hassliebe

Беги, юноша, беги. Этот мир создан не для тебя. Run boy run — Woodkid

«Ты согласишься?» Записка на маленьком обрывке бумаги, оторванной от листа формата А4, появляется перед глазами. Сехун, до этого внимательно следящий за рукой профессора, записывающего материал на доске, опускает взгляд на смуглый указательный палец Чонина, который придвигает несчастную бумажку, а потом поворачивает голову вправо, к другу, и шепчет одними губами: «Я не знаю. Наверное, да». Чонин хмурится, брови сдвигаются к переносице, образуя глубокую морщину на лбу, он беззвучно ругается и шепчет: «А может, не надо?». Сехун хмурится в ответ, кривя губы в непонимании, и не выдерживает: — И что ты мне предлагаешь сделать, Чонин? Он раздражён. Он не понимает, зачем говорить такие откровенно глупые вещи. Ведь Чонин первым знает, зачем и почему Сехун согласился на это всё с самого начала. — Откуда ты знаешь, что он не мудак, Сехун? Шёпот, слишком громкий для лекции, на которой сидят оба парня, отталкивается эхом по аудитории, и на них косятся студенты с разных сторон, которых замечает Сехун, пока оглядывается. А в груди Чонина поднимается те самые негодование и бессилие, которые мучают его с тех пор, как друг поделился тем, что он стал эскортом и согласился на… всё последующее. В тот день Чонин захотел сломать Сехуну нос, потом руки; сжатые в кулаки, бессильно опустились вдоль крепкого тела. Чем Чонин мог помочь Сехуну? Как мог вытащить из той ситуации, в которую друг вляпался? Чонин не страдал от недостатка, как это было в семье Сехуна, но он не был и богатым, чтобы покрыть все расходы друга. Это бессилие злило и вгоняло в агонию. — Блять, — тихо ругается Сехун. — Я никогда не знаю, что меня ждёт, понимаешь? Никогда. Чего ты заладил посреди пары? — взрывается О, шипя. Чонин затравленно смотрит на друга, сжав челюсть. Желваки гуляют по цвета меди лицу, а в глазах горят огни. — Я поэтому и спрашиваю тебя! — Ким Чонин и О Сехун, оба встали! — слышится голос профессора Чхве, которому, видимо, надоело смотреть, как двое пацанов что-то не могут поделить. Оба вскакивают с места, опустив головы. — Либо вы слушаете и записываете лекцию, либо я вас обоих вышвырну из аудитории, вы меня поняли? — резким голосом пресекает стоящий в аудитории гул преподаватель. Мужчина уже в возрасте, голос скрипучий. По истории у них был экзамен, и Сехун разочарованно выдыхает, думая, что это было отвратительной идеей — впасть в немилость профессора Чхве, даже если история — это не тот предмет, который длится несколько семестров. И всё же… Мысленно выругавшись, О снова набирает кислорода в лёгкие и ожидает, что скажет преподаватель дальше, но виснет тишина. — Да, профессор, — хором отвечают парни. — Садитесь, — небрежно бросает мужчина и отворачивается к доске, выводя годы правления короля дальше… До конца пары и Сехун, и Чонин даже не смотрят друг на друга, пытаясь усмирить бурю в душе. Сехун остервенело сжимает ручку в руке, конспектируя на автомате слова преподавателя. Оба раздражены. Один, потому что Чонин опять заладил вечную мамку и задал этот глупый вопрос в который раз, как будто у Сехуна был другой выход и он мог не согласиться, а второй, потому что О опять лезет в то, что не присуще ему. На душе Чонина скребёт тревога. Ему страшно за друга. Он как ребёнок, который думает, что такие огромные деньги можно найти в короткий срок легальным способом, но каждый раз осознание, что нет, такое невозможно, ударяет под дых самым неожиданным образом, и Чонин понимает, что у Сехуна действительно нет другого выхода. Но иногда, вот в такие моменты, когда нервы сдают, он не может сдержаться, и они ругаются. Чонин догоняет уходящего быстрым шагом Сехуна, хватает его за плечо и разворачивает к себе. — Куда ты, Сехун? — Я просто хочу остаться один, Ким Чонин, — резко отвечает Сехун. Он взвинчен, едва сдерживается, чтобы не наговорить лишнего. — Туда, где человек, который должен понимать меня лучше всех, не осуждает меня и не задает мне идиотских вопросов. — Чёрт, Сехун, я просто волнуюсь за тебя, понятно? — крепкая рука сжимается на худом плече О. — Засунь своё волнение в жопу, Чонин, — тихо шипит Сехун, сбрасывая смуглую руку с плеча. — Мне страшнее больше всех, ясно? Сехун бросает это, чуть ли не выплёвывая, и идёт дальше. Им обоим нужно остыть и выпустить пар. И в их многолетней дружбе бывают моменты, когда они ссорятся, мирятся, но после всего этого, их отношения стали ещё более натянутыми. Чонина просто мучила совесть, ему было страшно. Сехун буквально каждый раз рисковал своей жизнью, соглашаясь на ночь с клиентом, но Чонин никак не мог это проконтролировать, как-то уберечь друга, с которым он вырос бок о бок. Бессилие Чонина, которому буквально неделю назад исполнилось двадцать, напоминало ему, что он слаб. Слаб как никогда и ничего не может сделать в этой ситуации. Рука зарывается в волосы, прикрывает пол-лица. Грудь вздымается. Чонин понимает, что должен поговорить с другом и, наверное, извиниться, но решает, что сделает это не сегодня точно. Он опять даёт Сехуну время, чтобы он переварил произошедшее. Да и Чонину нужно время, чтобы остыть. Надо поговорить с Кёнсу. Он мудрее их обоих. Рука ныряет в карман бежевых брюк, доставая смартфон, пальцы проводят пару раз по гладкому сенсору, и Чонин прикладывает телефон к уху. Гудки, два или три, отдаются в ухо, а затем слышится мягкий и успокаивающий голос Кёнсу. — Чонин? Что-то случилось? Тон Кёнсу заботливый и обеспокоенный. — Су, у тебя есть пару минут, я… Мне нужно увидеться с тобой, — говорит Чонин, сжимая в ладони корпус телефона. Он оглядывается вокруг, пытаясь понять, на каком он этаже. Девятый. Именно тут проводятся потоковые лекции в большинстве случаев. — Я в главном корпусе, Чонин, давай встретимся в главном кафетерии, как обычно? — голос Кёнсу действительно действует как бальзам, иначе Чонин своё успокаивающееся сердцебиение объяснить не может. Он слышит, как на другом конце Кёнсу шуршит бумагами, перебирает ручки маркеры, кладя их в пенал (Кёнсу всегда любил красиво оформлять все свои тетради, лекции семинары, это Чонин узнал сразу же), собирается. — Прости, что отрываю тебя от дел, хён, — тихо говорит Чонин, ожидая, пока приедет лифт. — От пяти минут ничего не случится, Чонин, — отвечает Кёнсу и продолжает, — я сбрасываю, встретимся на первом этаже. — Хорошо, — говорит Ким, заходя через раскрывшиеся створки в лифт, кланяясь, очевидно, преподавателю, а затем сбрасывает звонок, отсчитывая красные цифры, сменяющие друг друга на панели сверху. Чонин сжимает лямку рюкзака, пересекая холл и коридор, затем выходит в просторную зону кафетерия в университете, где студенты разных факультетов и курсов заняли свои столики. Кафе находится в самом университете на первом этаже. Круглые белые колонны возвышаются во всю длину до самого потолка, они до пола визуально увеличивают помещение, делая его просторнее. Солнце, несмотря на холодный зимний день, ярко светит, распадаясь бликами на белых стенах и молочном мраморном полу. Кёнсу стоит у одной из колонн, уткнувшись в экран телефона. На нём черные джинсы и худи, всё в стиле Кёнсу. Будущий психолог любил облачаться в чёрный, так чувствовал себя комфортно. Уют, веющий от Кёнсу, улыбкой расплывается на лице Чонина. Ким шаг за шагом приближается к своему парню, и старший, услышав звуки шагов зимних ботинок о мраморную поверхность и почувствовав запах парфюма Чонина, поднял глаза, встречаясь с глубоким, карим взглядом и улыбкой на мягких губах. Пухлые губы Кёнсу в мгновение растягивается в ответной улыбке, а глаза сверкают. Чонин мягко и незаметно сжимает длинные пальцы изящной, холодной кисти, надеясь, что их, спрятанных за колонной, и это движение никто не заметит, и спрашивает: — Хён, мы успеем выпить кофе? — Да, Чонин, успеем. У нас есть пятнадцать минут. За это время можно сделать куча всего. Мы студенты, ты же помнишь? — усмехается Кёнсу, разворачиваясь и выходя из-за колонны. Оба парня оглядываются в поисках подходящего места, благо, сейчас народа не так много, и Чонин кивает на место у окна, которое солнце заливает больше всего. Кёнсу молчаливо соглашается и идёт за Чонином. Они усаживаются на мягкие стулья, обитые кожаной тканью цвета космического латте, снимают с плеч рюкзаки, оставляя за спиной, и До говорит: — Я пойду сделаю нам заказ, Чонин, посиди пока. — Хорошо, хён, жду, — кивает, тепло улыбаясь, и вздыхает, смотря в спину Кёнсу, идущего к кассе. Чонин переплетает пальцы, упираясь подбородком в них, и думает над тем, что ему делать дальше. Краем глаза он цепляется за Кёнсу, стоящего в очереди, и когда старший оборачивается и улыбается ему, Чонин не может не улыбнуться в ответ. Плевать, если кто-то заметит, что улыбки эти не дружеские вовсе. Кёнсу возвращается с подносом в руках. Там: два кофе, кусочек торта и два прибора. — Я взял это на двоих, — старший всё раскладывает на квадратном маленьком столе, Чонин помогает, следом откладывает пластиковый поднос такого же молочно-кофейного цвета на самый край и наконец-то садится. — У вас что-то случилось опять? — Кёнсу смотрит понимающе, спокойно, грея ладони о бока бумажного стакана. — Да, — вздыхает Чонин, виновато опуская голову. — Мы опять поссорились, Кёнсу. — Причина? — Я опять спросил, согласится ли он на эту… — Чонин иронично усмехается, сминая нижнюю губу зубами, — авантюру. — Авантюру? Ты же не сказал ему прямо так, Чонин? — тон Кёнсу холодеет, взгляд становится суровым. — Что? Нет конечно, Кёнсу! — голос сочится возмущением. — Нет, — успокаиваясь, вздыхает Ким. — Я просто спросил, написав на бумажке, согласится ли Сехун быть sugar baby, и он посмотрел на меня как на идиота. — Парень снова зарывается пальцами в густые волосы цвета карамели и затравленно смотрит на узор стола. — Чёрт, я и правда идиот, Кёнсу. Просто я не хочу, чтобы он занимался таким, но и помочь ему никак не могу. Это выводит меня из себя, — отчаянный шёпот пускает мурашки по телу До. — Чонин, — тихо зовёт Кёнсу, тянясь рукой к вцепившиеся волосы руки. — Ты не идиот, я понимаю твоё желание помочь ему и вытащить из этого дерьма, но у него правда нет другого выхода. Нам остается только поддерживать его в минуты, когда всё совсем дерьмово. Уверен, ему хуже всех. Ин? — Чонин всё же обессиленно опускает руки на стол, и Кёнсу кладёт правую руку сверху и крепко сжимает. — Я знаю, знаю… Я ужасный друг. — Нет, ты не ужасный друг, Ким Чонин, — рука старшего сжимается сильнее, большим пальцем Кёнсу поглаживает сухую кожу. Тон твёрдый и уверенный, убеждающий в каждом сказанном слове. — Мы лишь хотим лучшего для него, и ты в первую очередь, я знаю, он тебе как родной брат… — Да! — эмоционально восклицает Чонин, и люди оборачиваются, смотря на него как умалишенного. — Эй, малыш, тише, — шепчет Кёнсу, продолжая поглаживать испещренную от жестоких морозов зимы ладонь. — Не называй меня так, — совсем как ребёнок бубнит в нос Чонин, и Кёнсу не может не засмеяться. Глубокий, грудной смех Кёнсу пускает мурашки вдоль позвоночника Кима, и он поднимает голову, восхищённо смотря на старшего. — Хорошо, не буду, — кивает До, но улыбаться не перестаёт, а губы в виде сердечка не могут не проситься на поцелуй. — Я просто хочу сказать, Чонин, что тебе не стоит задавать такие вопросы Сехуну. Ты видишь, что это его задевает. Мы и правда не сможем понять его положение, потому что всё это переживает один, как бы мы ни были рядом. Чонин открывает рот, чтобы возразить, но Кёнсу пресекает это желание, обрывая его мимолетным движением поднятой в воздух руки. — Дай говорить, — этот тон, нетерпящий возражений… — Как насчёт того, чтобы помогать ему во всём остальном, а об этом речь не заводить? Я думаю, он и так постоянно прокручивает это в голове. Разбавь его реальность чем-то другим. Да хоть домашку вместе сделайте. — Мы слишком шумные вместе. Будем ржать, а до домашнего задания не доберемся, — вздыхает Чонин, грустно улыбаясь. — Просто отвлеки его. Возможно, это как раз поможет разгрузить ваши серые будни. Не дави на него, Чонин, — продолжает До, внимательно разглядывая Ина. — А теперь пей свой кофе и давай есть наш десерт. И распрями свои плечи, — строго приказывает Кёнсу, заметив, как младший напряжён. — Я понял, хён, — говорит Ким со всё ещё опущенной головой, и старший слышит в этом ответе подтверждение всего, что сказал Кёнсу ранее. Теперь Чонину надо всё это переварить в себе, пропустить через себя. Смуглая ладонь мягко выскальзывает из-под тёплой руки Су, тянется к своему стакану с кофе, плечи расправляются подобно двум широким крыльям, До думает, что Чонин сейчас подобен Атласу, на плечах которого слишком тяжёлая ноша, настолько у Чонина задумчивое лицо. Однако, проходит бегущей строчкой мысль по подкорке сознания, Кёнсу уверен, они справятся. Обязательно справятся. Сехун сидит на скамейке прямо перед университетом. Отчаянный идиот, думает Сехун. Вот кто он. Отчаянный идиот. Ветер продувает рёбра через раскрытые полы дублёнки, проникая даже через молочный свитер крупной вязки, ядовитый дым травит лёгкие, никак не успокаивая его, но О должен покурить. Острая зависимость, которая губит его с тех пор, как он приставил к своим одуряюще пухлым губам фильтр. Он понимает, что это никак не успокаивает его, лишь на пару мгновений, но бросить тоже не спешит. Он и не помнит, когда впервые попробовал закурить. Кто его научил? Он помнит, что это было на первом курсе, на одном из «собраний» всей группы. Он вышел вместе с парнями, решил попробовать, прислонившись затылком к холодному цементу стены традиционного ресторанчика, сперва закашлялся, но так и пристрастился. Был ли рядом Чонин? Сехун не помнит. Скорее всего, да. Чонин был рядом всегда. Тёмные, сгущающиеся как сигаретный дым мысли опять застилают всё перед глазами. Невыплаканные слёзы затуманивают взор, скапливаясь в уголках глаз, картинка расплывается, будто в последний момент художник передумал и всё творение перечертил водой, размазав и оставив на картине лишь разводы. Однако Сехун упрямо не моргает. Нет, он не будет плакать. Он устал плакать. Звук уведомления отвлекает Сехуна от созерцания им панорамы перед глазами. Он опускает взгляд, дорожки слёз всё же оставляют следы, но проворные, заледеневшие пальцы проходятся по щекам, стирая их. Сообщение от Мунён, Сыльги не писала уже давно. Значит, можно считать, что всё в порядке. Мунён Нуна — 11 февраля, в 17:30 — сегодня в 12:04 Дальше был указан адрес ресторана, в который Сехун должен был приехать в указанное время. — Все финансовые вопросы с ним решены. Его зовут Пак Чанёль. Можешь вбить в поисковик Naver. — сегодня, 12:07 — Такие связи и тебе пригодятся. — сегодня, 12:08 Через минуту телефон пиликает ещё раз: — И оденься подобающе — сегодня, 12:09 Сехун блокирует телефон, кладя его обратно в карман. Ветер проходится по пояснице, бесцеремонно кусает щёки. Он не будет смотреть, кто такой Пак Чанёль. Плевать. Даже если это будет какой-то старик, Сехун согласен. Лучше быть игрушкой одного толстосума, чем постоянно переходить из рук в руки разных мужчин и женщин из ночи в ночь. Пак. Чанёль. Сехун проговаривает имя про себя, шепча совсем тихо, будто его кто-то услышит кроме него. В голове пустота, какой-то неясный образ. Сехун не знает, чего ожидать, поэтому решает просто плыть по течению. Он опять достает смартфон, смотрит на время и, затушив сигарету о металлический край скамьи, выбрасывает её в урну поблизости. Высеченные будто лучшим скульптором филигранные пальцы, словно из слоновой кости, цепляются за лямку рюкзака, и Сехун шагает обратно в университет. У него есть ещё две пары, а потом он поедет к маме. Он едва ли месяц с ней не виделся… ххх Назначенный день наступает слишком быстро, как кажется Сехуну. Время летит слишком быстро. Вот только была суббота, когда он согласился встретиться с новым спонсором, а уже пролетело едва ли три недели, и он сидит в элитном ресторане, сочетающем в себе строгость Востока и пышность Запада. О не помнит, сколько раз он прокручивал всё это в голове, чуть ли не ломая карандаш в руках пополам, сидя дома за письменным столом или за партой в аудитории, пока преподаватель расхаживал по помещению, объясняя материал. Не помнит, сколько листов тетради он исписал в имени мужчины, который хотел встретиться с ним. Эти инициалы бегущей строчкой запечатались под веками, а слух дразнил звук скользящего по бумаге графита. Мунён рассказала ему кратко о том, кто он и чем занимается (она знала, что её подопечный не станет смотреть информацию, хорошо выучила его черты характера за год работы с ним), и Сехун не понимал, что такому человеку могло понравиться в нём: он простой студент, слишком молодой, в чертах сохранилась мальчишеская угловатость, за его спиной нет ничего, кроме прочитанных книг. А лицо… Он красив, он понимает это, но разве настолько, чтобы богатые мужчины хотели его? Сехуна это пугало. Он не хотел быть использованным, как бы иронично в его ситуации это ни звучало. Сехун не понимает, что он здесь делает. Вернее, понимает, но чувство неправильности происходящего не отпускает. Он опять чувствует себя не в своей тарелке в таком пафосном, как ему кажется, ресторане. Обитые дорогим бордовым бархатом диваны и кресла, мраморные полы с расплывающимися в причудливые серебристые линии узорами, богато одетые люди, увлечённые разговором или же вином перед ними. Сехун разглядывает это с неким чувством недостаточности. Он хочет сжаться до уровня атома и исчезнуть полностью, лишь бы не ощущать этого разъедающего внутренности чувства. Сехун словно неподходящий элемент мозаики. Или цвет в витражном окне до пола, украшающее правую стену ресторана. Юноша засматривается на цвета радуги чуть ли не каждой геометрической фигуры, отделенные золотистыми линиями, хаотично, но всё равно гармонично переливающимися между собой. Сехун отводит взгляд, оглядывая самого себя. На нём тёплый тонкий бордовый свитер с горлом и чёрные джинсы. Ремень красиво сидит по шву, подчёркивая необычно тонкую для юноши талию. Чёрный ёжик волос Сехун просто оставил как есть, лишь чёлку взъерошил гелем для волос. К нему подходит официант с дежурной улыбкой на лице: — Не хотите что-то заказать? Позвольте мне Вас проконсультировать. — Нет, спасибо, — мягко отказывается Сехун, подняв голову. Тень улыбки касается его губ. На официанте форменный фартук, на груди — значок, расшитый бордовыми нитками. — Сейчас придёт человек, которого я ожидаю, — уверенно продолжает О, распрямляя плечи. — Тогда позвольте принести стакан воды, ֫— учтиво предлагает официант, уходя после кивка Сехуна. Это происходит неожиданно, углубившись в поток своих вязких мыслей, он не замечает, как время начинает замедляться. — Вы, наверное, заждались, Сехун, — голос, низкий, бархатный будто пробуждает парня ото сна, проникая под рёбра. Он поднимает голову, встречаясь с тёмным, внимательным, непроницательным взглядом кофейных глаз. Эффектный. Это первая мысль, которая зажигается лампочкой. Сехун заторможенно разглядывает в ответ, кажется, забывая элементарные правила приличия, проглатывает язык вместе со способностью говорить. Мужчина очень красив, но дело даже не в этом: нечто дикое, непокорное, одновременно жёсткое выдает в нём волевого человека; острый подбородок, внимательный, даже колючий взгляд, ровный лоб, не скрытый зачёсанными назад в обманчиво простой укладке волосами. Сехун смотрит во все глаза с едва раскрытым ртом, а затем неосознанно облизывает губы, и взгляд мужчины цепляется за них, сияющих теперь из-за слюны. — Стоит сказать, довольно необычное приветствие, — твердит мужчина абсолютно бесцветным голосом, усаживаясь за стол напротив парня. Сехун всё ещё смотрит, а потом, неловко откашлявшись, выдает: — Простите, я просто… Нависшее будто лезвие молчание между ними из-за неспособности Сехуна придумать быструю отмазку своей реакции разрывает подошедший к столику официант вместе с менеджером. Официант кладёт стакан воды рядом с Сехуном и кланяется Паку, аккуратно кладя меню перед обоими. Менеджер кланяется, сгибаясь на сорок пять градусов, сложив руки друг на друга. — Господин Пак, мы рады приветствовать Вас в нашем ресторане ещё раз, — учтиво говорит молодой менеджер. — Позвольте обслужить Вас этим вечером самым лучшим образом, — мужчина ещё раз кланяется. — Благодарю Вас, менеджер Со. Пожалуйста, принесите нам вашу винную карту. Интонация Пака учтивая, но всё в его поведении говорит, что это похоже на приказ. В каждом сказанном слове и движении чувствуется спокойная уверенность и превосходство. Пак в своей естественной среде: привычно, обыденно, как и принято. — Да, господин. Оба удаляются, оставив Сехуна наедине с мужчиной. — Господин Пак, прошу прощения за мою реакцию только что, я просто… — голос Сехуна тихий, но он смотрит прямо в глаза мужчине, нервно ломая пальцы, затем переплетая их в замок. Мужчина обращает внимание на то, как юноша мучает свои фаланги. — Сехун, — спокойно зовёт Пак, сбивая парня с мысли. — Ты хорошо сюда добрался? Такой резкий переход от формального до неформального тона сбивает столку. Звучание собственного имени проходится тихой и короткой дрожью по телу. Мысли улетучиваются как стайка маленьких птичек, рассеяв всё то, что собралось в кучку слов, готовое вылететь цельным монологом в раз. — Хорошо… — выдыхает юноша, словно не смея отвезти глаз от чарующих обсидианов глаз. — Замёрз? — Замёрз, — кивает Сехун, а потом, словно опомнившись, машет головой из стороны в сторону, тараторя. — Нет, нет, всё хорошо. Я не замёрз, господин Пак. Чанёль подается чуть вперед. Он в костюме, вместо рубашки на нём тоже тонкий свитер с горлом, но чёрный, в отличие от бордового, который на Сехуне. На массивном запястье левой руки, согнутой в локте на столе, дорогой Rolex. Сехун лишь мимолётом оглядывает мужчину, вновь возвращаясь к глазам. — Мне нравится твоя честность, Сехун. И я буду очень рад, если ты всегда будешь со мной таким. Эта интонация, этот голос с хрипотцой, вся эта аура… Как магнит: подчиняет себе. — Да, господин Пак, — покорно отвечает Сехун, опуская голову вниз. Словно над шейными позвонками уже нависла потребность сделать так, как того требуют. Странное чувство стыда обжигает грудь. Сехун злится, что ведёт себя как мальчишка лишь из-за того, что никак не может собраться. Что ему не нравится? Пак Чанёль не оказался стариком со слоем жира ниже рёбер, его лицо чисто, тело подтянутое, он высок, строен, от него не исходит аура скользкого и мерзкого человека, наоборот — эта уверенность подчиняет и, что удивительно, окрыляет. «Соберись!», мысленно кричит себе Сехун и поднимает голову, чтобы встретиться всё таким же внимательным, спокойным взором. — Расскажешь мне о себе? — просит мужчина. — Я… — Сехун не понимает, почему он мнётся. Будто сидит перед мужчиной совсем не он. — Я студент второго курса, мне девятнадцать, учусь на журналиста… — он опять тараторит, перечисляет будто заученное, оглядывая едва заметные трещинки на поверхности стола, словно боясь поднять взгляд. Вместо этого он оглядывается вокруг, чтобы понять ещё раз, что к их столу никто близко не сидит. Они в самом центре зала, поблизости нет ни одного стола, так что их вряд ли кто-то может услышать, и мысленно Сехун ставит галочку напротив пункта «Конфиденциальность». А ещё вспоминает мысль: «В дорогих ресторанах все далеко друг от друга». Мужчина замечает оценивающий взгляд и привлекает к себе внимание: — Тебя никто не услышит. И мне известны все эти факты, Сехун. Я это всё посмотрел в твоём профайле, — мужчина делает многозначительную паузу. — Что тебе нравится? Чего ты хочешь? Может, у тебя есть мечта? «Есть», мысленно отвечает Сехун, но вместо этого спрашивает, пытливо смотря в ответ: — Разве такие вещи можно выдать просто в сухих фактах? Чанёль хмыкает, кончики губ приподнимаются. Этот юноша удивляет его своим переходом от «я самый застенчивый и нервный парень в мире» до «не такой я уж и простой, как вам кажется». — Верно. Мне нравится ход твоих мыслей, но как-то же нам надо с тобой найти общий язык? — мужчина расслаблен, ожидает ответа. — Почему я? — несдержанно задаёт вопрос Сехун, смотря прямо и смело. — Почему я выбрал тебя? — спрашивает мужчина. Длинные, узловатые пальцы скрещиваются в замок. — Да. Почему вы выбрали меня, господин Пак, а не любого другого парня или девушку? — А как ты сам думаешь? Почему многие хотят тебя? — правая бровь скептически сгибается в вопросе, губы сжимаются в линию, морщины вокруг рта становятся заметнее. Сехун злит его? — Только потому что я красивый? — И это тоже. Глупо отрицать, — кивает Пак. — Но в тебе есть что-то ещё, не думаешь? Тебя хочется узнать, с тобой хочется поговорить, да и ты наверняка начитанный. Ты ведь лучший на своем курсе? — полувопросительно, полуутвердительно произносит мужчина. — Как Вы это узнали? — бровь удивлённо дёргается на пару мгновений, удивление сочится в голосе. — У меня длинные руки, О Сехун. — Вы хотите стать моим sugar daddy? — Сехун облизывает губы ещё раз, вонзаясь в нижнюю зубами. Взгляд мужчины незамедлительно цепляется за это. — Хочу, — твёрдо отвечает Чанёль, отводя взгляд с губ, встречаясь с обескураженностью в глазах, разглядывающих осторожно, но с интересом, словно попавшая под прицел охотника лань. — Я никогда не был в таких отношениях, господин Пак, — категорично отвечает Сехун, сводя шеей. — Я не знаю, что я должен делать, что не делать, какие вообще у меня… обязанности? — он склоняет голову в бок, очаровывая Пака своей наивностью. — Что может дать Вам такой студент, как я? У меня нет ничего, мне нечего Вам дать, кроме своего тела. Это так… Глупо звучит, Вам не кажется? Эксорт — это привычно. На вечер, на день, на ночь, на пару часов — ты рядом с кем-то. А тут?.. Чанёль молчит, вглядываясь в сияющие карие глаза. Этот мальчишка слишком красивый, слишком чистый, слишком… У него слишком низкое самомнение. Мужчина подаётся вперед, и Сехун едва заметно дёргается. — Я хочу от тебя лишь послушания и доверия, Сехун, — шепчет мужчина. Сехуну кажется, что этот взгляд готов проникнуть в самую глубину его души. Тяжёлый, приковывающий и не отпускающий. Как острый, режущий крючок. — Что ты можешь мне дать кроме своего присутствия рядом? Ты студент, который нуждается в материальной поддержке, а я человек, который готов её оказать взамен лишь на твоё присутствие рядом. Я хочу тебя баловать. Я хочу тебя узнавать. Я хочу тебя знакомить с разными людьми. Тебе лишь нужно принимать это. Я требовательный, но не тиран. Хотя, для тебя это может быть понятием растяжимым, хорошо. Единственное жёсткое условие, которое, возможно, я поставлю тебе с самого начала: не говори лишнего, если ты со мной на каком-то мероприятии. Бровь Сехуна удивлённо ползёт на верх, и он уточняет: — Мероприятия? — На которых ты будешь меня сопровождать. — И люди не будут задаваться вопросом, почему такой влиятельный, статный и самодостаточный мужчина берёт с собой такого молодого, но бедного студента? Взгляд мужчины темнеет. — Мне плевать, что думают люди, О Сехун, — холодно отрезает он. — Ты со мной — и это самое главное, ты так не считаешь? — Извините, — виновато опускает голову юноша. — Ты не должен за такое извиняться. Я просто констатирую факт. Давай что-нибудь закажем, ты наверняка проголодался. Официант появляется словно из волшебной дымки, настолько Сехун не ожидает его увидеть его в ту же минуту рядом со столом. Он учтиво кланяется, прижимая к груди винную карту, а затем спрашивает: — Вы уже решили, что хотели бы заказать? Сехун понимает, что они даже не открывали меню, и, честно говоря, он даже не хотел смотреть на цену этих блюд, несмотря на то, что платить будет явно не он. Он переводит взгляд с официанта на мужчину и видит, как он, открыв меню, диктует названия блюд за них обоих, затем берёт в руки винную карту, взглядом проходится по списку вин и заказывает вино сорта пино-нуар. Целую бутылку. Чёрт возьми. Сехун не может не смотреть с расширенными от удивления глазами, но быстро приходит в себя, одёргивая. Официант уходит, оставив их одних, и Сехун не может сдержать любопытство: — Вы приехали не один, господин Пак? Мужчина усмехается, отвечая: — Я приехал на своей машине, но заберёт нас мой водитель, Сехун. Сехун кивает и потом задаёт ещё один интересующий его вопрос: — Может прозвучать самонадеянно, но я не смотрел информацию о Вас на Naver и не знаю, сколько Вам лет, хотя мой менеджер вскользь рассказала мне, кто Вы. — Мне тридцать семь, Сехун. И тут юноша действительно не может сдержать своего удивления. Мужчина усмехается, но внутри тихим змеем расползается желание прикоснуться к едва округлившимся розовым губам. — Прикрой рот, малыш, — низко шепчет Пак, и вдоль позвоночника Сехуна проходится табун мурашек от этого тона. Чанёль замечает, как краснеют уши О, как он снова склоняет голову, невольно смущаясь. Ситуацию спасает подошедшие с блюдами и бокалами официанты и сомелье с вином в руках. Они сервируют блюда, разливают вина и, поклонившись, уходят. Запах только что приготовленного стейка вызывает тихое урчание в желудке Сехуна, и Пак, не мучая его дальше, приказывает: — Ешь, поговорить мы успеем. Тишина между ними разбавляется звуками вилок и ножей. Сехун чуть ли не мычит от творящегося во рту праздника. Вкусы взрываются красочными фейерверками внутри. Это вкусно, даже несмотря на то, что всё равно непривычно. Он держит в руках бокал в вином, чувствую все оттенки запаха, касающегося его обоняния. — Я хотел бы обсудить с тобой один важный момент, Сехун, — говорит мужчина, ставя бокал с вином на стол, доев кусок. — Я слушаю Вас, господин Пак, — юноша прокусывает губу и не сводит внимательного взгляда. — Компания берёт с каждого из вас проценты, не так ли? — Всё верно. Деньги переводятся непосредственно на счёт компании, а не нам. Определенный процент зачисляется на разные цели, — раскрывает спокойно О всю подноготную. Но ничего необычного в этом нет, это обычная практика в любой компании, работающей таким образом. — Мы получаем «гонорар» в виде высчитанной зарплаты. За каждое сопровождение и, если есть, последующее… — на тон тише уточняет Сехун, смотря в глаза мужчины. — И сколько раз ты соглашался на такие «последующие разы»? — спокойно спрашивает мужчина. Сехун медлит, но признается: — Восемь раз, — он ожидает негативной реакции, но она не следует. Почему его так заботит возможное презрение этого мужчины?.. — Ты не должен смущаться этого или же стыдится, О Сехун, — так же спокойно продолжает Пак, делая глоток вина. Узловатые пальцы изящно держат ножку бокала, и Сехун отвлекает себя этим. — Но, — делает паузу мужчина, — пока ты состоишь во отношениях со мной, ты должен забыть об этом вообще. — Я не и не собирался, господин Пак. Я не проститутка. Пак слышит нотки оскорбления. — Я не называл тебя так. Ты никогда им и не был, — твёрдо отрезает мужчина, смотря на О горящими глазами. — У меня к тебе предложение, но оно должно быть между нами. — Сехун смотрит заинтересованно, хмурясь. — Я хочу открыть тебе отдельный счёт, на который буду перечислять деньги, когда мне захочется, — тёмные глаза жадно смотрят на закушенную губу. — Опять же это будет между нами. Отдельный счёт и карта на твоё имя, твой менеджер не должен об этом знать. — Вы будете платить вдвойне, господин Пак?.. Это же… Но… — запинаясь, говорит О. Он действительно не знает, что сказать на это. Это, чёрт возьми, слишком! — Тебя не должно это волновать, Сехун. Просто оставь это мне, — кивает Чанёль. — Хорошо. Я… Благодарен. А что насчёт секса? — в лоб спрашивает Сехун. Чанёль приятно удивлён, но не подаёт явного вида. Он замечает, как ладонь сжимается в кулак. Храбрится мальчик. Мужчине нравится прямолинейность Сехуна, что он не юлит, не фальшивит, не ведёт себя жеманно. Он задаёт вопросы прямо, не играя в игры. В нём всё естественно. Уж Чанёль за свои годы точно это знает, но он уверен, О Сехун ещё сможет его удивить, и Пак надеется, что в приятном смысле. — Будет, — прямо отвечает. — Это важная часть наших с тобой отношений. Как и во всём остальном, я хочу научить тебя и тому, что знаю. — Насколько часто, господин Пак? — Тогда, когда мы захотим это обоюдно. Будь моя воля, я бы поцеловал тебя прямо сейчас, — продолжает мужчина, замечая, как алеют уши Сехуна, — но мы в общественном месте, а я не привык свои чувства выражать таким образом. Я не буду принуждать тебя к сексу, это не то, без чего я не могу продержаться, но посмотреть, каковы твои лимиты — мне интересно. Что-то дикое внутри Сехуна откликается, отзываясь в паху. О, чёрт… — И я уверен, что ты никогда не испытывал оргазма во время секса. Я прав, не так ли? — Сехун от этих слов вспыхивает и отводит взгляд. Голос мужчины сквозит сталью, в нём нет той яркой ноты, которая была ранее. Она будто улетучилась, как только догадки мужчины были безмолвно подтверждены. — Я не хочу говорить об этом сейчас, господин Пак. Давайте сделаем это в другой день и в другом месте, пожалуйста. Я чувствую себя неуютно, — шепчет Сехун, умоляюще смотря в тёмно-карие глаза напротив. — Хорошо, Сехун, — кивает Пак. — Я не буду настаивать на этом сейчас. Карту тебе доставят на следующей неделе лично в руки, — переводит тему мужчина. — У тебя завтра есть пары? — Есть, — отвечает О. — Тогда, я думаю, мы можем завершить наш первый совместный ужин на этой ноте? — Пак с интересом наблюдает за эмоциями на лице Сехуна. — Да, господин Пак. Спасибо Вам большое за понимание и вкусный ужин. Я… постараюсь оправдать Ваши надежды, — склоняя голову в уважении, отвечает О. — Просто будь собой. Честность, ты запомнил? — Да, — кивает Сехун, открыто смотря в глаза мужчины. — Умница, — шепчет Пак, и Сехун осознает, что ему нравится эта похвала. — Пойдём, я отвезу тебя домой. — Нет, я… — Сехун осекается, увидев, как темнеет взгляд мужчины в который раз за вечер. — Хорошо, господин Пак. Благодарю Вас. Путь от известного района до района, где живёт Сехун, проходит в мягкой тишине. Водитель спокойно ведёт машину, а юноша прокручивает в голове всё то, что произошло в ресторане. Он оглядывается, смотря, как Пак наблюдает за горящим от фонарей городом. Телефон в тонком пальто, которое нацепил на себя Сехун, чтобы выглядеть презентабельно, вибрирует, и Сехун выуживает его из кармана. Ким Кай Эй, ты в порядке? — сегодня, в 20:18 Телефон вибрирует ещё раз. Скажи мне, что ты живой, пожалуйста — сегодня, в 20:19 Сени Я живой, мы едем домой, — сегодня, в 20:19 Ким Кай Блять, чувак, ты… ЦЕЛАЯ МИНУТА ПРОШЛА!!!!! — сегодня, в 20:20 Ким Чонин умел быть королём драмы. Мы? — сегодня, 20:20, отправляет Чонин, а следом ещё и стикер с удивлённой мордашкой. Сени Господин Пак подвозит меня домой — сегодня, в 20:21 — Друг? — подаёт голос мужчина. — Друг, господин Пак. Мой одногруппник, — усмехается Сехун, и Чанёль понимает, что это самая искренняя за всё их время знакомства улыбка на его лице. — Он волнуется… — Понимаю, — кивает Пак. Телефон вибрирует ещё пару раз, и Сехун слышит добродушную усмешку мужчины. — Отвечай. Ким Кай РЕСПЕКТ! — сегодня, в 20:22 Слушай, может, мне тоже в sugar baby подаваться, а? ㅋㅋㅋㅋㅋ — сегодня, в 20:22 Кёнсу даст мне пиздюлей самых смачных, — сегодня, в 20:23 Сехун усмехается, мысленно кивая. Просто напиши мне, как будешь дома, Сени, — сегодня, в 20:24 Сени Хорошо, Ким Кай, хорошо, — сегодня, в 20:32 Автомобиль мягко тормозит перед высоткой, в которой Сехун снимает квартиру с недавних пор. Они выходят из машины и становятся перед подъездом. Сехун мнётся, не зная, что сказать и как себя вести. Мужчина в тёплом пальто, оно расстёгнуто. От него пышет жаром. Сехун не прочь прижаться к нему, но быстро срубает ростки этого желания в себе. — Одевайся тепло, О Сехун, ты нужен мне здоровым, — твёрдым тоном приказывает мужчина, становясь на пару шагов ближе. Он замечает, как нос Сехуна покраснел, а губы моментально обветрились, потому что О постоянно их облизывает. — Хорошо, — кивает Сехун. — Я… Пойду?.. — Иди, — кивает Чанёль и едва заметно улыбается. Сехун решается. Либо сейчас, либо никогда уже. Carpe diem. Он едва заметно становится за носочки, хотя может этого и не делать, так как он не слишком ниже мужчины, и оставляет поцелуй-бабочку на гладко выбритой щеке. Невесомое прикосновение вызывает приятное томление в груди Чанёля. — Спасибо, господин Пак, — шепчет Сехун. — Спокойной Вам ночи и хорошей дороги! — тихо тараторит Сехун, разворачивается и убегает. Парень исчезает за стеклянными дверями подъезда, а мужчина смотрит ему вслед, сжимая кулаки в карманах, и шепчет: — Спокойной ночи, мой мальчик. В том, что он не отпустит Сехуна, Чанёль уверен как никогда.