенной головой в луже собственных выделений. Тэхён, опять же, может только представить, какая там вонь стояла, потому что от человека всегда остаётся лишь грязь. — Сказать, что я в ахуе – ничего не сказать, — басит альфа, стоя за спиной и высматривая абсолютное ничто за окном. — Его, кстати, дёрнул из тюряги не поверишь кто ‐ Ан Хёсоп, руководитель одного из отделов в бизнес-комплексе Башня «Инноваций». — Это были не Чоны? — удивлённо и даже с осевшим в голосе сомнением. — Ты шутишь? Зачем это стороннему лицу? — Ты же слышал, что на днях прокуратура заявлялась к младшему наследнику? Запрос явно был внутри организации, многим могло не понравиться, что к власти пришёл ещё подросток. — А как же, — Тэхён сбавляет тон, переходя почти на шёпот и разворачиваясь в кресле к другу, — то, что наш начальник встречался с Хосоком? — Смею предположить, что это было запугивание. У него что-то явно было на босса, и мне это вообще теперь не нравится. Вспомни, — Намджун поворачивает голову к омеге, — Чоны вообще не любители делать что-то быстро, детки унаследовали всё от папаши, сколько тогда Пака таскали с тяжбами с первым заявлением Чимина? Тянул резину Чон Хонджин долго, говнюк Пак извёлся, аж из страны уехал на несколько лет. Тэхён хочет ещё сигарету, но тошнота и головная боль отвращают. Он поднимается со своего места и открывает окно. — Как там малец? — аккуратно спрашивает Ким, отойдя немного в сторону, позволяя омеге чуть ли не вылезти в окно, чтобы задышать полной грудью. — Хреново. Очень хреново, я отвёз его домой к дедушкам. — Он так ничего и не рассказал? — Нет. Из его монолога я понял, что произошло что-то плохое, и смею думать, что вон то, — Тэхён небрежно машет рукой в сторону стола, — дело рук Чонгука. В жизни не сталкивался с такими людьми, он поистине внушает ужас и дело даже не в каком-то не таком поведении. Мы многих видели с тобой моральных уродов. А этот… — Тэхён нервно облизывает губы, — расчётливый. Жестокий, выдрессированный, как зверь какой-то. Его речь, жесты – всё под контролем. Между братьями ужасная разница, и они оба вызывают у меня головную боль. — А какой Чон Хосок? — Намджун задаёт вопрос, прежде чем подумал. — Более совестливый, — Тэхён отстраняется от окна и поворачивается к другу. — Он человечнее и живее, чем его маленькая неудачная копия. Или ты хочешь от меня сейчас услышать поток слащавых определений, потому что он мой истинный? — Наверное, ожидал что-то подобное, — разочаровавшись в собственных ожиданиях, Ким смиренно кивает, видя, что Тэхён сердится в ответ. — Он, конечно, истинный, но мой мозг всё ещё при мне, и я ещё не поплыл от нашей связи, и этого не будет никогда! — омега чуть ли не фыркает от подскочившего возмущения. — Он, может, и не похож на отца, но это не отменяет того, что он такой же соучастник всех тех преступлений. И ещё, — Тэхён возвращается к своему месту, закрыв окно, — у меня есть подозрение, что они не кровные братья. Намджун задумчиво хмурится, просверливая в спине омеги дыру. — Думаешь так из-за наследства? — Смею предположить. Но я могу и ошибаться, — Тэхён убирает фотографии в конверт и возвращает Киму, тянется к пачке с сигаретами и невольно морщится. Похоже, что он перекурил, раз его воротит от одного вида, от этого настроение совсем проваливается за отметку минус. — Поговорим о тебе? — Нет, — резко отвечает омега. — Тэхён, — Намджун встаёт сбоку от него и касается плеча. — Что с тобой случилось и почему ты брал больничный? — Я сказал, нет, Намджун, — Тэхён одёргивает плечо и поднимает холодный взгляд. — Ты теперь будешь всегда избегать меня? — Мы так хорошо общались, и ты должен был сейчас всё испортить, — Тэхён вспыхивает, как спичка. — Я же сказал, теперь мы оставляем совсем личное за порогом дома. У тебя есть о ком думать и беспокоиться. Со мной всё нормально. — Прости, — Намджун отходит от омеги, уже собирается выйти из кабинета, когда останавливается, так и не дотянувшись до ручки. — Даже Сокджин беспокоился о тебе. Он явно знает, чего не знаю я, и упорно отмалчивается. И я очень хочу ошибаться в своих страхах. Так что, если вдруг станет совсем невыносимо, ты знаешь, я всё равно буду рядом. Двадцать лет дружбы никуда не исчезнет, и ты не имеешь права лишать меня этого окончательно. Намджун не дожидается ответа, он открывает дверь и выходит в бурлящий жизнью и шумом зал офиса, прикрывая за собой дверь. Тэхён кусает губу, сжимает кулак и тяжело выдыхает.

***

С высоты птичьего полёта столица похожа на живой, пульсирующий организм. Монотонное, равномерное биение сердца, а вены расползаются паутиной, преображаясь в улицы, дороги. Его обитатели, люди – энергия в вечном движении. Существа, сотканные из противоречий, вечно стремящиеся к познанию и не чурающиеся к осуждению. Забывают, не подозревают, какой силой обладают в редкие минуты. От них можно скрыть всё и ничего. Где-то на задворках яркого неба, под горизонтом, смешивающимся на верхушках каменных махин, далеко вниз, к серой земле, пробудившейся от зимней спячки, расцветающей под тёплыми лучами. Словно встряхивается от пронизывающего холода и опавшего снега. Далеко по блестящему асфальту, вглубь узких улочек, мимо проходящих людей, занятых своими думами, делами, желаниями стоит пустующий магазинчик. Когда-то занятые товаром полки пустуют, и лишь запах коробок, выхлопного дыма с улицы от тяжёлого грузовика, увозившего ревностно оберегаемый товар. Чанёль поднимает голову и смотрит на выкрученные болты, где когда-то висела вывеска «Виниловый ковчег». Сделав шаг, он заходит в пустующее помещение, закрывает дверь за собой и выключает свет. Обходит пустые витрины и сворачивает за дверь в кладовку. С усилием тянет люк, ступая на первые ступеньки. Обшарпанные стены – такие привычные уже. Люди – забавные существа. Любопытные, коварные, жадные, любознательные, смелые и не очень. Ими легко управлять, если правильно задеть и бросить необглоданную кость. Они разумные, осуждающие, но если есть хоть малейшая погрешность, они вцепятся намертво. Люди не любят, когда их водят за нос, хотя легко поддаются внешней иллюзии спокойствия и мира. Они хороши ровно до того момента, пока их сущность не заденут. Один за одним цифры на экране растут с бешеной скоростью. Даже если ты не знаменит, но аккуратно подковырнёшь где надо, масса нахлынет. Зацепится за тему обмана, заинтересуется всеми, кто над их головами строил империю лжи. Люди сильны, когда сплочены. Плечом к плечу, с жадностью в глазах и осуждением на языке. Люди не любят обман, хоть и поддаются ему с упоением. Трут пыль в глаза вновь и вновь. Жрут, что подают, тихонько шепчутся за обедом, украдкой перекидываются сомнениями, но никогда не говорят вслух. Люди необычные. Тихие. Трусливые. Но сплочённые в массовом хоре. Главное – выбрать правильные слова. Чанёль садится у стены, позади мониторов, обводит взглядом полумрак в подвале, скользит своим вниманием по паутине проводов, мигающим лампочкам и останавливается на фигуре человека. Он надевает наушники, включает телефон и заходит на трансляцию. Люди громкие, противоречивые. Цифры переваливают за миллион, потому что озвученные имена их интригуют, а изменённый модулятором голос говорит чётко, без лишней поэтичности. Такое ощущение, что земля под ногами наполняется гулом, а воздух тяжелеет. «…Вы всё ещё восхищаетесь богатством, думаете, как же повезло обладать всем этим. Приятная картинка, но у меня есть для вас ещё более интересные кадры. Уверен, вам не терпится рассмотреть их поближе: Бан Мён - премьер-министр нашей страны, у которого под контролем экономика и основные инвестиции. Ан Хёсоп - руководитель отдела «Инновационные стратегии» в бизнес-комплексе Башня «Инноваций». Их увлечения особенные среди простой любви к проституткам, кажется, это называют эксклюзивным прайс-листом, куда входит издевательство разного характера, вплоть до первой крови и оборванной жизни. Не жалко тех, кого точно не будут искать. Мне даже прятать кадры не хочется. Мерзко, да? А вы посмотрите, не отводите взгляда. Они ведь вам так мило улыбаются с экранов, жертвуют свои вклады. — ведущий трансляции искажённо посмеивается. — Не забудем ещё кое о ком, Хван Чжо - заместитель генерального прокурора. Ли Бёнын - руководитель национальной разведывательной службы, третьего отдела. Величественные, да? Образец порядка, суровой правды, непоколебимый закон, а чем они занимаются в свободное время? Любопытно. Дети – олицетворение невинности, нежности, а они их особенно любят. Блевать ещё никого не тянет? А вы смотрите. Я ведь могу долго перечислять. Как же… ах, да, чуть не забыл о верхушке. Чон Хонджин - основатель бизнес-комплекса Башня «Инновации», творец экстази «Мария», который разлетался в своё время по Каннаму как горячие пирожки. И Чон Чонгук – его наследник процветающего бизнеса. Син Донгю – IT-специалист ведущего отдела разведывательной службы, под началом Ли Бёнына, сколько всего он, оказывается, прятал от наших глаз, кстати, благодаря его материалам вы и видите это всё, — небольшая пауза, прежде чем чат буквально взрывается новой порцией комментариев. — И Пак Сонтэ — изюминка на торте. Тёмная лошадка. Завидный красавец, в прошлом один из мировых моделей, основатель популярного модельного агентства. Его сеть проституции, поставки наркотиков Чона и работорговли опутывала страну, словно паутина, и он, казалось, наслаждался своей властью над чужими судьбами. В этом змеином клубке каждый из перечисленных людей пользовался его услугами. Выбор не ограничивался обычными омегами, ведь они не чурались и детей. Планомерно, наслаждаясь своей властью, каждый из них погряз во лжи, отбеливая своё лицо перед вами. Честные, великие, сочувствующие образы покровителей, где обратная сторона – сплошное уродство. Вы только не отворачивайтесь, а внимательно смотрите. Такие эксклюзивные кадры даже жаль упускать. Но ничего, я всё оставлю вам. Приятного просмотра». Чанёль видит кадры уже не в первый раз, но даже сейчас его сердце скручивает от липкого отвращения. Он убил столько времени в их поисках, словно садист выбирал лучшие кадры, где были хорошо видны лица, перематывал и просматривал каждый раз, чтобы потом предоставить в таком виде в котором они сейчас. Чимин был рядом, решал и управлял с таким пустым выражением на лице, что внутри всё сжималось. Они оба были выжаты в бессонных днях. Единственное, что вызывало вопросы, но Чанёль не смог озвучить это вслух, потому что Чимин тихо, но закипал: на Чон Хосока не было абсолютно ничего. Словно этот человек выбился из общего списка, хотя он был номер один после своего отца все эти годы. И Чимина это злило, выбивало из колеи, ведь всё это было изначально направлено на поимку отца и сына, а оказалось… Оказалось, всё ещё хуже. Власть младшего наследника была неожиданной. Чимин хотел разрушить одних, но с треском разрушил совершенно иной образ, холодея от осознания с каждым разом. Правда обрушилась на их плечи непосильной ношей. Чон Чонгук – гений или глупец? Чанёль не знает всех подробностей, но догадывался, что Чимина это задело даже сильнее, чем следовало. После обширного списка имен, трансляция обрывается так же резко, как и была запущена. В подвале гудит лишь сервер, яркий свет от экрана освещает только одну фигуру. Чимин снимает очки и маску, прячет их в карман толстовки и склоняет голову, упираясь взглядом в стол. — Нам надо уходить отсюда, — тихо напоминает Чанёль, поднимаясь и подходя к мальчишке. — Думаю, в этот раз, со всем эти объёмом информации органы точно разберутся. Чимин на днях решил, что они оставят сервер на виду, он хотел, чтобы его нашли, он был готов попрощаться со своим детищем. Сжечь все возможные мосты и отпустить единственную ниточку, что связывала его с прошлым, ради которого он всё это так скрупулёзно строил. Мысли о тех заработанных деньгах, что он отдавал на лечение папы, обретают другой смысл, почему-то ладони становятся липкими, а ноги проваливаются в болото. Чимин без сожаления вырывает из себя этот мир, в котором он был вольным соучастником. Он прощается со своей страстью, глупой мечтой. Он не желает забыть, он желает принять и оставить в прошлом. Они выходят через чёрный ход, пропадают среди многочисленных поворотов и вдруг оба останавливаются у прохода на главную улицу. Город кричит своим привычным голосом. Нарастающий гул вибрирует в самой груди. Люди проходят мимо: кто-то на работу, кто-то спешит в школы, магазины, а кто-то бесцельно бродит. Машины рассекают вены-дороги, а на огромном экране экстренные новости и красноречивые ведущие. В этой массе можно заметить много деталей. Чимин первый тянется: он берёт ладонь Чанёля и крепко сжимает в своей, задрав голову и смотря на маячившие картинки на большом экране. — Ты как? — наконец озвучивает желаемый вопрос, потому что раньше было просто некогда. А Чимин лишь пожимает плечами и молчит в ответ. Старший сжимает маленькую ладонь в своей и смотрит на его профиль. Понимает, что новости начнут коверкать события, какие-то студии заткнут в массовой панике, но интернет помнит всё. Теперь внезапная тишина и сокрытие одной новости другой, сыграет лишь им во вред. Это похоже на Имплозию.

***

Чонгук стоит посреди гостиной с пультом в руках и с тенью преданного секретаря рядом. Омеге пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы подняться с постели на четвёртый день. Лиман не выглядит встревоженным: он стоит рядом с опущенной головой и смотрит себе ровно под ноги, пока динамик телевизора вещает о вопиющих преступлениях золотых Чеболей, приправляя всё это цензурными видео, как же, это федеральный канал, цензура –это само собой разумеющееся. Чонгук делает громче, опускает руку с пультом вдоль тела, и его губы трогает улыбка. Лиман смеет поднять взгляд и посмотреть на него. Парень улыбается широко, с облегчением выдыхает, запрокидывает голову и заливисто смеётся. В этой обнажённой улыбке и смехе столько облегчения, что Лиман закрывает глаза, и его обдаёт жаром. Чонгук смеётся как никогда открыто, стоит босой посреди гостиной с запрокинутой головой и ладонью на животе. — Как думаешь, — на выдохе и немного унимая смех, — они сильно напуганы? Я даже такого не ожидал. — Уверен, что да. Чонгук смотрит в экран с какой-то маниакальной жадностью. Когда кадры снова воспроизводят с трансляции, делая акцент на количестве просмотров, он вдруг склоняет голову к плечу, и тёмный взгляд смягчается, веки немного опускаются. Лиман тоже переводит взгляд на тёмный силуэт, понимая, кто вызвал такой отклик в глазах парня. — Теперь мы можем попрощаться, Лиман? — Чонгук выключает телевизор, и мужчине приходится быстро перевести взгляд на него. — Ты помнишь условия. — Да, господин. — И ещё, — парень убирает пульт на столик. — Ты сделал, что я просил? — Да, ваш папа в клинике, все счета закрыты, и он в течение месяца будет переведён в психиатрическую клинику Кореи. — Очень хорошо. Теперь ты можешь идти. Спасибо за проделанную работу. — Господин Чон, — Лиман делает глубокий поклон и так замирает. — Некоторые картины отправлены в мастерскую. Если Вы вдруг… — Лиман, — мужчина медленно разгибается, встречаясь взглядом с омегой, который стоит так близко, что можно разглядеть покрасневшую кожу глаз, припухшие щёки и в целом его измотанный вид. — Отдай этот дом без сожалений и всё, что в нём хранится. За ту картину спасибо, но больше здесь ничего не трогай. — Да, господин, — тихо отзывается мужчина, провожая взглядом омегу. Оставаясь в светлой гостиной, в одиночестве, он обводит взглядом тихий, немного броский интерьер. Всё было сделано под стать Чонгуку, он воздвигал собственный мир в одиночестве и иногда впускал сюда лишь брата. Это была его крепость, его успокоение и отдушина. Здесь он становился собой вдали от чужих глаз. Всё это теперь обретало пустоту, трескалось, словно поверхность зеркала. Чонгук отрывает от себя очередной кусок, обнажаясь перед опасным миром, скидывает слой за слоем, словно луковицу, оставляя для себя абсолютно ничего. Лиман подходит к двери, щёлкает замком и открывает дверь. В лицо ударяет потеплевший воздух. Он словно слышит, как позади него с гулом нарастает кромешная тьма. Взрослому мужчине вдруг страшно обернуться и увидеть скользкий обрыв в пустоту. Он делает шаг за порог дома и тихо закрывает за собой дверь, автомобиль уже ждёт у ворот, он немного замедляется, поворачивает голову и медленно поднимает глаза к окну слева, где спальня его молодого господина. Окно открыто нараспашку, а он ведь всегда любил, чтобы в доме было прохладно, чтобы сквозняк гулял по углам. Чонгук стоит у окна, опираясь на подоконник, и смотрит вниз на мужчину. Ни улыбки, ни грусти, лишь тёмный впалый взгляд, хранящий в себе целую невысказанную бездну. Лиман всегда смотрел с интересом, осторожным беспокойством. Он любил мальчишку по-своему, ему было с чем сравнить эту любовь, ведь у него был взрослый сын. И несмотря ни на что, ни смотря на тяжёлые годы в этой семье, он всегда смотрел прямо на черноволосого мальчика с непроницаемым взглядом. В Лимане столько невысказанного, столько секретов, что хватит на несколько поколений, и ему жаль хоронить их в себе. Ему жаль стирать облик безжалостного мальчишки. Ему жаль прощаться с ним. Ему так жаль, что в носу свербит и в уголках глаз становится влажно. Лиман отворачивается, захлопывает за собой ворота и садится в автомобиль. Он уезжает, оставляя память об этом месте в прошлом.

***

Всё, что может Хосок в этом вакууме, – это лишь медленно подняться на ноги. Вокруг много действий, хаоса и движения тёмных фигур в костюмах и полицейской униформе. Всё, что он может, – это стоять во главе стола и беспомощно смотреть на картину, воющую запахом масла и страха. Из зала без церемоний, без привычных уклончивых улыбок и демонстрации бумажек с печатями у лица, уводят как минимум пять членов их организации. Телефоны разрываются в какофонии общего шума и полушёпота, а местами даже звучат крепкие выражения. Лязг наручников, отточенные слова о соблюдении порядка. И Хосок готов к тому, что холодный металл сомкнётся и на его запястьях. Но он просто смотрит на весь этот бардак и чувствует, как будто воздух высосали. Кто-то ещё остаётся в стороне, стоит словно пешки в тёмных одеяниях, пока их телефоны разрывает уведомлениями. Они все переглядываются, бледнеют, на ком-то проступает липкая испарина, а Хосок смотрит и не верит в происходящее. Их сносит тяжёлым, горячим воздухом. Одного за другим. Конференц-зал редеет, а Чон крепко сжимает угол стола, пока один из секретарей бежит и включает огромную плазму, потому что не успел мгновением ранее, имея глупость отвлечься в попытке, остановить надвигающуюся на них толпу. Карий взгляд тяжело переключается на мелькающую картинку большого ящика, пока динамик бьётся об тональность голосов. Имена. Сплошные имена и кадры, кадры, кадры. Семейный ящик Пандоры обнажился одним щелчком. Он смотрит и немеет. В головах других – разрушительное осознание и резкое падение акций, ещё немного, и они уходят в оглушающий минус. С губ вырывается судорожный выдох и вздох. Хосок поворачивает голову и опускает взгляд на стол, где лежат раскрытые бумаги его присвоенного наследства. А ведь он пришёл сюда теперь как иное лицо. Просить чуть ли не милостыню у корпорации. Просить там, где варился все эти года. Его обвела сама судьба вокруг пальца и буквально откинула на несколько шагов назад, чуть не позволив секире отсечь ему голову. Кислое осознание, с горьким привкусом. Чонгук обошёл его по кругу и без сожалений столкнул с кровавого пьедестала отца. Хосок заторможено моргает. Переводит взгляд к экрану. Грязь, которую он берег так ревностно под холодной ладонью брата, расползалась отвратительными разводами. Почему он ощущает странную тревогу всем своим естеством? Ответ приходит сам собой. Имя младшего брата и отца звучат как приговор. Ни одного упоминания о нём. Ни одной дешёвой картинки и скупых слов. Ни-че-го. Телефон в кармане разрывается, он буквально прожигает грудь. Ладонь тянется к внутреннему карману, на экране контакт секретаря. — Да? — сухо отвечает Чон, невидящим взглядом впиваясь в стену над телевизором. — Вы должны вернуться домой, господин Чон, мы будем ждать на подземной парковке через десять минут. — Что с моим братом? — Я всё объясню при встрече, пожалуйста, спуститесь через десять минут. Он получит ответы? Хосок, не глядя на телефон, отключается. Собрав документы и обогнув длинный стол, выходит в длинный коридор. Редкими силуэтами и с немыми вопросами на лице сотрудники переглядываются, сбиваются в пары, перемалывают чужие кости в песок. Чон будто бы чувствует свою отчуждённость от происходящего, словно дело в его крови бастарда. Его и правда оторвали, без сожаления оградив от тяжёлой ноши. Чонгук поступил с ним так расчётливо, и в этом «спасении» Хосок на мгновение теряется. Для него это было как бельмо на глазу – «сын любовника», и почему-то именно в этот момент чистокровность ему была неугодна. Столько тяжёлых мыслей в голове, что каждый шаг даётся с трудом. Лиман приезжает на пустую и холодную парковку ровно в срок. Чон садится в душный салон и опускает рядом с собой вдруг отяжелевший в тонны дипломат. Пока машина аккуратно выезжает из-за поворота, поднимаясь в горку, альфа видит со стороны Лимана нарастающую воющую толпу у центрального входа. А ведь он мог там быть вместе с ними. Мог слышать нескончаемый поток вопросов, упрёков и давления всего мира. — Это Ваше, — Лиман протягивает двумя руками один-единственный лист, заверенный печатью и расписанный нотариусом. Хосок не верит содержимому, он тянется к крошечному светильнику под мягкой крышей автомобиля. Ему мало света. Ему и воздуха-то мало. — Господин Чон просил Вам передать, как придёт время. — Как это понимать? — Чон не хочет самостоятельно мыслить он и так погряз в собственном дерьме. — Это деньги, накопленные лично Вами за всё то время, пока Вы работали на отца. Здесь также половина вашего брата, этот счёт был создан сразу же после того, как ваш отец слёг с болезнью, — рапортует Лиман, смотря перед собой в переднее стекло. — Ваша квартира остаётся в вашем владении. Земля, где сгоревший особняк, пустующий дом в Чхондаме и дом вашего брата, будут арестованы, как и все другие счета, и отданы на торги. Это даже не обговаривается и выкупаться не будет. Башня «Инновации» пока что теряет свою ценность, ввиду крупного скандала акции резко упали. С этим будут работать уже компаньоны вашего отца и брата. Вам остаётся выставка и мастерская, а также спонсорство театра Мореи и сетей клиник. Грубо говоря, Вы продолжаете исключительно своё дело, сотрудники на месте, заинтересованные лица остаются при Вас. Вы остаётесь неприкосновенным, так как не являетесь прямым наследником Чон Хонджина, и это, — Лиман поворачивает голову к альфе, — спору не подлежит. Наследство и все права подписаны Чон Чонгуком и будут ждать Вас в вашем кабинете. — Он этим занимался? — голос Хосока осел, посерел. — Да. Всё это время он работал именно над этим и немного сбавил удар для себя в отношении распространения «Марии». О связи с Сонтэ он править ничего не стал, более того, он собирается взять вину на себя и это тоже не обговаривается. От адвоката он отказался, примет лишь того, что ему предоставит государство, — Лиман делает короткий кивок, стараясь держать лицо беспристрастным, как и полагается секретарю. — Это…какая-то злая шутка, — Хосок опускает голову и пустым взглядом смотрит на доверенность в своих руках. — Извините меня, господин Чон, за то, что я скажу дальше. Но Чонгуку претила его семья и эти узы. Он искал лишь повод, чтобы разрушить империю отца, и он имеет на это полное право. Что до Вас… Он решил, что оставит Вам лучшую часть, не из жалости, а из справедливости. Так сложилось, что его знакомство с Пак Чимином наложилось несколькими событиями, и так получилось, что он использовал его в своих целях. Приходилось думать на ходу. И всё же он немного просчитался. Даже для него такой коллапс стал сюрпризом, как он выразился ранее: «Я разбудил спящего дракона». И ещё, — чувствуется, мужчине некомфортно произносить следующие слова, — он просил Вас не навещать его в тюрьме. У Хосока всё разом проваливается вниз. Карие глаза в немом вопросе впиваются в лицо мужчины, но всё, чем может ответить Лиман, — это покачать головой. — Я так сильно ему опротивел… — Вы всё ещё не верите в него и сомневаетесь. Так, он выражает свои чувства по отношению к Вам. Вы должны были это уже понять. Ваш брат не такой, как все и это не вылечить. И чем грубей он, тем сильнее его чувства. Не нарушайте этой просьбы. Хотя бы постарайтесь. — Нет, — Хосок сжимает зубы и крепко жмурится. — Как я могу сидеть здесь, на свободе, а он там? Совершенно один? — Тогда я не могу ручаться за последствия, — Лиману горько. Он отворачивается в сторону своей половины, бездумно вклиниваясь куда-то между смазанной картинкой светлого изваяния города и стекла.

***

Чонгук прощается с этим небом по собственной воле. Внутри штиль, в голове тишина, лишь приголубленное нутро омеги глухо изнемогает от неизвестности, сжимаясь до крошечной точки под рёбрами. Он самолично приходит в головной офис разведывательной службы, к которой был так привязан многие года из-за их жадного желания растерзать его отца. Но Чонгук оказался проворнее, хитрее. Он протягивает руки и смотрит прямо в карие глаза, обнажая всю правду. Металл холодит, щёлкает где-то в задворках сознания, а чужие, горячие ладони задевают кожу его рук. Тэхён перед ним преобразуется в ту самую тёмную, кусачую фигуру, что так яростно пыталась откусить от его семьи жирный кусок. И наручники на его руках смыкаются, как воображаемые клыки на шее. Тэхён держит его стальной хваткой и смотрит в тёмные глаза. Именно на таком расстоянии он видит там теперь не тьму, а будто бы серый графит, не отрешённость. Он видит там жизнь, облегчение в хрупких плечах и еле заметный изгиб уголков губ. Он чувствует чудовищную покорность и хриплость усталого вдоха. Чонгук следует по пятам, игнорируя всё вокруг. Он концентрируется лишь на вопросах, на большой стеклянной стене и духоте в помещении. Он вслушивается в каждый вопрос и обнажается постепенно. Обнажает свою правду до прозябшего холода, когда буквально сдирает кожу и рвёт сухожилия. Правда всегда была жестока. Она звучит оглушающе с его тонких, покалеченных губ. Тэхён всё время рядом, соблазняет своим странным теплом, перемалывает раздражение, напоминая своим присутствием истинность с его братом и отчего-то внутри Чонгука странно тихо. Связь оказывается забавной штукой. — Почему Вы не спросите меня об отце? Или придерживаетесь правила: о мёртвых либо хорошо, либо ничего? — держа скованные руки перед собой на столе, Чон медленно отстраняется к спинке металлического стула. — Ведь это я виновник его состояния, из которого его было уже не вытащить. — Что Вы сделали? — Тэхён не хочет слышать ответа. — Лишил его очень-очень важной вещи, а когда признался, что это испортил я, его слабенькое, старенькое сердечко не выдержало. Кажется, мы тогда были на конной прогулке. Он свалился с лошади, та взбрыкнула и он остался в коме. — Причинение тяжкого вреда здоровью по неосторожности. — Да, запишите, — Чонгук вообще даже говорит странно. Тэхён бы приравнял его к серийным убийцам, с которыми ему доводилось работать. У тех тоже взгляд удава и вселенское спокойствие, потому что Чонгук смотрит с готовым ответом на устах. — Кто Вам помог расправиться с погибшим Пак Сонтэ? — Не помню, где-то подобрал четырёх желающих доходяг, заплатил им хорошо, чтобы они немного развлеклись, — плечи, окутанные тёплым кашемиром, слегка дёрнулись вверх. — Хотите сказать, что убивали Вы самостоятельно? Те четверо неизвестных лишь насиловали жертву? — Жертву, — Чонгук будто пробует слово на вкус, затем спокойно кивает. — Да, убил я. Тэхён медленно поднимается на ноги, упирает руку вбок, а другой в стол и делает тяжёлый вздох и выдох. — Распространение «Марии», как долго Вы участвовали в этом? — Не помню, отец любил таскать меня за собой, как только мне исполнилось четырнадцать, наверное, где-то с этого момента. Когда обороты перестали окупаться, он попытался сплавить товар, я лишь завершил это дело. — Вы употребляли? — Баловался поначалу. Иногда. Ведь нужно было кому-то пробовать новую партию, отец был очень избирателен. Серая, почти чёрная комната с зеркальной стеной набирает градус, горячо в каждом сантиметре этого пространства. Часы тянутся монотонно, а Чонгук не ждёт помощи, отвергает государственного адвоката, а протокол уже почти составлен. Ещё несколько освидетельствований, суд, и мальчишка пойдёт за решётку, но Тэхён не забывает о том, что Чонгук явно нездоровый человек, как бы ему ни выпало послабление от заключения медицинской экспертизы. Но даже при всё этом, Чонгук сделал ход конём, ему уже за одно только честное признание могут скосить срок, ко всему прочему возраст, влияние деспотичного отца. Лазеек очень много, и он уверен, за мальчишку будут биться. Но озвученная правда в бетонных стенах бьёт набатом по ушам. Он сам пришёл к нему, а мог сбежать. Он сам протянул руки, а ведь мог исчезнуть прямо из-под носа, пока другие отделы косили всё, что видели на своём пути. Трансляция взорвала все отделы, спугнула ещё многих виновных, заткнула многих и вынудила шевелиться, пока общество не озверело. В их офисе, как и во многих других, телефоны не замолкали ни на минуту. Такого хаоса в своей работе он еще не встречал. Их страна будто задышала, задребезжала и низвергалась в ад. Голодные рты репортёров, жужжащие новости по кругу, прыткие, любопытные носы диванных покорителей интернета тоже не давали продыху, будоража своих слушателей. Это как чума. Она разрасталась, вгрызалась в чужие умы, тревожила. Тэхён прекрасно понимал, кто виновник, чьи слова были на том видео, он осязал всю ту горечь и ненависть в каждом произнесённом имени. В тот роковой день встречи Донгю с Чимином он собственноручно приложил руку к этому взрыву, даже не подозревая, как далеко пролезет прыткий ум Пака. Это не баловство, это исключительный талант, и Тэхён даже не знает: ему восхититься или ужаснуться. То, что они нашли в подвале заброшенного, обшарпанного магазинчика, лишь подтвердило его опасение. В тех ладонях была сила, и она копилась долгими годами. Ким хотел использовать его для точечного удара, а снесло слишком далеко. И худшее или лучшее – это то, что он знал имя виновника, но в этот раз просто закрыл глаза, потому что эта помощь оказалась разрушительной. Как это вытянут отделы, остаётся лишь гадать, потому что работы просто немерено. А катализатор этого хаоса сейчас сидит перед ним с покорным видом. И Чонгук, и Чимин: оба оказались разрушительны. Тэхён чувствует подступающую тошноту и усталость. Одержимость превратилась в проклятье.

***

Всё, что было до, было лишь прелюдией. Целый месяц судебных тяжб казался ещё лёгким препятствием. Свободная форма, сшитая под одним и тем же кроем, приторно синего цвета с маленькой табличкой обезличенного номера. Нога уверенно наступает на твёрдую землю за высоким, бетонным забором. Молчаливый конвой, грубые, мозолистые руки держат крепко за плечи и ведут по узким коридорам. Решётки, ворота, двери – все они с одним и тем же звуком погребения. Всё здесь кричит о потере свободы, а уставший мозг отдаляется от внешнего мира. Горючая смесь тоски сжимается калачиком всё там же под рёбрами, забиваясь в дальний угол. Страха нет. Боли нет. Лишь глупая тоска, которая была так бессовестно расшифрована его психиатром и теперь назойливой раной пульсировала. Чонгук поднимает голову, пока сильные руки ведут его по лестнице наверх, затем вновь коридор и один из широких залов, разделённый однотипными решётками. Тысячи глаз, перепутанные запахи омег и постоянный галдёж. Сравнивать отдельные тюрьмы с омегами и альфами – бесполезно. Нигде не безопасно и та, и та, сторона по-своему жестока. Чонгука это не пугает. Его неосознанно передёргивает от запахов, его обоняние всегда было чувствительным, теперь же оно словно усилилось, будто бы охраняя своего носителя от опасности. Долгие шаги, длинные лестницы, вдоль дверей с решётками, и самая дальняя раскрывает свою дырявую пасть, куда заводят Чона. В комнате ещё три омеги: двое из них уже относительно возрастные, почти за пятьдесят, а другой парень может быть на пять-шесть лет старше самого Чонгука. Угловатый, с ярко-рыжими волосами, выцвели только тёмные корни. На Чонгука посмотрели как на данность и увлеклись прерванным занятием: пожилые играли в карты, а рыжий сидел в углу с тоненькой книгой, обложка которой была замотана в газету. Только сейчас он понял, что камера была для привилегированных. Она и в размерах немного отличалась. И в отличие от других камер здесь был низкий столик, что-то из предметов для увлечения и спальные мешки, сложенные в дальнем углу, а также небольшой телевизор, закреплённый на стене. Чонгук опускается на пол у стены и упирается затылком в неё. Рыжий парень продолжает коситься на него из-под книги, старики тихо переговариваются, перекидываясь в «хато». А он просто молчит, темнотой глаз упираясь в карты на столике. Ему присудили восемь лет. Это его искупление. Томительное и разрушительное искупление. Признаться себе под тишиной этой камеры, под размеренное бормотание стариков и цепким взглядом рыжего, он высматривал в зале суда лишь одно лицо. Но его не было там, он и не должен был там присутствовать. Чонгук прикрывает веки, зато там был Хосок. Несчастный, изведённый старший брат, сидел во втором ряду с краю, словно пытаясь хотя бы так оказаться рядом. Смотрел неотрывно. Тошно было видеть его. Его родственник вызывал в нём болезненную тяжесть в плечах. И ещё одна уступка. Подарок от Им Сону, его психиатра. Теперь на левом запястье было три тоненькие резинки, плотно прилегающие к коже, но не сдавливающие. Красная, синяя и жёлтая. Когда ему становилось больно физически, ему необходимо было акцентировать внимание на определённом цвете, заставить удержать взгляд и не потянуть за неё. Такая концентрация помогала ему, как ни странно. Жёлтая – если подступала неконтролируемая, чёткая злость, чтобы не совершить ошибок, сидя за решёткой. Синяя – если боль оттягивала какую-то из конечностей, вызывала онемение, щекотливое чувство грусти, это относилось к семье. А красная – хуже всех. То, что вызывало жжение в груди и горчило там той самой тоской, выкручивала все чувства на максимум, хромое, липкое желание и эфемерная влюблённость. Сону назвал её любовью, Чонгук же чуть не словил приступ паники, потому что внутри ещё было свежо. Он не смел озвучить это слово в своей голове. И пока что «красная» резинка была для него практически бесконтрольной. Он чаще всего прибегал к ней, почти касался, почти поддевал пальцем и с силой оттягивал, замирал, переставал дышать и затем медленно опускал, не причиняя себе дискомфорта. А на суде он отвёл взгляд и смотрел лишь на синюю, больше не поднимая глаз, и все последующие заседания не поворачивал головы к залу. Восемь долгих лет и три тоненьких напоминания о его рассудке. Первую ночь он встретил спокойно, его соседи по клетке оказались как, кстати, несговорчивыми. Чонгук не дурак, сложнее будет там, за дверью. В той бетонной клоаке, и неважно, посмотришь ты как-то не так или просто оступишься. Они сами доберутся до него. Утро нового дня пробуждает стены громкой писклявой мелодией. Чонгук всё ещё просыпается по своим каким-то внутренним часам, он будто бы и не спал. В нагретом воздухе и запахе чужих тел они, словно муравьи, разбредаются по углам. Чонгук изначально приметил себе свободное место ближе к стене, почти у самых дверей, там же он и сидел. Призыв к завтраку звучит где-то с другого конца, Чон размыкает веки и видит боковым зрением, как рыжее пятно оказывается рядом с ним. — А ты молчун, — голос у омеги мягкий, даже слишком. — Все предыдущие знали порядок, они с уважением приветствовали старших. — Мне лбом в пол упасть? — звучит резко, холодно, в полный противовес прозвучавшей мягкости. Две пары глаз пожилых омег обращаются на них, и Чонгук изгибает бровь, упрямо смотря на парня. Тот вдруг хмыкает, улыбается. — Колючий, стойкий. Меня Ёнсик зовут. Чонгук отводит взгляд, поднимается на ноги, когда слышит быстрые шаги за дверями, рыжий подскакивает следом и также, с улыбкой, обходит двух старших и становится за ними. Дверь раскрывается, и они выходят под чётким контролем молчаливого конвоя. Чон же замыкает цепочку, и без того, прекрасно понимая их сраную иерархию. Длинные, кремовые стены с переливом в голый бетон, множество металлических ступеней, открывающиеся и закрывающие двери, и вот они в огромном светлом зале с высокими окнами. По всему залу расставлены квадратные столы. Приём пищи проходит под мерные разговоры людей вокруг, вереница тянется медленно, переклички, где-то странный бубнёж. Всё выглядит слишком спокойно. Яркое солнце прокатывается под высоким потолком, вырисовывая прямоугольные изгибы и разломы на стенах и колоннах. Звон посуды разбивает привычный утрений рой просыпающихся. Охрана стоит на своих местах, помещение раздражается громким гоготом и переливистым, ядерным смехом. Местные, унылые и такие привычные задиры, за своим обычным занятием. Чонгук скользит взглядом по сбитому с ног омеге и рассеянной еде на тёмном полу. Парнишка выглядит слишком хрупким и худым, глаза уже красные, губы зажёваны меж зубов. — Ешь! Не будешь же ты голодным, уточка! — кричит один из нависающих силуэтов. Чонгук не присматривается, но видит, что тощая рука тянется к разбросанному рису и отправляет себе в рот горстку риса. — Вот так! Внимательнее же надо смотреть под ноги. Запуганные, оторванные от реальности. Измученные, изуродованные душой и телом. Слабые пресмыкаются, сильные упиваются своей волей лишь в толпе. Зверьё. Чон получает свою порцию и садится за самый дальний стол, ощущая уже затылком бесстыжую рыжую копну волос, что садится под боком. — В столовой они давно уже не дебоширили, — шепчет Ёнсик, быстро отправляя в рот ложку с рисом. — Они так делают, если знают, что пришёл новенький. Чонгук поворачивает голову к парню, и тот вновь улыбается. — Тебе стоит быть осторожнее. Порядки такие, один ты не справишься. — Правда? — в ровном тоне проскальзывает заинтересованность, и рыжий расцветает в широкой улыбке, стрельнув беглым взглядом в сторону тех самых омег, которые уселись в центре зала. — Это прописная истина в подобных стенах. Сила в заводиле. У Чонгука простреливает боль где-то в левом предплечье. — Ешь, а то остынет, — тон Чона снова холодный, и первая ложка риса без аппетита отправляется в рот, а взгляд находит жёлтую полоску. «Сила в заводиле» — он уже слышал подобное, и ничем хорошим это не закончилось. Ёнсик активно жуёт и невольно вздрагивает, когда смотрит на тонкий профиль новичка. Он склоняется над своим подносом, съедая всё до последней крошки, потому что уже привык. А чёрный взгляд затягивает чем-то незнакомым и пугающим.

***

Сгущающаяся серость. Рывок на очередной вздох, раздирая лёгкие. У Чимина знакомая, давящая боль в груди, приходится уже по привычке натирать ладонью грудь. Привычные стены дома, привычные дедушки и оттенок удивления в глазах от громких новостей, а в особенности их недавнего знакомства с новым другом внука. Они не хотят верить в происходящее, ссылаются на то, что за грехи родителей всегда отвечают дети, и Чимин бы согласился. Да, он отчасти и согласен, но, есть одно жирное «но». И это тяготит его до проклятого давления в груди. Чимин засыпал и видел перед собой провал, а на краю образ Чонгука, оставленного позади. Его совесть разрушала, ломала и дробила кости. А ещё кусала и рвала на части горечь. Он засыпал и видел один и тот же бредовый сон, просыпался всегда с загнанным дыханием и неизменной тяжестью в груди. Ему не хватило сил прийти хотя бы на одно из заседаний. Ему не хотелось переступать порог суда. Рана была свежа, а все потуги обесценены. После пробуждения он сидел на краю постели с потерянным чувством на дрожащих руках. В нём горела каждая частичка тела. Терпение сошло на нет, и он решился на визит к доктору Муну. Уже знакомый кабинет, здесь ничего не поменялось, только кресло теперь было новое, белоснежное и мягче предыдущего, а Чимин в который раз не знал, что говорить и как. — Что сейчас у Вас внутри, Чимин? — Уджин пробует мягкой поступью подступиться к омеге. — Тревога, совесть, обида, злость, — Чимин смотрит в потолок, сжав кулаки на животе. — Какие мысли в Вас вызывают все эти чувства разом? Перечисляйте всё, что придёт в голову, всё будет верно, — мягким баритоном отзывается доктор. — Папа, отчим, мой…знакомый, друг… — губы смыкаются в напряжении, и Пак закрывает глаза. Он впервые находится в этом кабинете в таком состоянии. Словно ещё чуть-чуть, если Мун подденет его тонкой иглой, он лопнет, как шарик. — Отчим, — мужчина будто бы прощупывает, делает акцент даже не на первом и даже не на скользком определении последнего человека. Тема отчима оставалась для них неприкосновенной, и он понимал: там зарыт тот самый загноившийся корень. — Я сжёг дневник, я не смогу Вам его показать, — Чимин распахивает глаза и поворачивает голову. Тот медленно кивает, но не спешит говорить, потому что видит, сказано ещё не всё. — Я записывал там всё, что он делал со мной и папой. Я хранил эти записи, как напоминание и подпитку к своей ненависти, а потом я его сжёг, потому что было совсем невыносимо. Я проклинал его, желал ему смерти. Я хотел вытащить нас оттуда. Я сделал папу инвалидом, зарабатывал грязные деньги ему на лечение, пока однажды не встретился с ним вновь, и тот животный страх вернулся ко мне. Я…я… Чимин резко принимает сидячее положение, Мун тут же оказывается рядом, на уровне широко раскрытых глаз и твёрдым голосом командует: — Вдох, выдох, Чимин, вдох и выдох, — звонкий и твёрдый голос заставляет прислушаться, а глаза ловят зрительный контакт. — Вот так, ещё раз, глубокий вдох и выдох. Ты справляешься, молодец. И ещё раз, глубоко вдохни и медленно выдохни. Мужчина протягивает стакан с водой и медленно выпрямляется. Руки Пака слегка потряхивает, но он делает два больших глотка, забирает протянутый стакан, он ставит его обратно на столик и возвращается на своё место. Выжидает и не говорит ничего, потому что Чимин либо сам продолжит, либо прервёт их сеанс, и, к сожалению, по-другому с ним работать никак. В этот раз они подобрались слишком близко и балансируют на грани, Мун терпеливо выжидает, прислушиваясь к рваному дыханию пациента. — Он издевался над папой, приводил в дом других альф, а я прятался в своей комнате и повторял то самое стихотворение. Сейчас я понимаю его смысл, — Чимин медленно садится, опуская ноги на пол, и упирается двумя руками в мягкую обивку у бёдер. — Я мечтал его наказать, побороть свой страх. В моей жизни было две цели: подарить папе новую жизнь и уничтожить свой страх в лице отчима. Но я ходил по кругу. Когда папа умер, я понял, что затыкаю эту потерю странными желаниями. И я не понимал, хочу, чтобы тот мучился в тюрьме, или чтобы он умер. Я заслуживал что-то из этого? Карие ореолы обращаются на доктора. — Заслуживал оба варианта, если мы отбросим нормы человечества. Так устроена наша голова, в порыве ярости мы можем желать самых страшных мучений врагу. Но это не всегда работает в действительности. Чимин, ты очень сильный морально, но не в твоей природе ответить насилием на насилие, потому что ты проживал это. Твоя моральная часть гораздо крепче твоего тела, которое реагирует на окружение, отчасти это из-за разрыва связи с истинным. Твой организм переносит тяжёлую перестройку, потому что твоя психика научилась блокировать любой дискомфорт. Твоё рвение к жизни – оно дорогого стоит. Я встречал многих омег, и результат был один, они не справлялись, и это необратимый процесс. Мало того что ты чувствителен к окружающему, ты также стараешься держать всё это под сильнейшим контролем. Это этап твоего взросления как личности. Даже сейчас, ты на мгновение потерял этот контроль, и мне удалось быстро вернуть тебя обратно, в других случаях истерика всегда нарастала и не затихала продолжительное время. — Тогда почему всё вокруг стало таким пустым, когда я узнал, что он умер? — Ты зафиксировался лишь на одном и подпитывался этим, что в корне не является правильным. И не заметил, как пришёл к этому пониманию сам. Твои травмы никуда не делись, и они глубоки, но ты сделал огромный шаг вперёд. Ты только что признался, что осознал для себя свой Уроборос, — Мун касается своего виска указательным пальцем. — Люди сами себе выдумывают пороги, воздвигают стены, психика блокирует боль и находит ей любую другую замену. Для тебя его смерть оказалась шокирующей новостью, потому что ты желал этого, но понимал, что это невыполнимо. И это было первым разрушением твоих блоков. Второе разрушение – это то, что ты начал говорить об этом вслух. Не внутри себя, а именно вслух. Чимин поджимает губы, опускает немного голову и хаотично мечется взглядом по полу. — Кажется, это один из первых длинных диалогов с Вами, — тихо проговаривает и возвращает взгляд на доктора. — Верно, это один из них, — Мун мягко улыбается. — Признаюсь, я очень хотел поговорить с тобой, услышать твои чувства, и я благодарен тебе за эту откровенность. Если ты ещё хочешь о чём-то спросить или рассказать, я готов выслушать, если нет, ты знаешь, настаивать я не буду, но назначу ближайший сеанс через три дня, потому что у тебя в данный момент кризис, и лучше, если я буду видеть тебя, даже если не сложится разговора. В глазах Пака задумчивость, он смотрит в сторону окна, где сгущается мягкий, обволакивающий вечер. Небо сереет, наполняется тёмными тенями, а солнце закатывается за горизонт, оставляя после себя мазки кораллового заката. — Я плохо сплю в последнее время, — голос в кабинете ложится тихим шелестом. — Мы можем это обсудить, или я могу выписать тебе снотворное, — сбавив тон, доктор перелистывает страницу в блокноте, подцепляя двумя пальцами чистый бланк с рецептом. — Выпишите, — кивает Чимин и возвращает своё внимание на мужчину. — Это связано с пережитыми эмоциями. Я просто в последнее время сильно нервничаю, но сейчас чуточку легче. Мун кивает, отводит взгляд и размашистым почерком выводит название препарата. — Доктор Мун, — зовёт омега, и ручка замирает над бумагой, а взгляд обращается в ответ, — я хотел бы навестить одного человека, но внутри всё давит от неуверенности. Я не могу решить, что мне сделать. — У меня нет готового совета или призыва к твоим действиям, я могу лишь сказать, что решить ты сможешь, когда внутри будет спокойнее, и ты вычленишь важное для себя и своих желаний. Даже если ответ окажется для твоего понимания на данный момент отрицательным, это всё равно окажется правильным, потому что тяжёлые решения даются не сразу. Дай себе время. Чимин медленно кивает, впивается крепче в мягкую обивку. Шуршание бумаги и скрежет тонкой ручки по бумаге странно успокаивают его. Ему кажется, если он сейчас вернётся домой, то сможет впервые уснуть, даже не успев принять снотворного. Но и в эту ночь он не останется без знакомого сна. Он прекратится ровно в тот момент, когда горькая таблетка будет выпита, и без неё облегчения он ощутить не сможет ещё долгое время.