(Don't Ever Want to Tame) This Wild Heart

К тому времени, когда Лексу привезли в палату, Кларк в основном преодолела свой страх и большую часть своего гнева. То, что осталось - после того, как санитар вкатил кровать Лексы, а медсестра подвесила пакеты для капельницы, когда звук постоянного биения кардиомонитора и хрип вентилятора заполнил палату, - была любовь. Этого было достаточно. Этого было достаточно. Боже, она надеялась, что этого было достаточно. Какое-то время Кларк стояла у кровати, глядя на неподвижную фигуру, лежавшую перед ней. Лекса была бледнее, чем Кларк когда-либо видела ее раньше. Ее кожа почти просвечивала под резким больничным светом. Кто-то собрал длинные вьющиеся волосы, которые Лекса обычно укладывает, и убрал от лица в замысловатые косы. Тем не менее, несколько волосинок ускользнуло, и Кларк протянула дрожащую руку, чтобы смахнуть их с потемневших от синяков век ее жены. - Ох, Лекс, - сказала Кларк, медленно вздохнув, ее голос был тяжелым и усталым. Но ее спящая жена, заключённая в сладкие объятия того или иного успокоительного, хранила молчание. В конце концов, любопытство взяло верх над блондинкой, или скука, или, может быть, это был страх, который то и дело проскальзывал, пока она сидела в неудобном пластиковом больничном кресле и наблюдала, как вздымается грудь ее жены. Она наклонилась вперед и отпустила тонкую руку Лексы, осторожно отогнула воротник бледно-голубого платья, чтобы обнажить слои марли, пластыря и капельниц под ним. Три выстрела, сказал начальник Лексы, три пули. Одна в грудь, пронзая кость и рассекая нежную ткань легких. Другая - в брюшную полость, все эти драгоценные органы повреждены - почки, кишечник и печень, которые так необходимы и так легко разрушаются. Третья - в бедро, где она застряла в крепкой кости после того, как порвала кожу и разорвала мышцы. Кларк спрашивал Гуса о жилете Лексы, но в любом случае, что надежного в жилете против пары убийц? Хирург сказал, что ей повезло, когда он вышел в комнату ожидания, кровь Лексы запачкала его костюм. - Дюйм влево, - сказал он, - и эта пуля поразила бы ее сердце. На дюйм вправо, и она застряла бы у нее в позвоночнике. На дюйм выше, и третья могла бы открыть ее бедренную артерию. - Вашей жене действительно повезло, - сказал он в последний раз, нежно похлопав ее по плечу, прежде чем вернуться к спасению жизней. - Столько удачи, столько ангелов наблюдают за ней, - сказали они все. Врачи, медсестры, офицеры. Удачной оказалось потеря такого количества крови, что больнице пришлось инициировать масштабный протокол переливания, чтобы спасти ее жизнь, и длинная-длинная очередь полицейских, врачей, пожарных и друзей, закатывающих рукава, чтобы сдать кровь, на всякий случай. Удачным оказался аппарат искусственной вентиляции легких и медицинская кома, комната в отделении интенсивной терапии и множество машин, поддерживающих жизнь ее жене, хор мычания, гудки и свистки, и то и дело пронзительный крик будильника и тяжелый стук ботинок медсестер, которые приходили, чтобы прикрепить датчик, сменить капельницу или просто успокоить расшатанные нервы Кларк. Удачными были часы ожидания, когда Лекса, наконец, очнётся, пошевелит длинными и нежными пальцами, скривит рот в кривой ухмылке, откроет свои прекрасные зеленые глаза. Минуты превратились в часы, а часы превратились в дни, когда весь мир, весь мир Кларк, сжался до этой больницы, этой палаты, этой комнаты, этой кровати. К числам на карте Лексы, медленному циклу медсестер, врачей и техников, которые кружили в комнате и покидали ее, к ранам, которые превратятся в шрамы на теле ее жены. Однажды, пообещала себе Кларк, пообещав спящей Лексе, все это закончится. Однажды она поцелует зажившие сморщенные шрамы, преклоняясь перед их значением. Однажды она заберётся в постель с Лексой и забудет, что когда-то было время флуоресцентных ламп, писка мониторов и воздуха, перенасыщенного антисептиком и горем. Но она все еще была в часах ожидания. И Кларк ждала. ~ Ее мать пришла в больницу. Как всегда, нежеланная, она появилась в дверях палаты Лексы на второй день, нагруженная сумками. - Кларк, - сказала Эбби из двери нерешительным голосом с тревогой. На секунду, устав от событий последних двадцати четырех часов, беспокойства и ожидания, Кларк обрадовалась. И она себя за это ненавидела. За желание снова оказаться в объятиях матери, в безопасности, наивности и свободе. Но она больше не была этим человеком. Она не была ни в безопасности, ни в наивности, ни на свободе с того дня, как похоронила своего отца, дня, когда ее мать была арестована в связи с его смертью. Государство не смогло признать ее виновной в связи со смертью Джейка Гриффина, решив, что она просто помогла ему покончить жизнь самоубийством из любви, из милосердия. Но, что касается Кларк, ее мать с таким же успехом была заперта в тюрьме, а ключ давно был выброшен. - Тебя все еще пускают сюда? - жестко спросила Кларк, о чем она пожалела, как только услышала эти слова, сказанные вслух. Но Эбби проигнорировала это. Она никогда не просила у Кларк прощения, она с самого начала знала, что никогда не получит его. Но она надеялась на понимание, на милость. Она все еще надеялась. - Маркус позвонил мне, - сказала она, - он узнал тебя, шагающую в приемной, и спросил у одной из медсестер. Кларк не смотрела на нее, но и не заставляла Эбби уйти, что ее мать восприняла как прогресс. - Вы поженились, - сказала она, сидя в кресле с другой стороны кровати и глядя на свою дочь через тело бессознательного копа. Это был не вопрос, а констатация факта, и ее голос был грустным, полным сожалений. Она столько всего сломала, столько всего испортила между ними. Но Кларк была сильной, такой сильной. Она могла видеть это в своей дочери, которая сидела, свернувшись в кресле, и держала неподвижную руку красивой женщины на больничной койке. Сломана, да, осколки ее зажили, другие все еще заживают. Но все еще гордая, все еще упрямая, по-прежнему яростная и любящая. Эбби отдала бы все, чтобы вернуться, чтобы наладить отношения между ними, но она знала, что если она не сможет, если она не сможет исправить разорванные узы между ними, с Кларк все будет в порядке. Кларк переживёт. Будет процветать. - Да, - мягко ответила ее дочь, как будто мысль о жене сгладила бунт в ее сердце, - некоторое время назад. Все началось с бюрократии. Кто-то позвонил, когда она получила травму на работе её матери, потому что она есть в листе ближайших родственников, а меня не было. Эбби молчала. Кларк говорила, и она не хотела ничего сделать, чтобы разрушить этот момент, напомнить Кларк, почему с момента их последнего разговора прошли годы. - Но это ... она слишком хороша, понимаешь? - Кларк поерзала на стуле и подняла голову, переводя взгляд между женой в постели и ее матерью. - Все началось как нечто простое и захватывающее. Просто звонок, и это ничего не значит. Но затем, прежде чем я даже осознала, что произошло, она стала всем. Она упряма, и она из тех сильных и молчаливых людей, как в тех старых фильмах, которые папа всегда пытался заставить нас посмотреть. Она позволяет мне кричать на нее, когда я чем-то расстроенна, но когда у нее плохой день, мне приходится пробиваться и вытаскивать это из нее. Она никогда не верит, что её достаточно, и у нее в голове сидит нелепая идея, что она не заслуживает меня, но правда в том, что это я ее не заслуживаю. Когда Кларк подняла глаза, когда она наконец встретилась с глазами Эбби, те ясные голубые радужки, которые она унаследовала от Джейка, были влажными. И Эбби потребовались огромные усилия, чтобы не встать, не пойти к дочери и притянуть Кларк к себе на руки, прижать к груди, позволить дочери рыдать о своих страхах и потерях на груди, которой она когда-то кормила новорожденного младенца. Но она знала, как лучше. Поэтому она осталась на месте. - Ее так много обижали, но она такая, такая хорошая. И она любит меня, - сказала Кларк, всхлипнув. - Я женилась на ней до того, как поняла, насколько сильно я ее люблю, но правда в том, что когда я думаю об этом, я понимаю, что любила ее почти с самого начала. И если она... Кларк не смогла закончить эту мысль, и на этот раз Эбби встала. Она стояла над дочерью, неуверенно взяв молодую женщину за руки, она вытащила Кларк из кресла и обняла. Она прижала ее к себе, чувствуя, как мокрые слезы дочери растекаются по ее рубашке, когда Кларк чувствует гнев, страх и ужасную кошмарную угрозу потерять еще одного любимого человека. - Я не знаю, что я буду делать, если она не справится, мама, - сказала Кларк, ее голос дрожал, когда она отпустила контроль, за который так сильно цеплялась последние несколько дней. - Я знаю, дорогая, я знаю, - ответила Эбби мягким колыбельным голосом, когда она потерла рукой сильную спину Кларк. И она знала. ~ В конце концов, Кларк успокоилась, и каким-то образом Эбби удалось убедить ее ненадолго уйти, вымыться, переодеться в принесенную ею одежду, поесть. Она пообещала, что будет бдительно следить за Лексой и уведомлять Кларк при малейшем изменении. Когда она наконец осталась наедине со своей невесткой, Эбби глубоко вздохнула и приняла эту женщину, которая теперь была частью ее семьи, покорившей сердце ее дочери. Лекса - Александрия Вудс, согласно таблице, двадцать восемь лет, группа крови || положительная - была высокой и поджарой, сильной, очевидно, но в то же время мягкой. Ее лицо было приятным, даже красивым, несмотря на бледность кожи и изможденные щеки. Тем не менее, даже сейчас Эбби могла видеть женщину, которую любила ее дочь. Она никогда не была религиозной женщиной, она всегда была ученым. Но теперь она молилась так, как раньше молилась только один раз. Чтобы кто-то жил. Может на этот раз кто-нибудь услышит. ~ - Лексе это не понравится, - сказала Кларк, нарушив молчание и напугав мать. Эбби подумала, что блондинка спала, она так тихо сидела в кресле, свернувшись калачиком на одеяле, что Эбби нежно прилегла на нее. Кларк продолжила, садясь немного прямее. - Она ненавидит болеть, - сказала она с грустной улыбкой, - абсолютно ненавидит. Однажды она заболела воспалением легких, когда еще была патрульным, и ее напарница - Аня - пригрозила арестовать ее, если она не возьмёт больничный, пока ей не станет лучше. Но это не значит, что она была послушной дома. Она все время ходила, кашляя и бормоча, и отвлекала меня в студии, пока не утомилась и не потеряла сознание на кушетке под панорамным окном. Это было хорошее воспоминание. Это заставило ее улыбнуться. - О да, - сказала Эбби, - я видела эту картину - выставку в галерее около двух лет назад, верно? Ураган в состоянии покоя, да? Дочь потрясенно посмотрела на нее. - Что, Кларк, только потому, что ты не разговаривала со мной, я не могла следить за твоей карьерой? Я все еще твоя мать. Я очень горжусь твоим успехом. - Улыбка Эбби была хитрой, но настоящей. - Знаешь, - продолжила она, - я думала о том, чтобы сделать ставку по этому лоту, но представитель сказал мне, что это была одна из немногих работ, не выставленных на продажу. Кларк склонила голову, более чем ошеломленная. - Она висит в моей студии. Думаю, это мое любимое произведение. Лекса делает вид, что ненавидит её, она рычит каждый раз, когда видит её, но ей она тоже нравится. Однажды я взяла это на выставку и ничего не сказала ей, и она топталась целый день, прежде чем спросить об этом. Она усмехнулась, на мгновение потерявшись в памяти, прежде чем успокоиться. - Прошло четыре дня, а доктор все время говорит мне, что у нее все лучше, чем можно было ожидать. - Голос Кларк был тяжелым и усталым. - Они собираются прекратить прием седативных препаратов завтра, Маркус сказал мне, пока тебя не было. А потом посмотрим, Лекса должна проснуться. Пока Кларк не сделала глубокий вдох и не заговорила. - Я знаю, что она коп, я всегда знала, что такое может случиться. Но я никогда не думала, что это случится, понимаешь? Я знаю, что до этого почти доходило, и ей раньше причиняли боль. Но не так. И чем дольше она спит, чем дольше она находится в этой постели, тем больше я ловлю себя на том, что думаю о тех бумагах, которые она заставила меня подписать, когда мы поженились. Медицинская ерунда, юридические бумажки. Эбби могла догадаться, какие документы подписала ее дочь. «Это трагично, - подумала она про себя, - оглянуться назад и увидеть, насколько мы бессильны в то время, как мы думали, весь мир у нас в руках». - Медицинская доверенность и предварительное распоряжение? - она спросила. - Значит, ты знаешь ее пожелания? Кларк кивнула. - Если что-то случится, если она потеряет когнитивные функции или будет зависима от инвазивных методов, которые помогают ей выжить, я должна позволить ей умереть. - Ее тон был сухим, но язык ее тела был другим, она стала маленькой, сжалась всем телом. - Как я должна это сделать, как она могла меня просить об этом? Не знаю, смогу ли. - Кларк, - Эбби уставилась на измученное выражение лица дочери, но остановилась. Она могла сказать девушке, что все будет хорошо, что Лекса проснется и все будет в порядке. Но они оба знали, какие извращенные повороты может принять жизнь. Оба они знали, что счастливый конец никогда не гарантирован. Поэтому вместо этого Эбби сделала что-то другое. Вместо этого Эбби заговорила о Джейке, человеке, которого она любила и потеряла. Призрак, воспоминания о котором стояли между ней и ее дочерью, болезненный клин. Она рассказала Кларк, что сидела в этой самой больнице, когда ему поставили диагноз. То, как Джейк взял ее руку в свою и нежно сжал. Каким невинным он был - они оба - веря, что смогут победить непобедимое. Победить зверя. Кларк была в школе, поэтому сначала они скрывали это от нее. Пока его упадок нельзя было больше отрицать и скрывать. И когда она пригрозила бросить учебу, бросить свою мечту стать врачом, вернуться домой, они не позволили ей. Эбби рассказала дочери все, что они должны были сказать ей тогда, прежде чем все развалилось. Но тогда у Джейка все еще была надежда, а у нее не хватило духу сказать ему иное. Она поделилась, как много боли испытывал Джейк, как он не мог спать, не мог есть, не мог ничего делать, будучи в агонии. Как он продержался несколько месяцев - не настолько больным, чтобы умереть, но слишком больным, чтобы жить. Ее сильный, гордый, замечательный муж. Как ужасно было смотреть, как он страдает и мучается. - Ему потребовался почти месяц, чтобы убедить меня, - сказала она Кларк, - сказал, что он сделает это сам, если я не смогу помочь, что все в порядке, если я не смогу. И он так и поступил, каким-то образом. Он бы сделал это, и ему было бы хуже в поисках исцеления. Кларк смотрит на нее с неподвижным лицом. Она не может сказать, сердится ли ее дочь или грустит, ненавидит ли она ее больше за всю историю или меньше. Но она знает, что Кларк нужно все это услышать. И так она продолжает. - Как я могла сказать «нет» после этого? - она спросила. - Как я могла отказать ему в этом последнем желании. Помочь ему легко уйти или отвернуться от этого и жить, зная, что я могла бы убить его тихой и спокойной смертью, но не сделала этого. Я сказала да. Я выписала рецепты, получила таблетки. И после того, как он их принял, когда он впервые за более чем год заснул нежным сном, я лежала с ним в нашей постели. Он был не один и не испытывал боли. И если бы у меня был шанс вернуться, я бы сделала то же самое. - Он умер хорошо, Кларк, - сказала Эбби сильным голосом, - на своих условиях. Я обняла его и сказала, что люблю его, и он заснул - он умер - с твоей фотографией в руке. И я бы повторила все это снова, даже несмотря на все, чего мне это стоило. Ради твоего отца я сделала бы все это снова. В комнате было тихо, если бы не тихий шум вентилятора и ровный ритм кардиомонитора. И они долго сидели, Кларк и Эбби, без слов. Пока Кларк не нарушила тишину. - Я ненавидела тебя за то, что ты сделала, - сказала она и покачала головой, когда ее мать начала говорить. - Нет, позволь мне. Я ненавидела тебя за то, что ты забрала его у меня. Я не могла понять, как я смогу? Я никогда никого не любила, никогда не предлагала себя, никогда не умоляла мир взять меня вместо него. Я ненавидела тебя, потому что винила тебя в том, что ты забрала его у меня. Кларк глубоко вздохнула, вытирая слезы в уголках глаз. - Но теперь я понимаю. Что значит любить такого человека. Полностью. Как ты для них сделаешь всё. Разобьешь своё сердце, если они этого захотят, если они в этом нуждаются. Они обе плакали, тихо рыдали по разные стороны прохладной больничной палаты, пока Кларк не встала и не присоединилась к своей матери на жестком диване у изножья кровати. - Мне очень жаль, мама, - прошептала она между вдохами, - мне очень жаль. Так они просидели всю ночь, Кларк спала на плече матери, ноги Эбби были поджаты под ее телом, пока на следующее утро не прибыл доктор, а за ним медсестра. - Хорошо, - сказал он, - давайте сделаем это. ~ На седьмой день - три пулевых отверстия, четыре дня в коме, два дня на пределе, чтобы очнуться, и семья, медленно собирающая обратно, - Лекса проснулась. Ее пальцы скривились, нос подергивался, а затем ее веки приоткрылись, обнажая темно-зеленые радужки, когда она моргала от резкого больничного освещения. На мгновение она запаниковала, не в силах пошевелиться, трубка в горле, никаких воспоминаний о том, что произошло. Но затем Кларк сжала ее руку, вошла в ее поле зрения, прошептала её имя, и Лекса позволила себе расслабиться в спокойных, любящих глазах своей жены. В конце концов пришел доктор и вынул трубку, которая регулировала ее дыхание, пока она спала. Жжение, когда она кашлянула, разорвало все ее тело, воспламеняя каждый нерв. Но тогда она могла говорить, хрипло хрипеть жене на ухо. - Я люблю тебя, - сначала, а затем задала вопрос, который заставил Кларк рассмеяться и крепче сжать руку Лексы. - Можно я уже пойду домой? Ответ блондинки оказался именно таким, как она ожидала. - Нет, тупица, тебя подстрелили, и ты останешься здесь столько, сколько потребуется. Ничего страшного, - добавила Кларк, поддразнивая взглядом, прежде чем представить другую женщину в комнате, ее мать, Эбби Гриффин. Лекса знала, что там была история, что-то произошло в те дни, когда она была без сознания. Но Кларк казалась счастливой, поэтому Лекса не спросила. - Ничего страшного, - повторила она, надувшись настолько, насколько могла, уже чувствуя, что скользит обратно в темноту сна, - никакого веселья. - Ты чуть не умерла, - услышала она шепот своей жены, закрыв глаза, - ты долго-долго не будешь веселиться. Позже, когда она снова проснулась от твердого тёплого тела Кларк, прижатого к ее собственному, тяжело дышащую ей в ухо, и она вспомнила эти последние слова. Она была жива. Кларк спала рядом с ней. Этого было достаточно.