Смейся, смейся громче всех

Было жаркое, душное, дождливое время. Спихивали такую изнуряющую погоду на гнев Божий. Как спихивали и войну где-то на границах, и казни, и разделение на сословия, и нищету за Кольцами. Некоторым это внушает чувство стабильности. Алексею Квашонкину, выражаясь запрещёнными словами, существование гнева Божьего кажется хуйнёй. Он, конечно, выглядит, как человек, который не то что никогда запрещённых слов не произносит, а ещё и расстреляет тебя на месте за них, не церемонясь – и форма на месте, и стрижка под ноль почти, присущая блюстителям закона, и глаза цепной собаки. Пристальные, внимательные. Взгляд – всегда исподлобья, рука – на кобуре. Примерный, в общем, серафим. Серафимами патрулирующих служителей закона называл народ. Официальной аббревиатурой указывались СИМы – «святым именем меченые». Лёха пацаном был, когда его этим самым святым именем пометили. Процедура простая, но пафосная. Лет в семнадцать решаешь, хочешь ли всю жизнь за Девятым Московским кольцом жить, собирать копейки и руки на заводах убивать или носить кожаную новёхонкую форму, крест серебряный на груди и безопасность за плечами. Приходишь, встаёшь в очередь таких же едва закончивших школу пацанят, проходишь отбор – по трём критериям, физподготовка, образование и верность Закону Божьему – потом получаешь распятие на спину. Не татуировкой, татуировки – происки греховного запада. Клеймом. У Лёхи между лопаток выжжено распятие, которое – как иронично-то, сука, – обожает его любовник зацеловывать. Но об этом потом. В общем, выбивают тебе клеймо и иди служи. Патрулируй улицы, следи, кто из честных граждан не такой уж честный, молись каждое утро и каждый вечер в храме, специально отведённом (а дома, с женой, шути, что вино там наливают хуёвое, могли бы для госслужащих и расстараться), охраняй госприёмы. Внутрь ходу нет, но хоть на богатую жизнь посмотришь. Лёша останавливается у памятника Богоизбранному, чиркает спичкой и закуривает. Сигареты – дрянь. Выменял через Вову у какого-то контрабандиста. Ну других нет, приходится смолить. Потому что потом долгий путь предстоит – служебная машина у Лёши, конечно, есть, но на ней на окраины не поездишь. Тем более по секретной надобности. А надобность была. Между Седьмым и Восьмым транспортным кольцом, стоит свернуть с основной дороги, есть маленькая тропинка. Если по ней идти мимо парочки рабочих кварталов, пару раз увязнуть в грязи, свернуть в сторону чёрного рыночка (о котором все знают, но никто пока не прикрывает – западные товары не богоугодные, но кто ж запретит пользоваться, когда Бог отвернётся?) и пройти ещё пару километров, будет домик. В домике – подвальчик. А в подвальчике – ум, честь и совесть эпохи. Ну как минимум ум. К искусству в Державе отношение было простое и правильное. Особо восхваляющих Богоизбранного и власть хвалили брюликами и шубами с барского плеча, боголепных – отпущением грехов. А тех, кто шёл против, сжигали. Не в переносном смысле. В прямом. Инквизицию ввели давно. Лёша, кажется, в садик ходил, когда появились эти суки в длинных чёрных плащах, с холодными глазами и маленькими портфельчиками. В них, если судить по виду, могли быть бумаги. Но Лёша по долгу службы знал, что там находится, и, будь повпечатлительней, в первый раз увидев применение, даже поблевал бы. Иголочки, щипчики, железочки, крестики. Прелестей полон дом, что называется. Инквизиция сотрудничала с ВЦК – верховным цензурно-церковным комитетом. Те каждую книжечку вычитывали, каждый фильм высматривали, и печати ставили. А юмор – юмор был под запретом. В основном. Шутить про Запад, про врагов Державы – пожалуйста, не возбраняется, но те, кто против, могут сразу на поленья рассчитывать. Так что чувство юмора приходилось поберечь до семейных застолий. Пока Лёша не нашёл своих нынешних товарищей. Точнее, Саша нашёл. Есть такие друзья, которые с тобой с детства и до смертного одра, но ты это воспринимаешь не с постоянным счастьем, а с мыслью «господи, это ж мне его жопу до конца из передряг вытаскивать». Вот таким был Саша. Сашка. Познакомились они, когда Лёха, будучи истинным державным ребёнком, пристал к первокласснику на первое сентября и задразнил за фамилию. Она у Саши была «Раковских», на исконно русскую не очень похожа, а поэтому можно сидеть, дразнить и дёргать за длинные, как у девчонки, кудри. Саша терпел, терпел, шмыгал, а потом развернулся и въебал со всей дури куда-то Лёше в переносицу. Даром, что он стоял, а Лёша сидел, потому что иначе не достал бы. Через час они пиздились на заднем дворе школы, пачкая форму. Через два дня – стали лучшими друзьями. Правда, удивительно было, как у них пути грозились разойтись. Лёша в суровой семье рос, папаша военный, мать работница завода по производству деталей для автоматов. И его самого готовили к военному делу или, по меньшей мере, к любому, где надо пистолет таскать. Саша же из условно неблагонадёжной семьи происходил. Мальчик-одуванчик с наивными глазами. Отец пил нещадно, что, конечно, отмаливалось и из карты гражданина за небольшую сумму выносилось, но не выносилось из семьи. Лёша Саше следы от прилетевшей в голову бутылки обрабатывал, Саша Лёше – ссадины от драк. И мечты у них были разными, не только ссадины. Лёша мечтал о новой жизни в контексте себя, Санька, матери и абстрактной будущей семьи, маленькой квартире где-нибудь хотя бы в Кузьминском районе. Саша же вырос идеалистом. То ли потому что младше, то ли потому, что на голову ёбнутый. Таскал в портфеле и под полой запрещённые книжки, рисовал картиночки какие-то, думал о светлой стране, где не будет сословий, где не будет ладаном смердеть в каждом доме, потому что можно будет выбирать, верить или нет, где детей надо будет любить, а не рожать по госнорме, где любишь, кого хочешь, и за это тебя на площади не выпорят. Бред, короче. Но Лёха его не перебивал – ребёнок, чего тут вообще взять. В выпускном классе так вообще не до этого стало, Лёша в СИМы готовился, Саша где-то пропадать начал. Потом выяснилось, где. Оказалось, таких же идеалистов нашёл. Не сильно старше себя. Собирались на заброшенной квартире расстрелянного за несоблюдение Новых Заповедей, читали запрещённые книжечки, писали шутки, курили не менее запрещённые сигареты, смеялись и рисковали каждый день. Лёша тоже туда приходил. Иногда. А потом некогда стало, опасно – должность была важней. Она давала алиби. И возможность прикрывать непутёвого. Бешеного своего. Так и пришлось пару лет Сашку не видеть. Переехать, молиться – не веря ни на секунду – чтоб этот дурак жив оказался. Потом ещё пару лет отслужить у Стены. Вернуться. Жениться – отдельная история, Ксюша вошла в жизнь красиво и резко, как снег сыплется на голову и фирменную фуражку. И найти Сашу снова в уже разросшемся окружении. Тот вообще не изменился. Волосы подотросли, глаза так же горели ясным и бойким огнём – идеалиста не вытравили. Оказалось, что за время, что Лёши не было в столице, подпольные животрепещущие выступления разрослись, сеточкой опутали город, и теперь считались подпольной ячейкой. Под руководством человека, у которого не было фамилии и имени, лишь две звонких буквы. Эл. Лёша оказался перед выбором – законопослушно продолжать службу и забыть о том, что у него и жена – подпольщица (если бы не наскоро заключённый брак, висеть бы ей сейчас, скорей всего, в петельке, и от этой мысли каждое утро становилось страшно), и лучший друг – подпольщик, шутки про Господа и секс пишет, или присоединиться и покрывать всю эту шайку. И признаться себе самому, что и у него шутки зреют. Под сердцем. Потому что в Державе либо смеяться, либо плакать, и плакать Лёше не позволяла мужественность и отцовско-армейская закалка. Так и условились. Он «клубу» – расположение патрулей и покровительство, они его не за полицая считают, а за товарища. Саша (которому, пока Лёхи не было, дали кличку «Малой», стоило отлучиться, называется), был счастлив. Знакомил со всеми комиками, с кем Лёха не успел свидеться, щебетал что-то о том, что мусоров-то под прикрытием им и не хватало, говорил, что все со временем поверят, что ты, Лёша, не предашь. И одним прекрасным вечером познакомил с личным Лёхиным поражением. В какой-то задрипанной то ли рюмочной, то ли баре, в Подмосковной области, переименованной в Подстоличную, выступал мальчик. Так показалось Лёхе. Стоящий у микрофона был хрупким, крошечным почти, одетым в не по размеру висящий свитер, но весёлым. Только глазищи грустные. Так в карманной Библии, которую им в садике выдавали, ангелов рисовали. Хранителей. Мол, у каждого есть. Но не каждый шутит про то, что в честь Бога вместо постройки храмов лучше делать сальто. – Это кто? – спросил тогда тихо Лёха, ткнув Малого в бок. Тот улыбнулся. – Саша Долгополов. Он недавно у нас, незадолго до тебя пришёл. Классный чувак. Слово заимствованное, запрещённое. Да и Саша этот не был «чуваком». Он кем-то повыше был, поохуенней, но Лёха в поэзии что тогда, что сейчас, ни капли не ебал. И в комплиментах тоже. Но взгляда до самого конца выступления не отводил. Даже забыл, что Малой рядом сидит и тоскливо смотрит в сторону. – Эй, – остановил Лёха тогда этого самого Долгополова, за плечо поймав, когда народ расходиться начал. Тот вздрогнул и явно настроился документы показывать. Лёха сам себя проклял, что не умеет рабочий взгляд вне службы вырубать. – Стой. – Ничего запрещённого тут не происходило, – скороговоркой оттарабанил любитель идиотских свитеров, которые обычно нищим при приходе раздают, – а вы меня с кем-то путаете. У меня брат-близнец есть, Кирилл, вот на него всё валите. – Я тебя не сажать пришёл, – покачал головой Лёха, отведя взгляд – и не сжигать. Хотел сказать, что выступил ты хорошо. – Хорошо? – Саша выгнул тогда бровь, засмеялся, как колокольчик, посмотрел прямо. – Ну спасибо за одобрение. Я хотел сказать, что у тебя куртка уебанская и взгляд серафимский, но теперь как-то неловко будет. Лёха забыл возмутиться. Был поглощён тем, что сам с собой дрался – и проиграл. Малой, закатывая глаза, через два месяца подпирал им дверь конспиративной квартиры, снятой за бешеные деньги на парочку часов. Лёха чувствовал себя последней мразью. И до, и после. Сам бы себя на площади высек, как делали со всеми мужеложцами, но в процессе было настолько спокойно, что, может, ошибкой Саша и не был. А если и был, то маленькой и хрупенькой. Заветный подвальчик показывается из-за угла, как земля обетованная. Лёха тяжело вздыхает, окурок в карман складывает – мало ли, обронит, искать станут, лишнюю улику подкинет - и к двери подходит. Не стучит. Стучать в Державе запрещено – если ждёшь стука, то, значит, есть что скрывать, а скрывать - преступление против Богоизбранного. Но пароль в темноту шепчет. – Мишуру уже развесили? – Скоро развесим, к празднику готовимся, – слышится из той же темноты, а потом более приглушённое ворчание, – вот они знают, что я сегодня на стрёме, нарочно про мишуру сказали. Проходи, Лёх. Лёша захлопывает за собой дверь и встречается взглядом с Васей. Мутный субъект. Хороший, но мутный. Раньше хотел в священники идти, потом встретился с Серёжей и Женей, теперь вроде как с ними оставался. Верил искренне, молился в уголке – у них верующих не особо любили, атеизм был элементом протеста. Сам на архангела похож. Вокруг головы золотые вихры, глаза светлые. Тьфу. – Всё спокойно? – Всё беспокойно, – качает головой Вася, спускаясь в подвал, – но это вроде и хорошо даже. Эл, по крайней мере, доволен. Я с ним, правда, давно не говорил. Он с какой-то другой ячейкой перетирал с утра, с теми, кто за подрывы на Центральной улице отвечал, помнишь? – Забудешь, – Лёха фыркает, – мне всю кровь попортили эти подрывники. Мы ж с этим делом и разбирались. Никого не замели. В какой момент их собственный клуб, который изначально только шутки шутил, взялся и сам подрывы организовывать, и винтовки в руках держать, Лёша не уследил. Так бывает. К этому даже были готовы все, кроме Малого. Ему оружие не давали – не губили единственного верящего в абсолютный свет их цели. Пусть ребёнком будет, на него посмотришь и жить легче становится. Внутри подвала было оживлённо. Клубом, конечно, с натяжкой назовёшь, скорей, пара комнат да гостиная оборудованная, но места привычные. Людей мало, видно, не все собрались, но зато ни одного нового лица. Все относительно родные. Вася. Гарик, Лёхин знакомый давний. Замечательный человек, душевный, не подкопаешься. Было время, по мелочи контрабандой промышлял, сейчас завязал вроде. Больно мутный бизнес. Ебизнес. В кресле – Ксюша. Красивая, только замотанная донельзя. Неудивительно. Скоро у них в планах было стать полноценной ячейкой Державы – через месяц. Половина клуба ставила на сына, половина на дочку. Лёха не знал, кого хочет, но волновался раза в четыре больше Ксюхи. Так всегда было, сколько они женаты. А женаты они были давно. История знакомства вышла дурацкая, ещё хуже, чем с Сашами обоими. Лёха, только заступив на службу, в один из первых патрулей увидел, что на заборе кто-то пишет краской жирное и красивое «НЕ ИЗБИРАЛИ МЫ БОГОИЗБРАННОГО». Девчоночка с ворохом тёмных кудрей, заправленных под по-мальчишечки надвинутую кепку. Ещё и в брюках. Директиву нарушает, в брюках шастать, прихожанки должны юбки таскать. В крайнем случае рабочие комбинезоны. – Ты с ума сошла? – шикнул на неё Лёха, за плечо хватая. Девушка вырвалась, подняла глаза, пискнула и попыталась через забор перелезть. Почти успела. Лёша бы её отпустил, чай, не следят, камеры в другом месте поставлены, но тут вдалеке остальные товарищи по патрулю показались. Пришлось стащить оппозиционно настроенную мадам за куртку и взять в захват. Та возмущённо взвыла и полоснула его ногтями по лицу, как кошка. – Брат Алексей, у вас тут что? – полюбопытствовал глава патруля. Надо было выкручиваться. И постараться не слишком сильно руки девчонке выкручивать. Жалко же, если под суд отдадут. И благо если под суд, а то ведь насиловать во благо Державы СИМам жён и дочерей врагов народа разрешалось. И в бордели Богоизбранному сдавать. Нет, эта особа, которая злобно топтала Лёшину ногу, не заслужила. – Да вот, брат Артём, – Лёша сделал суровое лицо, – нарушительницу поймал. Имя святое оскверняла. Можно под суд отвести? – Зачем же под суд? – усмехнулся глава, хлопнув Квашонкина по плечу. – У тебя первый месяц скоро будет, отпразднуй. Можешь даже не делиться. Баба-то ладная. А потом уже отводи, только отмолить не забудь. Девушка в ладонях замерла. Видимо, приготовилась. Лёха сально улыбнулся, кивнул и потащил нарушительницу дальше по улице. До ближайшего островочка без камер. – Ты сумасшедшая, не пойму? – обратился Лёша к новой знакомой. Та, поняв, что карать её не будут, посмелела и гордо вздёрнула нос. – А ты? С такими вот работать? Лёша возмущённо скрестил руки на груди. Вот и спасай этих собратьев и сосестёр Малого по вере после такого. – Тебе не нравится чего-то? В черте колец пишешь на заборах и ещё на меня стрелки переводишь! – Ну веди меня назад, – фыркнула кучерявая головная боль, – сдай. Что мне, в ноги поклониться? – Как зовут тебя, женщина без тормозов? – По базе пробей. Узнаешь. Вы же так с девушками знакомитесь, товарищи серафимы? Или сразу в переулок тащите? Лёша тяжело вздохнул и поправил даме кепку. Та, спустя ещё пару секунд молчания, сдалась. – Ксюша. – Лёша. Первый шаг в сторону семейного союза сделала Ксюша. Уж бог знает, как она адрес выведала, но благодарить за спасение пришла. С бутылкой контрабандного коньяка и с весёлой улыбкой на лице. Лёша понятия не имел, начинает ли влюбляться, но с Ксюшей рядом было легко и неожиданно хотелось жить. Да и с жён серафимов все прошлые грехи смывались. А жениться было надо, иначе пришлось бы и штрафы платить, и под особым надзором быть, как бессемейному. У Ксюши стояла та же проблема. А ещё стояла необходимость в прикрытии. Да и сама она к Лёше привязалась. Ни на шутку. Вот и появилось белое платьице от мамы, парочка колец и отдельная квартирка. Ну, и лялька в перспективе. – Привет, – Лёша осторожно целует жену в тёмную макушку. – Как вы? – Мы в смысле мы все или ты превратился в сентиментального папку? – с усмешкой интересуется Ксюша, вызывая смех у Гарика на заднем плане. Собака, а. Ничего, сам отцом был бы, понял бы. – В любом случае, живы. Эла ждём. Он ушёл, сказал всем быть здесь. Кстати, Долгополов тоже пришёл, в дальней комнате сидит. – А с чего мне его особенно ждать? – возмущённо качает головой Лёша, но сердце делает куда меньше ударов в минуту, чем раньше. Живой, тут. Слава те господи. – Да так, – Ксюша пристально смотрит, не отводя взгляда, – предположила. Ответить Лёша не успевает – в подвал вваливается троица, у одного из участников которой лицо в крови, у другого – в недовольстве и пиздец каком возмущении, а у третьего – чистое. Разгадай, называется, ребус, если эти трое – фактический лидер организации и его ближайшие сподвижники. Эл, Идрак и Вова, если уж прямо говорить.