(Don't Ever Want to Tame) This Wild Heart

Пока они не обращали внимания, все становилось серьезным. Однажды, спустя чуть меньше года после их знакомства, Кларк осознала, что половина белья в ее корзине принадлежит длинноногой брюнетке, которая всегда допивала последнее молоко и никогда не покупала новое. За редким исключением, первым и последним, с кем она разговаривала каждый день, была Лекса. Она начала думать о своей постели как о «ее стороне» и «моей стороне». Это не просто напугало ее. Это ужаснуло ее. Это было чем-то большим, чем просто веселье. Чем-то большим, чем просто наслаждение телом и разумом друг друга, выпивка, секс и споры о том, какое реалити-шоу самое худшее. Она скучала по Лексе, когда ее не было рядом. Скучала по Лексе в своей постели, скучала по этой женщине посреди ночи, когда офицер работала в ночную смену. И она думала о ней. Часто. Больше, чем она когда-либо думала о каких-либо других людях, с которыми она трахалась, или о друзьях с привилегиями, или даже о ком-либо, с кем она раньше встречалась. Кларк обнаружила, что думает о Лексе во время работы, смешивая идеальный оттенок зеленого на своей палитре, точно такого же цвета, как эти холодные зеленые глаза. Или когда она шла за продуктами, гадая, предпочтет ли брюнетка жаркое или стейк, когда она неизбежно постучит в дверь студии Кларк. Или когда видела красивый комод, брошенный в переулке за ее галереей, и думала о растущей груде вещей Лексы в ее квартире. Каким-то образом она в панике рассказала все Рейвен. Как она отправляла звонок Лексы на голосовую почту, в те месяцы, когда она проверяла, готов ли горячий коп с длинными, длинными ногами выпить через несколько дней после их встречи за стойкой, и проснувшись утром в день ее рождения, обнаженная женщина раскинулась на ее бедрах, протянула кекс с надписью «Кларк», написанной на нем зеленой глазурью. Тогда эта высокая стена вокруг ее сердца треснула. И Лекса, ловкая и смуглая, сексуальная и удивительно милая, проскользнула внутрь. Рэйвен, всегда тактичная, изо всех сил старалась выглядеть утешительно и сочувственно. Это действительно не помогало. ~ Кларк избегала Лексы в течение недели, утверждая - не совсем ошибочно, - что ей нужно поработать над некоторыми из своих больших работ, и она не успевает. И полицейская, не новичок в обязательствах, все понимала. И тот факт, что она чувствовала себя ужасно из-за этого, еще больше усугублял ситуацию. Но каждый раз, когда Кларк отдавала свое сердце кому-то другому, его разбивали. Или предавали. Она не была уверена, что у нее достаточно сил, чтобы пройти это еще раз. Не была уверена, что у нее хватит сил начать все сначала. Неделя растянулась. Восемь дней. Девять. Десять. И каждый день Кларк сопротивлялась желанию прекратить добровольную изоляцию. Вместо этого она попыталась погрузиться в работу. Она включала музыку, достаточно громкую, чтобы заглушить ее мысли, и атаковала свои чистые холсты, линию фронта войны, которую она вела внутри себя. Она рисовала от восхода солнца до глубокой ночи, останавливаясь только тогда, когда была слишком измотана, чтобы продолжать, пока сон не заменял грохот музыки в ее ушах, не давая ей думать о том, чего она избегала. Наконец, на двенадцатый день она остановилась. Она сдалась. ~ Было поздно или, может быть, было рано, но Кларк не обратила внимания, когда она в третий раз постучала в дверь Лексы. Да, у нее был ключ, но у Лексы был пистолет, и она четко понимала, что ключ используется только в экстренных случаях. Этот, как она была уверена, не в счет. Особенно после того, как она избегала другой женщины в течение почти двух недель, отправляя ее звонки прямо на голосовую почту, игнорируя все сообщения Лексы, кроме одного или двух. {Ты в порядке? Ты жива?} - спросила Лекса. {Пока что.} Это был единственный ответ, который Кларк могла дать достаточно уверенно. Она мысленно отсчитывала секунды, выжидая целую минуту, прежде чем снова поднять кулак, чтобы снова ударить. Но вместо этого дверь открылась, и она в конечном итоге ударила Лексу по плечу. - Я офицер полиции, Кларк, - сказала Лекса, полупрорычав, - Я могла бы арестовать тебя за нарушение спокойствия. Черт, я могу сделать это. - Ее тон был сердитым, усталым и раздраженным, а может, и чем-то еще. Но все же она отступила и позволила блондинке пройти мимо нее. В квартире блондинка остановилась, повернулась и посмотрела на другую женщину, закрывающую дверь. - На тебе моя рубашка, - сказала она мягким и любопытным голосом. Лекса не ответила, просто прислонилась к двери и уставилась на Кларк. На самом деле это была рубашка ее отца. Большая теплая фланелевая рубаха в широкую зеленую и тонкую синюю клетку, ставшая мягкой после многих лет стирки. Иногда, когда она носила ее, Кларк могла поклясться, что она все еще пахла им, сандалом и специями, и она никогда не чувствовала себя в большей безопасности, чем когда она была завернута в эту знакомую ткань. Может быть, это было глупо, но это была одна из самых ценных вещей, которой она владела. И увидев это на Лексе, увидев это на более темной коже Лексы, только тонкая майка под ней и пара коротких беговых шорт, прикрывающих ее ноги, наполнило что-то в Кларк, бывшее до этого пустым. - Это была рубашка моего отца, - сказала она тише, и брюнетка опустила глаза и отвернулась. - Я знаю, - шепотом ответила Лекса, и все твердые части внутри Кларк стали мягкими, все стены, наполненные ее тревогой, страхом и тревогой, рухнули. Кларк оглядела квартиру, увидев клубок одеял на диване, теплый свет лампы в углу, отбрасывающий блики на телевизор. - Что мы делаем, Лекс? - спросила она. И впервые, впервые с тех пор, как они встретились, Лекса не знала ответа. - Что мы делаем, Лекс, - повторила Кларк, садясь на диван, играя одним из одеял, все еще сохранявших тепло Лексы, - во что мы вляпались? Лекса на мгновение встала над ней, размышляя. И блять, если бы блондинка знала точно, что творится у нее в голове, и блять, если бы сама Лекса это знала. Сесть в кресло напротив Кларк и дать ей понять, что она не может доверять себе, чтобы быть рядом. Сесть на диван рядом с ней и сражаться со знакомым теплом Кларк, с желанием подбираться все ближе и ближе. Фыркнув, Лекса почти чопорно села на низкий столик перед диваном. Это была не победа, но и не проигрыш. - Я думала, нам было весело вместе, - ответила Лекса, и в ее голосе прозвучал намек на поражение, - по крайней мере, до тех пор, пока ты не отказалась от связи с внешним миром. Теперь я думаю, что мы расстаемся, Кларк. Она была самым сильным человеком, которого когда-либо встречала Кларк, Лекса была самой храброй, самой честной и чистой. И теперь, когда она сидела перед ней, в глазах Лексы был небольшой намек на слезы, легкая дрожь в ее руках. Кларк годами была храброй, заставляя себя отпустить других. Но её, Лексу, она не хотела отпускать. Она не могла. Поэтому она глубоко вздохнула и собрала все мужество, которое у нее было, вызвала воспоминания об отце, мысленную картину, которую она носила с собой в своем сердце, мягкую любовь в его глазах, когда он смотрел на нее, на ее мать. Она может быть похожей на него, у нее может быть надежда. Она может позволить себе любовь. - Расстаются после отношений, Лекс, это то, что мы делали? - Ей пришлось спросить, потому что, честно говоря, она не была уверена. Они никогда об этом не говорили. Они легко переходили от одной теме к другой, но никогда не находили времени, чтобы сказать слова, которые действительно имели значение. Но Лекса просто смотрела на нее. В ее взгляде читалась вся боль, скрытая за толстыми стенами. Но было еще кое-что, это была мягкость и нежность, обнаженное желание, жажда того, чтобы ценить и любить. - Я чувствую, - начала Кларк, - я чувствую к тебе что-то, Лекса. И это меня пугает. Это меня пугает. Она повернулась к брюнетке, потянув за концы фланелевой рубашки отца, позволив их коленям столкнуться. - Я знаю, что мы этого не хотели, но это было хорошо, нам хорошо. И я не хочу это терять. Лекса открыла рот, чтобы что-то сказать, но Кларк покачала головой, не совсем закончив. - Я провела неделю - я потратила двенадцать дней, пытаясь понять, чего я хочу, Лекс. И я выяснила три вещи. Я устала бояться. Я не хочу, чтобы это закончилось. Я хочу..., - сказала она и сглотнула, - Я хочу большего, Лекса. Я хочу попробовать большее. Это было не все, что она могла сказать. Это было не все, что она чувствовала, думала или знала. Но это было началом. Это было шансом. И она была так рада, когда Лекса воспользовалась им. - Ты оставила здесь свою рубашку, - сказала брюнетка, - и она пахнет тобой. Лекса выглядела почти удивленной, услышав свои слова, а затем была потрясена, услышав свое продолжение. - Пахнет тобой, и мои подушки пахнут тобой, и я не могу заснуть, потому что я привыкла к звуку тяжелого дыхания по ночам. Я не могу спать, и это мешает моей жизни. Я коп, Кларк, я ношу пистолет, и я устала, так устала. Ты перестала со мной разговаривать, и я не могу спать, у меня есть значок и пистолет, и я боюсь того, что может случиться, если... Блондинка кивнула, понимая, что Лекса пыталась сказать. Слова, которые она не смогла произнести. А затем, спустя мгновение, она пошла дальше, чем даже думала, что это возможно. - Я тоже не хочу потерять тебя, Кларк, - наконец сказала Лекса, не в силах встретиться глазами с другой женщиной. Но это было нормально. Все было в порядке. Кларк встала, накинув одеяло на плечи, как плащ, и потянулась к Лексе за руки. Они были прохладными - они были почти всегда прохладными - даже теплым ранним июльским утром. Они молчали. Кларк решительно, а Лекса смущенно. Но они медленно, вместе пошли по коридору к спальне Лексы. Кларк заметила грязное одеяло, простыни, разбросанные по матрасу, когда она сбросила обувь и позволила шортам упасть на землю, когда она сунула руку под рубашку и вывернула бюстгальтер. - Ложись, - сказала она мягче, чем шепот, мягче, чем мольба, а затем выключила свет. Она проскользнула в кровать рядом с Лексой, глаза которой уже почти закрылись. - Кларк, - прошептала она, когда они лежали лицом к лицу. Но Кларк просто посмотрела на нее. - Тебе следует поспать, Лекс, - сказала она, - мы поговорим утром. Я никуда не уйду, больше нет. И Лекса заснула, дыхание замедлилось. Но Кларк? Кларк не спала. Не сомкнула глаз. Вместо этого она смотрела. Смотрела, как серебряный свет луны играл на расслабленном лице Лексы, как теплые лучи рассвета пробивались сквозь занавески, как они танцевали вдоль крошечного шрама на переносице Лексы, вдоль ее плеча, простыни, накинутой на ее бёдра. Впервые за несколько дней, больше чем за две недели, она почувствовала, что, возможно, это не закончится трагедией. Как будто влюбленность означает больше, чем просто еще один долгий отсчет времени до прощания.