Смейся, смейся громче всех

Кровь бывает разной по ощущением. Бывает тёплая, приятная и ярко-красная, как флаги, вывешанные в день рождения Богоизбранного. Такая выступает, когда очень долго кусаешь перед свиданиями губы. Бывает холодная, бордово-чёрная и страшная. Так можно умудриться рассечь висок, губу или скулу в драке. Бывает своя и чужая, малая и большая, пугающая и привычная. У Эла на лице была запёкшаяся и тёмная. С улыбкой не вязалась совсем, но вопросов лидеру уже давно никто не задавал. – Я бы предложил, – Эл улыбается шире, так, что подвальные лампочки откровенно всасывают в сиянии, – открыть шампанское, но шампанское у нас для высшего класса и воняет божественным, так что просто принимаю поздравления. Идрак, стоящий позади, закатывает глаза и скрещивает руки на груди. У него счастья на лице не наблюдается, один бесконечный скептицизм. Зато целый. У Гарика в глазах Лёха видит заметное облегчение и не может не улыбнуться, уголком губ дёрнув. – Сядь, – в разговор вступает Вова, святой дух этой троицы, – я кровь сотру. Был бы здесь Малой, ты бы его своим видом до слёз довёл. Эл капитулирующе поднимает руки, усмехаясь, и садится в ближайшее кресло, ногу на ногу закинув. Ботинки не рабочие – контрабандные, чуть ли не ручной работы. Запачканы бензином и ещё чем-то тёмным. Лёха сходу не определит, но уверен, что был бы повод замести лидера, работай он сейчас. – Знаете, – Эл едва ли не светится, пока Вова, негромко ворча, ищет чистое полотенце в шкафу, – как охуенно, господа, горит здание, в котором должны были провести награждение отличившихся перед отечеством? Идрак фыркает и закуривает прямо в помещении. Пожарной сигнализацией тут, благо, и не пахнет. Пахнет только табаком, железом и чем–то горьковато–травянистым – видимо, чаем. А ещё видимым напряжением между Элом и Идраком. Ну так всегда было. У них история сложная. – Что, прям во время награждения подожгли? – интересуется Вася, у которого в кои-то веки загораются глаза. Обычно лицо всегда каменное. Лёха таких видал, правда, в основном, по другую сторону баррикад. Инквизиторы так кожу с людей снимают. – С людьми? – Да Господь твой с тобой, – Эл даже бровью не ведёт, когда Вова прижимает ему к кровоточащей щеке смоченное спиртом полотенце, привык, – не настолько мы профессионалы. За день до. На Арбате. Вот увидишь, Вась, когда-нибудь там будем базироваться мы, а пока пусть терпят. – Они тебя долго терпеть не станут, – мрачно уточняет Идрак, которому, если в профиль повернётся, висок опалило, поредели там слегка густые чёрные кудри, – нас всех не станут. Слишком дерзко. Ты зарвался. Эл откидывается на спинку кресла и щурится, выгнув-таки пресловутую бровь. Если лидер так делал, значит всё, бросай коней, пизда рулю. Либо очередная авантюра, либо злость подавляемая. Сейчас, видимо, второе. – Я зарвался? Лёх, – Квашонкин пытается отползти куда-нибудь поближе к Ксюше, чтоб его не впутывали, но не успевает, – добудь ему форму. Он у нас блаженным стать хочет. – Пошёл ты, – мрачнее прежнего клацает зубами Идрак, но пререкаться продолжает. Во многом потому, что между спорящими ныряет Вова, одному – своему – руку на плечо положив, второго умоляюще попросив взглядом не накалять обстановку. Он вообще играл роль переговорщика. И врача. И чью только роль не играл, даром, что в актёры не собирался. У него была в детстве более глупая мечта, на бальные танцы пойти, но это простым семьям хуй доступно, не получится. Пришлось чудом в университет пробиться. В университете уже ждала судьба. Точнее, ждала незадолго до – Эла Вова встретил в выпускной год из школы, на вокзале, когда оба ждали у пункта Контроля Благонадёжности разрешения на проход в поезд. Нужно было подтвердить, что ты благонадёжен, верующий и в столицу направляешься не с целью что-нибудь подорвать или развратничать. Даже пригородных поездов такая ебала касалась. Очередь выдалась длинная. Вова совсем от нечего делать оглядывал благонравные лица и внезапно наткнулся на сосредоточенно-весёлое слева от себя. Если рука твоя привлекает тебя, отсеки и брось её. С соседями, видно, надо сделать так же. С виду казалось, что сидящий рядом читает Закон Божий. Если в буквы не вглядываться. Если вглядеться, то становилось понятно – в строках святой писанины, между ними читаясь, вписана запрещённая книга. Даже хуже. Матерный пересказ биографии Богоизбранного. Литературный, красивый, достать было невозможно, расстреляют на месте. А тут в очереди, только что не под носом у СИМов! – Эй, – шепнул Вова на ухо соседу, – ты решил совсем справку не получать? Нарушитель поднял глаза. Они оказались ярко-голубыми и неожиданно серьёзными. С таких выразительных лиц бы плакаты писать про истинных подданных Державы, природа конкретно так ошиблась. – А ты между строк читать умеешь, – одобрительно цокнул языком, Вову по плечу хлопнув. – Судя по тому, что сразу крик не поднял, не сдашь. Не переживай, щас фокус покажу. Вова хотел сказать, что не надо ему никаких фокусов, что он просто за справкой пришёл, за печаточкой, что ему надо без трюков этих ваших до столицы добраться – но не сказал. Замер, глядя на то, как ловкие руки незнакомца открывают портфель стоящего впереди, кладут туда книгу и защёлкивают. Всё за секунду. Портфель дорогущий, получающий справку явно был сыном какого-нибудь чинуши, ещё опасней, узнают, что пытался подставить дитятку слуги народа – быть беде, но, кажется, смутьян вообще не боялся. Только, сделав дело, озорно подмигнул Вове. И проскользнул вперёд очереди, потерявшись в толпе – но, оказалось, ждал потом у выхода, лениво переминяясь с ноги на ногу. Вова мысленно закричал – он-то рассчитывал, что этот не особо нужный знакомый уже ушёл. Но любопытство, сука, пересилило. – Ты на кой этому подкинул? – поинтересовался Вова приглушённо, оттащив любителя запрещёночки в сторону. Тот развёл руками. – Во-первых, смешно будет, когда у сыночка главы округа по безопасности найдут запрещённую книжечку. Во-вторых, его отец отдал приказ расстрелять рабочую демонстрацию пару лет назад. А сынок смеялся. У меня в ней половина семьи потерялась. – Умерла? – сочувственно переспросил Вова. Незнакомец отмахнулся. – А хуй знает. Не нашёл, либо умерли, либо по тюрьмам. В любом случае, надо уметь делать красивые жесты. Я за тобой, кстати, давно слежу – нравишься ты мне, не совсем верноподданный. Во-первых, нарушитель слишком красиво смаковал слово «хуй». Во-вторых, на новость о слежке Вова среагировал сморщенным лбом и возмущённым кашлем. – И чего ты наследил? – Что ты читаешь запрещённые книжки, слушаешь пластинки незаконные и у тебя забавные ямки на щеках. Последнее к делу не относится, но может пригодиться. Вова вздохнул. Кажется, действительно следил. И, кажется, не умел делать комплименты. – Как тебя зовут хотя бы, следователь? – Меня не зовут, я сам прихожу. Стон Вовы был слышен, аж за Стеной. Но незнакомец снова улыбнулся и пришлось капитулировать и улыбнуться в ответ. – Не приходи ко мне больше, я в столицу перебираюсь. Ты тоже? – Так точно. – В одном поезде поедем, значит. Вова. – Эл. Ехать было часа четыре со всей волокитой, и за эти четыре часа наговориться, стоя между вагонами – там не подслушивали особо – получилось с лихвой. Эл был воплощением слова «свобода» – без семьи, без места жительства, с отлично оконченной школой и уверенными проповедями про новый строй, зашифрованными под восхваляющими Богоизбранного лозунгами. Вова так и тянулся. Не к свободе даже, к самому Элу. Ему всё казалось, что в тогда ещё совсем коротко стриженной голове спрятаны секреты, ведущие к счастливой жизни. Потом казаться перестало, потому что смотреть хотелось уже на всего Эла. Человека с фальшивым паспортом, а как известно, фальшивое золото ярче блестит. Тьфу ты, пафосно до пизды. Но пафосно или нет, а в коммунальной квартире комнату они делили. Кровать там была одна, двухспальная, и Эл с Вовой, как честные товарищи, по очереди спали на диване, чтоб друг друга не смущать. Диван был старый и пружинистый, одна из этих ебалайских пружин тыкалась в спину, но оба мужественно терпели. Тем более, что Эл совсем не спал. Он то выбирался по ночам на тайные студенческие собрания, то мастерил плакаты, то возился с радиочастотами, ловя оппозиционные станции на старом приёмнике. Иногда вытаскивал Вову в подпольные бары, где наливали всё мерзкое, но со сладким вкусом запретов, где матерились и целовались, курили и носили что-то возмутительно яркое. Вова там впервые вживую геев увидел. Понял, что так можно. Ну, не так. Они целовались куда менее умело. Зато диван наконец-то не приходилось использовать. На него Эл привёл Идрака. Своего то ли друга, то ли оппонента по политическим дебатам, но в целом разница была маленькой. Главное, что Идрак, во-первых, разбирался в шутках, радио, готовке и где доставать поддельные документы, во-вторых, единственный мог охладить пыл Эла. Вова – не умел. Мог утешить, успокоить временно, дать забыть о кошмаре за окном, спать уложить. Ну любить ещё умел. Вроде как считается. Так втроём «клуб» и создали. Ме-е-е-едленно разросшийся. Обросший непутёвыми и сбившимися с пути. Но костяком всегда оставались они трое – со студенческих времён Эл, Идрак и Вова. Запал, рациональность и сердечная часть. Механизм слаженный. – Я спать, – решительно заявляет Идрак, – вы двое, может, и можете по трое суток слоняться с открытыми глазами, а я заебался. Есть кто в верхней комнате? Ксюша кивает с грустью в глазах. Лёша непонимающе на неё смотрит и только потом вспоминает, кто ж там сидит. – Там Лёша Шамутило, – уточняет Ксюша, поправив накинутую на плечи куртку, – лучше не трогайте. Идрак, ложись в гостиной. Диван свободный, сегодня никто прийти не обещал. Малой у Пушкина в штабе сидит, Коваль с Ясей бумажками занимаются, у Серёжи выступление. Женя где-то о концерте договаривается. Идрак не задаёт лишних вопросов – никто не задаёт. Все знают, что у Лёши горе непереносимое, невольное, и то, что он попросил себе всего три дня на то, чтоб его пережить – вообще невероятно. У Лёши человека любимого год назад в тюрьму ссадили, потом – обещали всего на пару лет отправить к Стене на работы, а три дня назад пришла справка, что со Стены человек этот больше не вернётся. Смерть при попытке побега. Ваня Ильин всегда умел эффектно уйти. Как бы горько это не звучало. Лёша молчал. Отвернулся только, зажал рот ладонью и ушёл. Наутро в ближайшем разжигаемом для бумаг костре горела Ванина гитара. Лёша смотрел в огонь, что-то напевал себе под нос и не реагировал на попытки увести себя в дом. А потом попросил не трогать его дня три. В комнате заперлся и что-то бесконечно писал. Лёша Квашонкин надеется, что не всем Алексеям такая судьба уготована. Его судьба как раз из-за косяка выглядывает и улыбается. Приходится встать, пойти в маленькую кладовочку в самом конце коридора за углом и уже там обнять Сашу, положив подбородок на макушечку. – Я соскучился, огонёчек мой, – честно признаётся Лёша, потрепав чужие вихры носом, – а ещё, видишь, очередное уебанское прозвище для тебя придумал. – Уебанское, – кивает Долгополов, прикрыв запавшие глаза, – не отрицаю. Как на службе? – Всё по-прежнему, – пожимает плечами Лёха, – живём, работаем. Саботируем. Как концерт? – Отлично прошёл. С шутки про двойников Богоизбранного дольше всего смеялись. Тебе просили передать, кстати, что серафимы твои вне очереди какой-то бар накрыть пытались. – Кто? – Малой. – Я разберусь. – Разберись. На этом короткие реплики заканчиваются. Лёша просто думает о том, что вот у него под руками – любовь всей жизни, и в соседней комнате сидит любовь, и где-то в пушкинском штабе любовь. Просто две привычные. А одна с ума сводит, заставляет всё жаться, жаться к волосам, хозяйственным мылом пахнущим, и думать, что не всё потеряно. Саша–Сашка, будь ты проклят за надежду и благословлён за неё же. В ночи спокойно. Ксюша разбирается с планами выступлений – её обязанность, с листочком сидеть, выписывать что-то осторожно, зачёркивать, головой качать, когда отчёт не сходится, изредка вполголоса советоваться с Элом, прижигающим ранки на руках. Вова спит у него на плече, дыша через нос размеренно и изредка забавно дёргая его кончиком. И всё хорошо. До первого судорожного стука в дверь и первого луча солнца.