hassliebe

Я считаю, что наши нынешние страдания ничего не значат в сравнении с той славой, которая ожидает нас в будущем. К Римлянам, 8:18

Укус в плечо. Первое, что Ким Чонин чувствует с утра. Острые зубы чуть ли не прокусывают расслабленные после глубокого сна мышцы. Пухлые губы целуют каждый сантиметр, доходят до шейного позвонка. Впиваются и в него, но Чонин стойко терпит, не подавая признаков того, что проснулся, хотя утреннее возбуждение с ним не согласно в корне. Сползшее до поясницы одеяло только на руку Кёнсу. Он с восхищением смотрит на красивые изгибы смуглой кожи спины, под которой перекатываются мышцы, пробегается по каждой клавише позвоночника, повинуюсь желанию оставить на каждом — нежный поцелуй. Кёнсу никогда не был поклонником утреннего секса, но тело диктовало свои правила. Он хотел Чонина. Кёнсу всё равно до этого успевает принять душ, чистит зубы чуть ли не пару раз, но даже вовремя душа и чистки зубов стояк не уходит, а До собирает всю силу воли в кулак, чтобы не обхватить налившийся кровью член в плотное кольцо из пальцев и ладони и довести себя до разрядки. Длинные, аккуратные пальцы с коротко подстриженными ногтями сминают каждый сантиметр нежной, горячей после сна кожи. Кёнсу одолевает дикое, животное желание присвоить Чонина себе, спрятать в рёбрах, покрыть каждый сантиметр собой, не отдавать никому. Это эгоистичное желание иногда так сильно овладевает им, что становится страшно, и он направляет всё это желание, чтобы доставить своему парню удовольствие. Он облизывает губы и уже мокрыми мазками проходится по коже, холодя её после каждого такого прикосновения будто бы невзначай. Чонин чувствует горячее дыхание на шее, и тело его покрывается частыми мурашками, откликаясь сладкой дрожью. Кёнсу утыкается кончиком носа в изгиб шеи и выдыхает чистый запах тела Чонина: терпкая кожа, аромат его парфюма, будто впитавшийся в поры, запах корней волос. Кёнсу действительно ведёт от этого комбо. Он любит Чонина, любит его. Эта мысль отзывается сладким покалыванием в паху. Невозможно хотеть кого-то настолько сильно, если ты не любишь его. — Хён, — хриплый от сна голос Чонина проходится по натянутым от желания нервам До. — Хочу тебя, — низко шепчет в смуглую шею старший. — Безумие, — улыбается неверяще Кёнсу. — Я будто мальчишка, — словно отчитывая самого себя, произносит Кёнсу, облизывая открытую шею своего парня, вырывая из его горла нетерпеливый вдох. — Хён, я весь твой, — поворачивая голову так, чтобы поймать взгляд тёмных глаз с расширенными зрачками, затопившими радужку темно-шоколадных глаз, говорит Чонин. Кёнсу тихо рычит, вжимаясь пахом в ягодицы Кима и легонько кусает оливковую кожу. Длинные пальцы проходятся по спине и, дойдя до кромки боксёров, скользят под ткань, оттягивая её. Чонин без слов понимает приказ До и приподнимает бёдра, опираясь локтями о кровать. Вены вздуваются от силы, которой юноша держит свое тело. У Чонина на пояснице — по ямочке с обоих сторон. Кёнсу не отказывает себе в удовольствии оставить на них мягкие прикосновения сухих губ. Дрожь проходится по телу Чонина от этих нежных действий старшего. Кёнсу мог быть нежным как прикосновение пёрышка и веским, даже жёстким в своих прикосновениях и действиях. Чонин знал ту сторону спокойного Кёнсу, которую не знал никто, привычки, жесты, мимику и все те детали, которые ты впитываешь в себя и запоминаешь, записав на подкорку, пока живешь с любимым человеком. Чонин чувствует укус на лопатке, ягодицами ощущает влажность тяжёлого, налившегося кровью члена своего парня и выдыхает тихий, едва различимый стон. — Хён, я ведь… — Я не буду входить в тебя, Чонин. Не с утра, всё в порядке, — хриплым от возбуждения голосом успокаивающе шепчет Кёнсу, продолжая осыпать каждый сантиметр спины мягкими поцелуями, следом царапая зубами. До выпрямляется, встав прямо на колени, открывает крышку от тюбика лубриканта, выдавливает жидкость на пальцы и проводит ими по члену, чтобы движения для обоих были приятными. И раздвинув упругие от танцев ягодицы в стороны, трётся. Просто трётся и не можем сдержать в груди низкий стон. На веки давит неведомая сила, заставляя Кёнсу прикрыть глаза, та же самая сила вырывает из груди оглушительные в своей хриплости стоны. Чонину нравится чувствовать увесистый член меж своих ягодиц, нравится чувствовать следы естественной смазки и лубриканта на коже. Кёнсу толкается в раскрытый вход, дразня нервные окончания, и младший лишь подставляется, опускаясь чуть ниже и приподнимая бёдра выше. — Нет, Чонин, назад, — приказывает Кёнсу, чувствуя, как юноше неудобно. Длинные пальцы сжимаются на пояснице, притягивая к себе ближе. Кёнсу ложится на Чонина, накрывая собой. Лоб упирается в острые лопатки. Ким чувствует тяжёлое влажное дыхание на коже и стонет, когда чувствует сомкнувшиеся на собственном члене влажные от лубриканта пальцы, которые растирают жидкость по нежной коже. — Хён, — хрипит Чонин. — Что? — шепчет Кёнсу, дыша через раз, замерев всё в той же позе и пережав основание члена Чонина. Словно пытается осмыслить эту самую минуту: тёплое тело под собой, эмоции, которые испытывает, это самое мгновение. — Двигайся, — дрожащим голосом просит юноша, которому невыносимо терпеть распирающее изнутри возбуждение. Все внутренности скручивает от сладкого томления. И Кёнсу начинает двигаться: толкается членом меж ягодиц, приподнявшись. Пальцы сжимаются плотным кольцом вокруг члена и двигаются вверх-вниз, вырывая из лёгких Чонина низкие, чувственные стоны. — Хочу тебя внутри, хён, — молящим голосом шепчет Чонин, прикрыв глаза. — Не сегодня, Ин-а, — хрипит Кёнсу, убрав пальцы с члена своего парня, тем самым вызвав разочарованный вздох. — Подрочи себе, Чонин, давай, — подначивает старший, а сам сжимает крепкие бёдра обоими руками, до побелевшей кожи. Останутся следы, Чонин почти не сомневается, но ему нравится ощущать эту силу на себе. Кёнсу завороженно смотрит на контраст между их телами: оливковая кожа Чонина отливает бронзой под его пальцами цвета молока. Мышцы спины перекатываются, когда Чонин на пару секунд приподнимается, а затем опять становится на локоть левой рукой, а правой обхватывает крупный член, истекающий смазкой, и обводит багровую головку. И Кёнсу, наконец-то вдоволь расслабившись, начинает двигаться. Сжимает собственный член между ягодиц, трётся, стонет от наслаждения, которое пронизывает словно маленькие иголки каждую клетку тела, прикрыв глаза и раскрыв до одурения пухлые губы. В комнате, освещенной утренним солнечным светом, стоят тяжёлые вздохи и хриплые стоны двух парней. — Кёнсу, — выстанывает Чонин сквозь зубы, сжав кулаки крепче. Лицо юноши горит, как и всё тело. — Да, Чонин-а? — Хриплый голос До проходит разрядами тока по всему телу младшего. — Кёнсу, я хочу кончить, — растягивая гласные, просит Чонин и едва шипит, когда чувствует, как старший накрывает его член и надавливает большим пальцем на головку, отодвигая крайнюю плоть, лаская. — Сожми ягодицы чуть, малыш, — приказывает Кёнсу, и Чонин даже не сможет сказать, чтобы парень его так не называл, потому что ему не нравится. Чонин чувствует, что ещё чуть-чуть — и он провалится в холодные пучины оргазма, настолько тонок лёд, который отделяет его от поглощающего чувства. Движения Кёнсу выверенные, он знает, как довести их обоих до пика лишь парой движений. Чонин неожиданно обмякает в сильных руках, расслабляясь, и старший догоняет его, задерживая дыхание, когда оргазм окатывает его с ног до головы, вызывая дрожь в каждой клеточке тела. Чонин наконец-то отпускает себя полностью, ощущая, как Кёнсу валится на него сверху, придавливая своим весом. — Ты обкончал меня, До Кёнсу, — притворно злится Чонин. — Прости? Ты всё равно доволен, — оставляя невесомый поцелуй на сияющей от пота бронзовой коже шеи, тянет Кёнсу, который лежит с прикрытыми от растекающейся по телу истомы глазами. — Придётся менять постельное белье и закинуть в стиральную машину до выхода из дома, — лениво размышляет вслух Чонин. — Обычно всеми этими вопросами задаюсь я, — усмехается До, всё же раскрыв глаза. Чонин оборачивается через плечо и смотрит на довольно сияющие глаза и не может сдержать ответной улыбки. — Я бы возмутился, но я не буду, потому что ты прав, дорогой, — протягивает Чонин и заливается искристым, низким смехом. Оба лежат в умиротворяющей тишине, пока не слышится мягкий голос Чонина, охрипший от молчания. Даже в горле пересохло. — Хён, — облизывая губы, зовёт Чонин. — М? — Сперма засохнет и мне придётся отдирать её кирпичом, — жалобно тянет Ким. — Лежать, придавленным тобой мне нравится, но давай пойдём в душ. — По очереди? — усмехаясь, уточняет Кёнсу. — Ну, если не хотим ещё час провести в душе и опоздать к Сехуну… — Я понял тебя, — кивает Кёнсу, но со своего парня всё равно не встает. Даже на сантиметр не отодвигается. Наоборот, прижимается теснее. — Прибавить температуру? Тебе не холодно? — Нет, я весь горю. Всё благодаря прекрасному началу утра. — Губы Чонина растягиваются в лукавой ухмылке, а глаза сияют. — Но я добавлю пару градусов, наверное, потому что из нас двоих — мерзляк именно ты, хён. — Ладно, я в душ, — поднимаясь с запотевшего тела, произносит Кёнсу, — а ты меняй белье. Старший чмокает Чонина в висок и выходит из комнаты прямо голышом, скрываясь за белыми стенами коридора, ведущего в ванную. — Хён! — Кёнсу слышит голос младшего и оборачивается. Ким только что вышел из душа полностью одетый и протирал мокрые волосы полотенцем. — Что такое, Чонин? — Кёнсу отворачивается вновь, чтобы налить им чай и поставить на кухонный стол. Сам Кёнсу уже давно одет и даже успел привести в порядок их постель, пока Чонин принимал душ. Белье действительно было сменено. Ким даже открыл окно в спальной и закрыл дверь, чтобы полностью проветрить комнату. Их квартира была трёхкомнатной. В дни, когда им нужно было что-то учить наедине или остаться с самим собой, они расходились в разные стороны квартиры, чтобы не мешать друг другу. Квартиру они снимали в так называемой «вилле» — небольшом двухэтажном доме из красного кирпича, в котором было ещё несколько квартир. — Надо написать в нашу беседу, спросить у Сехуна, всё ли в силе, мало ли, — продолжает свою мысль Чонин, садясь за стол. Квартира обычная, в корейском стиле: кухня напротив гостиной зоны, они никак не отделены, если не считать коридора, протягивающегося через всю квартиру. Спальня в глубине квартиры, дальше. В ней же смежная ванная. — Напиши, да, — кивает старший, садясь за стол тоже. Чонин берёт в руки смартфон и открывает общую беседу, в которой они втроем, и пишет: Огненные тигры Ким Кай Сени, приём. Всё в силе? — сегодня, 10:38 Сехун отвечает почти сразу же. Облачко Сехун Да. Где встречаемся? — сегодня, 10:38 Ким Кай Я бы предложил Каннам… — сегодня, 10:41 Облачко Сехун ЗАЧЕМ НАМ ЕХАТЬ НА ДРУГОЙ КОНЕЦ ГОРОДА, КИМ КАЙ? — сегодня, 10:43 Прикрепляет стикер с возмущённой мордочкой бишона, и следом пишет: Далеко. Давайте посидим где-то поблизости, не мотаясь через всю реку. Кёнсу-хён, я знаю, ты рядом с ним, дай ему подзатыльник вместо меня. — сегодня, 10:47 Су. Сделано, Хун-а~ — сегодня, 10:49 Ким Кай О Сехун, тебе не избежать кары за это. Ладно. Не кипятись, сладкий ㅋㅋㅋ Ну давай на Мёндоне. Ты хоть прокатишься, а то постоянно тусуемся в одном месте. — сегодня, 11:10 Облачко Сехун О-кеи~ Скинь потом геолокацию — сегодня, 11:13 Ким Кай Сюда же скину. Расскажешь потом, как прошёл твой вечер вчерашний. — сегодня, 11:14 Облачко Сехун Расскажу. — 11:14 Чанёль лежит на правом боку, когда открывает глаза. Пару раз моргает, чтобы сфокусироваться, и видит спину юноши, облачённого в белую футболку и светло-голубые, потрёпанные джинсы. О стоит у плиты и что-то готовит. Вода в кастрюле булькает, требуя к себе внимание, и Чанёль смотрит, как Сехун откладывает телефон в руках и тянется, чтобы выключить плиту. Мужчина решает просто понаблюдать за юношей, пока он занимается чем-то таким естественным. Сехун берёт кастрюлю в руки, выливает горячую воду, придерживая крышку так, чтобы содержимое не вывалилось. Этим самым содержимым оказываются куриные яйца. Очищает два яйца от скорлупы, откладывает тарелку чуть поодаль и проверяет рис в мультиварке. Открывает верхний шкаф и достает оттуда две пиалы, кладёт рис в каждую пиалу и кладёт сверху риса побольше в одну из них. Чанёль видит, как фарфоровые, обвитые венами пальцы тянутся к электрическому чайнику и слышит последующий щелчок. Сехун достает клубнику из пластиковой ёмкости, тщательно моёт её, выкладывает на тарелку. Мужчина прочищает горло, привлекая в себе внимание, и в этот момент юноша оборачивается на него. — Доброе утро, господин Пак, — произносит юноша, замирая настороженной ланью. Ещё никогда и никто не просыпался вот так вот в постели Сехуна. Эта мысль пускает мурашки вдоль его позвоночника. — Доброе утро, Сехун, — кивает мужчина и садится на матрасе. Одеяло сползает с груди, открывая взору голый, очерченный мышцами торс. Мужчина огромный, как кажется Сехуну, накаченный, следящий за своей фигурой. У него беспорядок на голове, лицо совсем чуть-чуть сонное, но шоколадные глаза ясные, смотрят с цепкостью коршуна. — Как Вам спалось? — на мгновение вновь повернувшись к нему, спрашивает Сехун. Юноша продолжает готовить стол к завтраку. — Прекрасно, хоть и давно не спал ни с кем вот так. Больше двух лет, кажется, — говорит мужчина, наблюдая за реакцией О. — И так поздно я тоже уже давно не вставал даже на выходных. — Не поздно, господин Пак, сейчас одиннадцать часов утра, может, чуть больше. Сехун ярко улыбается из-за плеча и отворачивается, чтобы выключить воющий электрический чайник. — А ты давно встал? — спрашивает мужчина, поднявшись на ноги. Сехун бросает мимолётный взгляд на подтянутое тело и чувствует, как горят шея и уши, хотя улыбку не прячет. — В восемь, кажется. Я успел сходить в магазин, купил хлеб, яйца, сварил рис, приготовил Вам панкейки и ещё… Прихватил у аджуммы клубнику парниковую. Вам нравится клубника? — Нравится, мой мальчик. Я пойду приму душ. — А, да, я дам вам новое чистое полотенце. Улыбка сразу сходит со спокойного лица, юноша хочет двинуться к комоду, но Пак останавливает его взмахом руки. Сехун замирает и смотрит на мужчину с непониманием и ожиданием в глазах. — Я возьму то, что ты поставил сушиться, Сехун. Нет необходимости доставать новое полотенце. Расслабься. — Хорошо, — кивает О, не сводя глаз со спокойного лица, и замечает, как уголок губы едва заметно сминается в подобии улыбки, а взгляд шоколадных глаз теплеет. Сехун лишь провожает широкую спину и приказывает себе успокоиться. Он такой, какой он есть. Мужчина выходит буквально через пятнадцать минут с обернутыми вокруг бёдер полотенцем и мокрыми волосами; чёлка падает на глаза. Забирает аккуратно сложенный на вешалке костюм и уходит обратно в ванную, пока Сехун с тоской смотрит на крепкое, влажное тело. Мысль, о том, что он впервые смотрит на другого человека таким образом, — пронизывает его нервные клетки, вызывая реакцию во всём теле. Впервые Сехуну нравится чужое тело, впервые в нём пробуждается желание пробежаться кончиками пальцев по этой пышущей жаром коже, очертить каждый изгиб сильного торса, обхватить мощные бицепсы, пройтись по лопаткам не только взглядом, но и кожа к коже... Юноша одёргивает себя, отворачивается опять к плите, прикрывает глаза, пытаясь привести сбившееся дыхание в норму. Нельзя так реагировать, Сехун. Нельзя. У вас не обычные отношения. В нём идёт война интересов: словно маленькие солдатики двух враждующих государств выходят на войну друг против друга, пока короли издалека смотрят на это побоище, но пострадавшим всё равно останется единое поле боя. Сердце Сехуна. Господин Пак выходит уже одетым в свой вчерашний костюм, волосы влажные, но, видимо, мужчина прошёлся по ним полотенцем. — В шкафу в ванной есть фен, я могу… — юноша замирает, когда Чанёль поднимает взгляд. — Оставь, Сехун, — отвечает мужчина, подходя ближе и садясь за стол. — Волосы высохнут, пока мы будем завтракать. Садись, — зовёт Пак, и юноша садится напротив, за маленький кухонный стол. — Я сделал Вам кофе, хотя я не знаю, что Вы пьете, и это растворимый кофе, который Вы возможно не пьете в принципе, но… — тараторит Сехун, немного суетясь. — Сехун. Ровный голос заставляет О взглянуть прямо в тёмные глаза мужчины. Он спокоен, уверен, словно они завтракают так всегда, словно это самое обычное утро в жизни их обоих, словно такое бывало и будет в будущем ещё множество раз. И Сехун, под этим спокойным взглядом, смотря, насколько расслабленно и свободно сидит мужчина, чувствует, как напряжение, сковывающее его, улетучивается из его тела тоже. — Расслабься, я выпью и съем всё, что ты приготовил для меня. Я ценю твои старания. — Хорошо, простите, — вздыхает Сехун, а в следующую секунду задерживает дыхание, чтобы успокоить бьющееся в глотке сердце. — Ты приучен просить прощения за всё, что делаешь? — уже с нотками строгости в голосе спрашивает Пак. — Нет, просто такое впервые для меня. Вы должны понять, — просит Сехун и видит, как взгляд мужчины совсем немного теплеет. — Расслабься. Я не прошу, а приказываю, — с хрипотцой в голосе говорит Чанёль, наблюдая, как тело напротив расслабляется, плечи опускаются. — Поговорим о вчерашней ситуации, — бросает мужчина, тянясь к пиале с вареным рисом и цепляя пальцами металлические палочки. — Что тебе сказал Чон? Как всё было? — Он был подвыпивший, — спокойно отвечает Сехун, тоже начиная есть. — Начал намекать, что я ваша игрушка, которую вы везде водите с собой при удобном случае. Видимо, в нём взыграла какая-то обида, я не понял вообще. Спокойно стоял рядом с господином Бёном и нуной… — Нуной? — Бровь мужчины дёргается в вопросе. — Хиран нуна сказала называть её так, когда мы были на балконе, — пожимает плечами Сехун, а потом не может спрятать теплой улыбки. — Она очень чуткая, господин Пак. И я фанат, кажется. Мужчина тоже усмехается, кивая. — Хорошо. Хиран и правда прекрасный человек. Бэкхёну очень повезло с ней. — Господин Бён начал отвечать ему, сказал, что он лишь завидует Вам, ищет лишь что-нибудь, чтобы зацепиться… Потом Чон повернулся ко мне, спросил, сколько я получаю за «это», — Сехун обрисовывает в руке непонятную фигуру, — продолжил тем, что грош цена таким, как я, ведь он сам пользовался такими… Ну и я не сдержался, — кусая губу, тянет юноша. — Сказал, осуждаете, но пользуетесь. «Хуже того, кто продает свое тело, лишь тот, кто покупает его, господин менеджер». Я разозлился, мне стало обидно, хотя я должен был за год привыкнуть к такому отношению. Ушёл подальше, чтобы побыть одному. Выпил два бокала шампанского… А дальше вы знаете. Сехун поднимает взгляд, чтобы увидеть, как тёмные глаза опять испивают его. На дне зрачков плещется довольство. Господин Пак правда доволен им? — Что с ним случилось и почему он прицепился ко мне? Вернее, к вам. — Он слил сценарий нашего проекта другой компании, его уволили и заставили выплатить огромную компенсацию, когда судом было доказано, что это всё спланировано. А неустойка была слишком большой. Хотя он вполне мог стать моей правой рукой, но не получилось, — хмыкает мужчина, и Сехун лишь мило сжимает губы. — Кимчи сам купил тоже? — Да, рядом с домом есть лавочка аджуммы. Она всегда кладёт чуть больше, когда видит меня, — отвечает Сехун и замолкает. Мужчина видит вопрос в глазах юноши, видит, как он кусает губы в сомнении, видит, как пальцы сжимаются вокруг палочек. — Спрашивай, Сехун. Юноша поднимает голову, раскрыв глаза в удивлении. — Что тебя волнует? — спокойно спрашивает Пак. — По поводу вчерашнего… — Мастурбации? — прямо говорит мужчина и замечает, как Сехун весь краснеет, кончики ушей горят так, будто на них плеснули кипятка. Юноша лишь кивает. — Ты был выпивший, а оргазм — хороший способ вывести алкоголь из организма, малыш. Сехун не успевает сдержать реакцию, пухлый рот округляется, как красивый бутон розы. — Мне нужно было, чтобы ты расслабился. Ты ведь не чувствуешь похмелье, я прав? — И всё? Вы лишь поэтому сделали это? — хмурится Сехун, чувствуя, как грудь обжигает от непонятного разочарования. Какой ответ он ждал? Чего ожидал на самом деле? — Это была лишь вторичная цель, малыш. В первую очередь я хотел посмотреть, каковы твои лимиты. Сехун опускает голову вновь, переваривая сказанное. Оба молчат, тихо завтракая, когда низкий голос мужчины вновь разносится по маленькой однокомнатной квартире. — Сколько ты весишь, Сехун? — И вновь этот внимательный взгляд тёмных глаз, что вновь смотрят так, будто хотят вытянуть из юноши всю правду. Это действует почти гипнотически. — Что?.. Почему такой внезапный вопрос? — Сехун смотрит, раскрыв свои и так большие глаза. Слова застревают в глотке. — Мне нужно знать, чтобы понять, какие нагрузки ты сможешь выдержать, — пытливо смотрит мужчина в ответ. — Я... — мнётся юноша. — Не знаю. Пятьдесят восемь? — прикусив губу, предполагает Сехун. — Может, шестьдесят. Я быстро худею и иногда не замечаю этого, господин Пак. — Примерно это я и предполагал, — задумчиво проговаривает мужчина. — Ты слишком худощавый, малыш. Сехун тушуется, опять, не зная, что сказать. Разве это... Не очень интимно, когда кто-то знает твой вес? Когда ты доверяешь кому-то свое тело настолько, чтобы он знал о тебе даже это. Всё действительно становится глубже, чем предполагал Сехун. Мужчина даже не видел его полностью голым, но уже смог сделать некие выводы для себя. Сехун не знал, почему это приводило его в такое замешательство. — Я хочу, чтобы ты был выносливым, Сехун, — серьёзно говорит мужчина, продолжая следом. В каждом слове — едва сквозящее требование. Тихое, но непоколебимое. — И не только в постели. Ты ковыряешься в своей тарелке, а не ешь. Остротой твоих локтей можно разрезать бумагу, некоторая одежда на тебе висит. Секс — это не вставил и вытащил, малыш. — Мужчина говорит ненавязчиво и сдержанно, лишь излагает мысли, но делает это с такой расстановкой, что невозможно ослушаться. — Ты всё ещё неопытный, Сехун. Эмоционально. Я вижу это насквозь. Твое тело сдает тебя. Тот секс, нет, насилие, которое над тобой совершалось, хоть и за деньги… Слова будто колют, попадают в точку, впервые некто незнакомый называет реалии, в которых живёт Сехун, своим именем. Это вызывает жжение под рёбрами, челюсть сжимается против воли. — Не означает, что ты сексуально опытный, — низкий, полный уверенности голос вновь врывается в сознание Сехуна, проходится мурашками по всему телу. Белоснежная кожа покрывается ими, юноша втягивает голову в шею, ёжится, будто закрываясь. Эта тема слишком интимная. — Ты знаешь, какая часть тела у тебя самая чувствительная? — задает вопрос мужчина, видя, как острые зубы вновь впиваются истерзанные губы. Юноша волнуется против воли. Мужчина это знает. — Может быть, ты весь? — делая паузу, продолжает Пак. Оглядывает всё, что представлено его взору. В тёмных глазах мелькает нечто хищное, подчиняющее, затягивающее в свою глубину, и Сехун вновь прячет глаза под веером пушистых ресниц. — Где нравится, чтобы тебя касались? А где нет? Уши, может? Вопреки всем убеждениям, что это эрогенная зона у многих. — Мужчина вновь замолкает, будто дает время, чтобы Сехун обдумал сказанное. — Посмотри на меня, — и юноша вновь поднимает опустившийся взор, полный нерешительности и вопросов. Он чувствует себя уязвлённым. Впервые кто-то добирается до самой сердцевины, сути, слишком глубоко. Впервые кто-то задается вопросом, каково ему. Сехуну кажется, что в этих широких ладонях, которые спокойно покоятся на столе, находится его горящее сердце. Если мужчина сожмёт его сильнее — Сехун умрёт. — Я хочу тебе показать, что от секса можно и нужно получать удовольствие. И секс — это не обязательно проникновение. Сексом может быть петтинг, например. Пенетрация — не обязательное условие. Нависает тишина, которую ни один из них не собирается нарушать. Каждый смотрит в глаза напротив, словно оба играют в гляделки. Сердце колотится в глотке Сехуна, грозясь прорваться через рёбра. Юркий язычок скользит по пересохшим губам. Юноша опускает голову первым, словно повинуясь. — Вы… Ведь не занимаетесь обычным сексом, я прав? — хрипящим от волнения голосом спрашивает Сехун, не решаясь поднять взгляд, но всё же делает это. — Занимаюсь, но предпочитаю управлять процессом непосредственно. Ролевые игры, граничащие с БДСМ. Очень приближённо. — Насколько? — вновь облизывает губы юноша, теперь уже не сводя взгляда с лица мужчины. — Я могу тебя наказать за непослушание, — без колебаний говорит мужчина. — Я не люблю боль. Я против неё. — Вопрос не в боли. Вопрос в обоюдном доверии друг другу, малыш. Готов ли ты мне довериться настолько, чтобы позволить управлять тобой? Готов ли довериться настолько, чтобы сказать в нужный момент стоп-слово, когда тебя не будет что-то устраивать? Могу ли я довериться тебе? — уверенность сочится из голоса мужчины вязкой патокой. Словно огонь, растапливающий сомнения Сехуна, обволакивает его защитной стеной. — И почему тебе кажется, что будет больно? Тонкая боль, граничащая с удовольствием, могут принести больше ощущений, чем обычный секс, малыш. — И что Вы хотели бы со мной сделать? — тихо хрипит Сехун. — Предлагаю не обсуждать такое за столом в твоей кухни, Сехун. Просто обдумай эту мысль. И тренировки. Я хочу, чтобы ты начал тренироваться. Я займусь этим вопросом. — Хорошо, — кивает Сехун, филигранные пальцы проходятся по уже отросшему ёжику чёрных волос. — Ты сегодня отдыхаешь? — спрашивает мужчина, сделав глоток кофе из чашки. — Мы встречаемся с Чонином и Кёнсу. — Друзья из университета? — Чонин. Друг детства. Мы с ним выросли вместе и учимся тоже вместе. Кёнсу — его парень, — бормочет Сехун, всё ещё переваривая все мысли, которые похожи на рой пчёл, что никак не могут сосредоточиться. — Могу съесть клубиники и панкейков? Юноша будто просыпается и удивлённо смотрит на мужчину. — Конечно, господин Пак. Я приготовил их Вам! — с ноткой возмущения восклицает Сехун. Чанёль усмехается и кивает. Он как смог отвлёк его от мыслей, которые грызут его. — Тогда и ты должен поесть. Налегай. А потом я отвезу тебя на место встречи с друзьями и оттуда поеду домой. Большим боссам нельзя много отдыхать. — Хорошо, господин Пак. Спасибо. — Сехун сводит плечи, следом вновь расправляет их и начинает есть. Оставшееся время они проводят в тишине, но она не кажется давящей. — Я хотел бы забрать тебя на следующей неделе на пару дней к себе домой, — вновь раздается голос мужчины. Сехун давится панкейком, кашляет, запивает это йогуртом, который приготовил для себя, и встречается с глазами Чанёля. — Что тебя так удивило? — спокойно спрашивает мужчина. — Иногда я не понимаю, злитесь Вы или нет, честно говоря. Просто это было неожиданно. Мой мозг решил отказать мне в содействии. — Я не злюсь. Лучше тебе не видеть меня злым, — замечает Пак. — Напишешь мне, когда тебе будет удобно, я заберу тебя сам, — невозмутимо продолжает мужчина, отправляя в рот клубнику. — Хорошо, господин Пак, — юноша кивает. Внимание приковывает к себе пришедшее в общий чат сообщение от Чонина. Он спрашивает, ко скольким они встречаются точно. Сехун быстро печатает ответ, что лучше к двум и что его подвезёт мужчина. Чонин пишет лаконичное «Окей», его же догоняет последующее «ОХУЕТЬ», Кёнсу лишь отправляет стикер с поднятым вверх большим пальцем. — Пора? — замечает мужчина таким тоном, будто и не торопится уезжать. — Да, мне лишь нужно надеть свитер, господин Пак, и убрать со стола, — кивает Сехун и встает, чтобы начать уборку. Оставшаяся клубника идёт в маленький холодильник, — которую подает ему мужчина — рис, яйца, которые никто не съел, — тоже. Туда же — кимчи и питьевой йогурт. Удивительное комбо их завтрака. Сехун вытирает со стола, моет чашку мужчины, из которого он пил кофе, сушит руки о махровое полотенце, висящее на стене перед раковиной и на ходу стягивает белую футболку, шагая к вешалке, где поверх металлического стержня накинут свитер. Видимо, юноша его снял, когда вернулся домой с утра. Свитер — белый, с горлом, плотно обхватывает худощавое тело Сехуна, подчёркивая ширину его плеч и выпирающие акромионы. Юноша надевает свой чёрный тёплый пуховик. Сейчас конец февраля, завтра — начало весны, но Сехуну будет холодно. Он себя знает. Юноша надевает ботинки с толстой подошвой, мужчина уже стоит одетый в свое пальто и обутый в свои ботинки. Руки спрятаны в карманах. Мерседес приветливо сверкает, залитый солнцем. Погода на удивление хорошая, воздух — чистый, уровень пыли низкий, что не может не радовать жителей Сеула. Мужчина открывает пассажирскую дверь для Сехуна, чем опять удивляет его. В салоне стоит всё тот же аромат, что был вчера. Кажется, Сехун начинает привыкать к нему. Терпкость, граничащая со сладостью. Аромат не был давящим. Лишь ненавязчивый, но определенно запоминающийся флёр. Мужчина садится за руль, заводит машину, пару мгновений ожидая, когда автомобиль прогревается. Сехун сразу же чувствует, как кресло теплеет, грея его. — Вводи координаты, Сехун, — говорит Чанёль, выезжая из зоны жилого комплекса. — И можешь расстегнуть пуховик, вспотеешь. Мёндон? — спрашивает мужчина, не сводя внимательного взгляда с трассы, на которую они уже выехали. — Да, господин Пак. Могу я включить музыку? — Да, — позволяет мужчина, на мгновение поворачивая голову к Сехуну. — Можешь не спрашивать. Какая песня на сегодня, О Сехун? Мне нравится твой вкус. Юноша замирает, а потом скептически прищуривает глаза. — Это Вы сейчас двусмысленно, да? — Имею право, малыш, — хмыкает мужчина самодовольно. Уголок верхней губы едва заметно тянется вверх. — Можешь подключить свой аккаунт Melon или Spotify. — Мужчина одной рукой держит руль, пока они тормозят на светофоре, едва заметная ухмылка вновь уступает маске серьёзности. — У меня вопрос, — решительно начинает Сехун, пока песня тихими аккордами разливается в салоне. — Задавай, — разрешает Пак, плавно меняя полосу. — Вы всем такое позволяете? Музыку включить, в аккаунт войти, чтобы осталось… Я искренне пытаюсь понять, так ли всё работает, господин Пак. Вы так со всеми мальчиками своими обходились? Дома вы говорили, что давно не просыпались так ни с кем. — У меня было не так много мальчиков, Сехун. Ты просто один из тех, кого мне хочется баловать и узнать по-настоящему. Я удивляю этим самого себя. И да, я не сплю ни с кем обычно. Предпочитаю спать в одиночестве. На лице — ни морщинки. В зеркале заднего вида Сехун видит лишь скрытую за стеной тёмных, янтарных глаз, ставших такими из-за светящего солнца, задумчивость. Говорят, глаза — зеркало души. Сехун в глазах Пак Чанёля отражения своей души не видит. — Мне интересно кое-что, — начинает Пак. Глубокий голос словно выводит Сехуна из омута задумчивости. На мгновение взгляды сталкиваются в маленьком зеркале заднего вида. — Журналистика. Это был твой выбор? — Тут должна быть легенда, про то, что я специально выбрал журналистику. Не знаю, может быть. Может быть, это что-то идущее изнутри. Но да, это был мой осознанный выбор. Я люблю мысль о том, что меня могут услышать широкие массы. Тем более в эпоху Интернета. Все хотят быть юристами, учителями, врачами, государственными служащими. Я захотел стать журналистом. Хочу донести свое мнение до большинства. Хочу иметь влияние словом. Ведь им можно разрушить и построить. Наверное… — задумчиво говорит Сехун, пока взгляд блуждает по плывущим мимо улицам, — я хотел достучаться до человека, что должен был быть моим отцом. Человека, которого в моей жизни никогда не было. Сказать ему издалека, даже если ему это никогда не было нужно: «Смотри, ты бросил меня, а я сам встал на ноги. Тебя никогда не было в моей жизни, но я смог». Я сломал себя, но я смог. Тишина, царапающая Сехуна изнутри, оглушающая. Даже песни плейлиста не спасают. Чанёль тоже молчит, переваривая сказанное юношей. Может быть, это и есть самая большая потребность Сехуна — быть услышанным. Мужчина запоминает. — Чем-то увлекаешься кроме этого? — подает голос Чанёль, пока они медленно, но верно приближаются к месту назначения. Хочется рассеять этот туман безысходности. — Танцую. Мы с Чонином с детства танцуем вместе, — тихо говорит Сехун, всё ещё не поворачивая голову к мужчине. — Почему тогда не выбрали хореографический? — интересуется мужчина. — Это хобби для меня. Танцы отнимают слишком много сил и требуют души в первую очередь. Мы можем выразить невыразимое своим телом, но... Это для меня слишком. Когда я танцую, я слишком уязвим и открыт, меня может ранить даже какой-то взгляд, и мое дыхание может сбиться... — Сехун замолкает, обдумывая следующие слова. — А танцевать не постоянно, а лишь тогда, когда я хочу, помогает мне высвободить то, что хранится во мне или мучает меня, наверное. Я не хочу делать из танца страдание. Надеюсь, Вы поняли, что я хотел сказать. — Да. — А Вы чем увлекаетесь? Ведь не может же такой мужчина как Вы не уметь как-то расслабляться? — Ты прав. Для меня это игра в бильярд и плаванье. Вода помогает мыслям здорово разгрузиться, а азарт, граничащий с сосредоточенностью отлично помогают расслабиться, на самом деле. Я люблю выигрывать. И лишь Бэкхёну, наверное, позволяю выиграть у меня, — усмехается мужчина. — На правах лучшего друга. Вдалеке мелькает Башня Намсан, возвышаются многоэтажные офисы компаний, мимо проезжают автобусы. Сехун мог приехать на одном из них, если бы не мужчина. Автомобиль останавливается напротив кафе, в котором уже находятся друзья Сехуна. Мужчина глушит мотор и молчит некоторое время, пока юноша тянется, чтобы застегнуть пуховик. — Хочу поцеловать тебя, — охрипшим голосом говорит Пак. Словно голос действительно сел. — Твои губы. Пальцы Сехуна застывают на полпути, сжимают молнию. Он настороженно смотрит на профиль мужчины. Глаза успевают заметить едва заметную щетину на подбородке. — Но? — дрожащим голосом спрашивает юноша. Чанёль поворачивает к нему сначала голову, а потом разворачивается на несколько градусов всем телом. — Я же дал слово не делать этого, пока ты сам этого не позволишь. Но всё же хочу поцеловать тебя, прежде чем ты уйдешь. Позволишь? Сехун находит лишь силы невнятно кивнуть. Мужчина тянется к своему мальчику и шепчет: — Откинь голову чуть назад, малыш, влево. Горячее дыхание будоражит, ложится на нежную кожу шеи. — У тебя здесь… — бархатные ноты обволакивают сознание, и Сехун прикрывает глаза. — Родинка. Крепкие пальцы отодвигают шерсть свитера. Судорожный вздох покидает лёгкие, когда мужчина прикасается к чувствительному местечку пухлыми губами. Мягкое прикосновение, ещё одно, ещё. И ещё. Невыносимо. Желание зудит где-то под рёбрами, расползается по всему телу электрическими разрядами. — Господин Пак, я… Хочется отодвинуться, потому что жарко. Хочется отодвинуться, не давать мужчине делать такого с ним, потому что Сехуна будто бросают то в пекло, то в ледяную воду, хотя Пак Чанёль не делает ничего больше. Лишь целует. — Иди, — отодвигаясь, словно борясь с титанической силой внутри себя, выдыхает мужчина. Зрачок затопил радужку, осталась лишь тонкое окаймление цвета тёмного шоколада. — Спасибо, что подвезли. Я напишу вам, — бросает Сехун и юрким движением выходит из машины, успев дотянуть молнию до подбородка. Сехун машет ладошкой, стоя на тротуаре, мужчина кивает и заводит мотор мерседес, выруливая дальше по улице. Через дорогу находится кафе, и Сехун шагает к нему, пытаясь отдышаться. Чёрт возьми. О будто всё ещё чувствует то эфемерное прикосновение губ. У мужчины они — мягкие, но прикосновения — властные. В животе скручивает от этого чувства. Он выуживает маску и натягивает на лицо. Единственный плюс в её ношении — никто не видит твое залитое румянцем смущения лицо. Сехун заходит в кафе и здоровается с бариста, глазами отыскивая Кёнсу и Чонина. Друзья сидят у окна, в самом углу. Это круглый столик, они уже сделали заказ на всех троих и о чём-то говорят. Сехун снимает пуховик, меряет температуру и обрабатывает руки антисептиком. — Мы всё видели, — ехидно начинает Чонин, даже не поздоровавшись. Обычная практика среди закадычных друзей. — У него охуенный мерс, блять, — ликует Ким. — Привет, Кёнсу-хён, — спокойно говорит Сехун и стукается кулаками с друзьями по очереди. — Да, автомобиль классный. Спасибо за капучино, — благодарит О, отодвигает маску до подбородка и отпивает из чашки. Довольное мычание вызывает тёплую улыбку у друзей. — Как вечер с мистером я-еду-на-охуенной-тачке-за-триста-миллионов-вон? — игриво бросает Чонин. В своем репертуаре. Ким Чонин умрёт, если не подколет О Сехуна. — Нормальный, но вечер без эксцессов не прошёл, — вздыхает Сехун, отправляя в рот кусочек заказанного чизкейка. — Что случилось? Что-то с господином Паком? — обеспокоенно спрашивает Кёнсу. — Нет, хён. На вечере опять делали намёки, — хмурится Хун и пересказывает случившееся вчера. — Вот мудак! — возмущается Чонин на Чона. — Именно, — кивает Сехун. — А что господин Пак? — Кёнсу сидит в чёрном свитере и пьет фраппе. Так в стиле Кёнсу — сохранять спокойную голову во всех смыслах, поддерживая это холодным напитком, когда на дворе — начало марта. — Поддержал, но отругал за шампанское, — усмехается О. — Иногда мне кажется, что я веду с ним себя как ребёнок. Во мне просыпается бунтарь, хочется вспылить, поистерить. Это плохо, хён? Не знаю, нравится ли ему моя эмоциональность. Не знаю, правильно ли я делаю вообще что-то с этим человеком. Но он не кажется плохим. По крайней мере, впервые кто-то задает мне вопросы, которые задает только господин Пак. — поворачивая голову к Кёнсу спрашивает Сехун. — Эмоциональность не равна истеричности, О Сехун, — серьёзно говорит Кёнсу, смотря прямо в глаза. Тёмные глаза Кёнсу-хёна будто считывают все страхи младшего, поэтому он опускает взгляд, найдя в созерцании своих увитых синеватыми змейками вен ладоней, обхватывающих чашку с кофе, некое убежище. — Просто скажи, что тебя не будет устраивать, если будешь чувствовать, что что-то идёт не так. Но пока… Тебе же нормально с ним, да? — участливо спрашивает Чонин. — Да, — вновь опуская взгляд в кофейную пенку, кивает головой Сехун. — Я чувствую заботу. Он не торопит меня, вроде бы, но, кстати, хочет забрать к себе домой, чтобы провести время у него. — Оу, — только и выдыхает Ким. — У вас всё нормально, ребята? А то я чувствую вину за то, что мы постоянно обсуждаем мои проблемы, — склоняя голову ещё ниже, будто виноват, произносит О. — Да, всё в порядке, Сехун, — успокаивает Кёнсу. — Надо разъехаться по родителям, но господин Ким, — кивает До на своего парня, — не хочет. — Страх появиться перед отцом? — Сейчас ты у меня получишь по своей драгоценной пятой точке, О Сехун, — злится Чонин. — Просто не хочу встречаться с отцом и слушать его нотации. Опять. Каждый раз, — вздыхает Ким. — Сопротивление бесполезно, Ин, — оглаживая бока чашки, замечает Хун, и ловит обеспокоенный взгляд Кёнсу. — Он тебя всё равно найдёт. — Угу, в том-то и проблема, — вздыхает Чонин и тут же отвлекается на экран смартфона, который загорается от приходящих уведомлений. Сехун переводит взгляд на свой. — Блять, что? — выдыхает Чонин. — Блять, — синхронно ругается Сехун, хватая айфон в руки. Приходит ещё одно сообщение. «Перевод от Пак Чанёль на сумму 2 500 000 вон». — Что у вас там происходит? — подает голос Кёнсу. — Нас закрывают на двухнедельный карантин, хён… — говорит Сехун, печатая в беседе. Сообщения от одногруппников сыплются безостановочно, все возмущаются, ругаются. О сумме он подумает потом. — И нам всем надо сдать тесты и потом отчитаться Хансолю, это наш староста. Из параллельной группы заболел парень. Чёрт, — продолжает Чонин. — Мда… — только и говорит До. — Блять, а наши тренировки? Это что, придётся мотаться в другое место, чтобы подготовиться к фестивалю? У нас же номер втроем, — вопросительно смотрит на друга Чонин. — Выходит, что так… — потирая лоб, вздыхает Сехун. — Юридический тоже закрывают? Надо спросить! Сейчас напишу ей. — В любом случае нам придётся учиться дистанционно все эти дни, расписание поменяют, — читая чат, говорит Чонин. — Придётся договариваться. — А могли бы не мотаться по городу, но в целом… Ладно, придумаем что-нибудь, — кивает Сехун сам себе, как бы уверяя, что всё будет хорошо. — Блять, надеюсь, мы не заболели тоже, — задумчиво бормочет Чонин. — Надо зайти в круглосуточный и купить тест, — кивает Ким другу. — Собирайтесь, разъезжаемся по домам, — велит Кёнсу, хватая свой фраппе в пластиковом стакане. Чонин и Сехун свои латте и капучино уже выпили до дна. — Вы на машине? — Сехун встает из-за стола и натягивает маску обратно до глаз. — Да. — Чонин показывает ключи от машины, махая ими из стороны в сторону. — Как ты не заметил её, она стоит неподалёку от кафе. — О, прости, Ким Кай, я был слишком занят своими мыслями, чтобы заметить твой хёндэ. Прости! — язвительно говорит Сехун, сгибаясь в актёрском поклоне. — Токсик, — щурит глаза Чонин, пока они натягивают куртки. — Учусь у лучших, мой дорогой, — ухмыляется Сехун. — Ты почему опять в этой лёгкой куртке, ты идиот? — возмущается О на друга. — Да мы на машине! Мне жарко! Я весь горю! Выключите мамочку, я прошу вас, у меня есть своя, — зыркает Чонин, толкая двери кафе, и Сехун с Кёнсу смеются, выходя вслед за ним. Они шагают несколько метров до автомобиля. Чонин посередине, Сехун — слева, Кёнсу — справа. — Не хочу ехать в дом родителей, — тихо вздыхает Чонин. — Чонин… — начинает Кёнсу. — Мы же говорили об этом утром. — Знаю, Кёнсу. Я не хочу в этот дом. Просто не хочу. Не хочу встречаться с отцом, чтобы опять выслушивать его недовольство мной, — тихо жалуется Ким. — Всё равно надо отмучиться, дружище, — ободряюще говорит Сехун, сжимая плечо друга. — Думаешь, Ким Дакём отстанет от тебя, пока ты будешь упираться и не ехать в отцовский дом? — Нет, в этом-то и проблема. Ладно, ради мамы надо бы. Хотя бы увижусь с ней, — вслух рассуждает Чонин. — Я смогу это сделать! — Верно! — смеется Сехун, и Кёнсу улыбается вместе с ними. — Я куплю вам тесты, а вы сидите в машине, — приказывает До, захлопывая дверь пассажирского сидения, когда они останавливаются напротив супермаркета. Сехун утыкается лбом в подголовник сидения Кёнсу и вздыхает. — Как это всё не вовремя, на самом деле… Всё же было хорошо… — Я просто надеюсь, что наши тесты будут отрицательными, а на всё остальное уже плевать. Кёнсу возвращается в машину через несколько минут. Захлопывает дверь и поворачивается к младшим. — Держи, Сехун, это тебе, а это тебе, Чонин. Теперь можем ехать домой. Подбросим тебя до дома, Хун, а оттуда поедем к себе. — Спасибо, хён, — кивает Сехун. — У меня есть ещё одна… эм, не проблема. Не знаю, как назвать. Вопрос, окей. Вопрос серьёзный. Сехун набирает побольше воздуха в лёгкие и выдыхает всё сразу: — Господин Пак мне дрочил. В салоне нависает гробовая тишина. — Чёрт, ребята, чувствуете уровень моего доверия вам, да? — в отчаянии шепчет Сехун. — В чём проблема, Сехун? — спрашивает Кёнсу, пока Чонин взглядами пересекается с другом в зеркале заднего вида. Красивая бровь изгибается в вопросе, мол, что тебя беспокоит? — За завтраком он мне сказал, что сделал это, чтобы вывести алкоголь из моего организма. И я зациклился на этом. Чёрт, ребята! — пряча лицо в ладонях, стонет Сехун. — Я так запутался и накрутил себя. Я почувствовал такое разочарование, когда услышал это. Это очень круто с его стороны, он заботится обо мне и прочее, но почему я почувствовал сначала негативную эмоцию, а потом уже задумался о том, как это круто? — Чувствовать неуверенность в себе — это нормально, Сехун, но ты же знаешь, какой ты потрясающий, верно? — И задница у тебя что надо, я же говорил, — поддакивает Чонин, заводя мотор. — Не знаю, стоит ли мне ревновать, но солидарен с Чонином, — улыбается Кёнсу. — Он что-то ещё сказал? — Сказал, что хотел посмотреть, каков я… — Не позволяй своим мыслям одолевать тебя, Хун, — успокаивает друга До. — Сам факт того, что он подвёз тебя, мне кажется, уже хороший звоночек. Не говоря уж о том, что он позаботился о тебе вчера. Сехун вспыхивает, вспоминая прошлую ночь, и прячет горящие щёки в холодных ладонях. — И будь собой, О Сехун, — подмигивает Чонин. — Ты не должен пытаться оправдать чьи-то ожидания. Ясно тебе? — Агх, — вздыхает Сехун. — Я стараюсь. Правда! Что бы я без вас делал, ребята. Аж курить захотелось, — ероша отрастающую шевелюру, жалуется О. — Бегал бы как ужаленная в задницу курица, — хохочет Чонин, не сводя глаз с дороги. — Мудак! — орёт Сехун, но смех, словно пробка из бутылки вина, вылетает из горла ярким потоком нот, разливаясь по салону. — Ей богу, как дети… — только и вздыхает Кёнсу, прикрывая рот, а потом тоже не сдерживается и начинает хохотать в унисон с обоими. Обстановка разряжается настолько, что забываются все нависшие над ними проблемы: и возможная болезнь, и отношения с родителями, и страхи насчёт будущего. Целительный смех смягчает их сердца, даря надежду на лучшие дни. — Чёрт, хорошо, что успели встретиться. А то как-то не то это всё, — утирая слёзы вокруг уголков глаз, говорит Сехун. — Да, — успокаиваясь, произносит старший. — Урвали кусочек пирога под конец. Сехун прощается с друзьями, когда они подъезжают к его дому. В квартире холодно, поэтому он сразу же включает обогрев пола, чтобы хоть немного согреться. Делает тест (совать палочку в нос всё равно неприятно, но что поделать) и ждёт, молясь, чтобы он был отрицательный. Они даже не контактировали с этой группой так часто… Да и Сехун вакцинирован, так что надеется на лучшее. «Отрицательный». Он быстро фотографирует пластик, отправляет Хансолю и получает в ответ одобрительное «Отлично». oohbabyboy Здравствуйте, господин Пак. Нас закрыли на карантин на две недели. Я сделал тест, у меня отрицательный результат. Всё это время мы должны быть на самоизоляции. Написал вам, чтобы Вы знали. И я получил деньги. Благодарю Вас. — сегодня, 17:31 Господин Пак Я могу забрать тебя сегодня же вечером, Сехун. Собери всё самое необходимое, поживешь со мной эти две недели. — сегодня, 17:43 Сехун удивляется, почему мужчина не спросил, вакцинирован он или нет, а потом вспоминает, что эта информация есть в его профайле. Наверняка Мунён обговорила все эти детали. Говорить ей о планах мужчины Сехун ей не будет. Надо поесть и начать собираться. Сехун достает маленькую дорожную сумку, кладет туда белье, которое разложено в комоде, пару футболок, джинсы, чёрные и голубые, свитеры, две рубашки, тёплые носки. Туда же кидает свой парфюм. oohbabyboy Должен ли я взять зубную щётку с собой, господин Пак? — сегодня, 18:13 Мужчина просматривает сообщение почти мгновенно. У Сехуна даже в груди сердце ускоряет ход на мгновение. Господин Пак Нет, Сехун. Такие вещи у меня есть в квартире. Зубная щётка, полотенца, гель для душа, шампунь… Даже белье, малыш. Возьми то, в чём тебе было бы комфортно ходить. Этого достаточно. В случае чего, можем купить. — сегодня, 18:15 oohbabyboy Спасибо, я решил уточнить~ — сегодня, 18:15 Следом берёт свой рюкзак, аккуратно закидывает туда потрёпанный жизнью ноутбук, берёт тетради, пару пособий, рассчитывая на то, что они есть у него в электронном варианте. В любом случае, всегда есть электронный портал университета. Филигранные пальцы вертят в руках упаковку сигарет, и Сехун думает, что две недели он может потерпеть. Может, стоит и попробовать бросить… Пак забирает его ближе к восьми. Сехун лежит в своей любимой позе звёздочки и смотрит в потолок, когда в дверь звонят. Юноша задается вопросом, правильно ли он живёт свою жизнь, но потом быстро отодвигает эти мысли на второй план. Сейчас не время. Сехун открывает дверь, впуская мужчину внутрь. Выглядит он уставшим: если не лицо, то глаза выдают. — Не буду заходить прям в дом. Можешь надеть пальто, в целом, погода будет теплеть с каждым днём. — Хорошо, господин Пак, — кивает Сехун. — Собрал сумку? — Да, — откликается юноша и идёт внутрь за ней. — Жду тебя в машине, малыш. Сехун надевает пальто, как и посоветовал Чанёль, и проверив ещё раз, всё ли выключил напоследок в квартире, оглядывается вокруг. Кажется, сюда он может вернуться совсем другим человеком. Сехун обувает кроссовки и выходит из дома, заперев дверь до щелчка. Салон автомобиля встречает юношу уже знакомым, привычным запахом. — Ты поел, Сехун? — интересуется Пак, заводя мотор. — Да, господин Пак. А Вы? Ваш день прошёл хорошо? — Да. Хочешь что-нибудь поесть ещё? Роллы, кимпаб, сладости какие-то, — перебирает мужчина, на мгновение переводя взгляд с дороги на Сехуна. — Ничего не хочу, господин Пак. А где Вы живёте? — В Йонсан-гу, в комплексе на берегу реки Хан. — Вау. Прямо на берегу реки Хан… — Да, из окон моей квартиры виден берег Ханган и огни моста над ней по ночам, — усмехается мужчина. — Невероятно… Вся дорога проходит в приятной, не напрягающей тишине, которая перебирается аккордами песен из плейлиста Сехуна. Оказывается, мужчина и правда не сменил аккаунт, и юноша это понял, когда начал узнавать песни. Этот факт, на самом деле, очень сильно радует Сехуна. Мужчина заезжает на подземную парковку, останавливается на своем месте и заглушает мотор одним движением пальца. — Приехали, — оглашает Пак и берёт c заднего сидения сумку Сехуна. — Я мог бы сам, господин Пак… — пытается возразить О, но мужчина вскидывает руку и твердым, категоричным тоном произносит: — Сехун. Не отказывайся от моей заботы. Научись её принимать. Такие мелочи, которые на самом деле не мелочи, и приносят мне удовольствие. Это не что-то сложное для нас обоих, я не хочу тебя принижать или сказать, что ты сам не можешь сделать это, но мне будет приятно, если я позабочусь об этом вопросе. Что думаешь? Чанёль останавливается напротив лифта и нажимает на кнопку вызова. — Хорошо, господин Пак. Я просто привык делать всё сам, для меня дико, когда ко мне проявляют заботу даже в таком, — вздыхает Сехун, признаваясь. — Это нормально — когда о тебе заботятся, мой мальчик. Взамен я от тебя ничего не хочу. Это приносит радость и тебе, и мне. Просто прими этот жест, — успокаивающим тоном говорит мужчина. — Хорошо, господин Пак, — неосознанно выпячивая нижнюю губу, кивает Сехун. Лифт обшит мрамором. С каким-то геометрическим, с ровными линиями узором. Это первое, на что обращает внимание Сехун, посмотрев себе под ноги. Мужчина нажимает на цифру «36», и Сехун теперь не может не округлить глаза. Тридцать шестой этаж… Сехун лишь смотрит на то, как на табло сменяется цифра за цифрой. — Так высоко… — Не так уж и высоко, — замечает мужчина, не сводя тёмных глаз с сияющего взгляда Сехуна. Юноша так искренен в своих эмоциях, так красив, что не хочется пропустить ни один момент. Он опять запрокинул голову, чтобы не пропустить сменяющиеся цифры, кадык выпирает, и в груди мужчины опять колет это дикое желание впиться в этот кадык зубами, прокусить до едва заметного скулёжа, который вырвется из этого же горла. Мужчина опять обуздает это дикое, непреодолимое желание, перерезает этому зверю глотку, успокаиваясь. Створки лифта раскрываются с коротким «дзынь», выпуская их в фойе. Оно обшито белым мрамором, от потолка до пола, и тут всего лишь две двери. Сехун сдерживает тихий восхищенный вздох восторга в лёгких и лишь может оглядываться вокруг. Стоят растения в кашпо, скорее всего, за ними ухаживает специальный человек. Свет падает словно из-под углов, но здорово освещает, почти слепя. Мужчина останавливается напротив тяжёлой металлической двери, что слева, и зовёт Сехуна, который оглядывается вокруг, к себе. — Запомни код от двери. На всякий случай. 20120408. — Вы так доверяете мне?.. — искренне удивляется Сехун. Он действительно не понимает. Кому попало код от двери не говорят. Это как отдать ключи как старые времена. — Да. Я знаю код от твоей двери, ты — от моей. Вопрос доверия, малыш, — спокойно комментирует Пак и распахивает дверь, впуская сначала юношу. — Добро пожаловать, О Сехун. И опять этот запах, который принадлежит мужчине. Оседает в лёгких, приятно щекоча ноздри. Он во всём доме. Чанёль ставит сумку на пол и нажимает на что-то в стене и Сехун видит, как плавно открывается шкаф. Сехун аккуратно снимает рюкзак с плеч, ставит его тоже на пол, снимает обувь, следом — пальто, и отдает мужчине, который всё это вешает на вешалку, а потом достает тапочки для юноши. — Дом тёплый, пол прогревается, но на всякий случай держи. Можешь снять носки и ходить босиком, если решишь, что тебе жарко, — говорит Чанёль и идёт дальше. Сехун не видел под пальто, но на мужчине чёрная рубашка, которая обхватывает широкую, удаляющуюся спину, и такого же цвета брюки. Кожаный ремень завершает минималистический образ. — Пойдём, покажу тебе твою комнату, квартиру ещё обойти успеешь. Мужчина забирает сумку, и Сехун хватает рюкзак, хвостиком идя за Чанёлем. Длинный коридор прихожей в тёмно-коричневых тонах не прямой, у него два разветвления. Прямо и налево. — Сзади от нас дверь в мой кабинет, он же переходит в мою спальню. Если идти прямо — там будет другая комната. Узнаешь позже. Они поворачивают налево, справа от себя Сехун видит ванную комнату, но они идут дальше. Коридор выходит на кухонную зону, соединённую с гостиной. Огромное пространство. Кухонная зона: островок, массивный прямоугольный стол. Свет, падающий из-за световых диодов, приглушается, и Сехун замечает, что покрытие везде матовое. Глаза исследуют, быстро оглядываются. Следом — просторная гостиная часть, ничем не отделенная от кухонной зоны. — Осторожно, ступени, — предупреждает мужчина, и Сехун смотрит под ноги, замечает две ступени, под собой, которые как бы «спускают» его в гостиную зону. Диваны-углы в форме буквы L с обивкой из молочного бархата напротив друг друга, между ними низкий стеклянный столик. Во всю стену — окно в пол, за которым действительно видна панорама реки, утопающей в ярких огнях моста. Сехун отводит взгляд от открывшегося вида и видит на противоположной стене полночно-синего цвета, в контраст всей квартире в бело-молочных тонах, большую картину. Композиция поражает взор. Юноша шагает ближе. — Нравится? — слышит за ушком юноша и кивает, не поворачивая голову. — Как-нибудь расскажу тебе смысл этой картины. Пойдём. Мужчина толкает сливающуюся со стеной дверь, чем изрядно удивляет Сехуна, и открывается словно другая параллель. Они оказываются в узком коридоре, и мужчина поворачивает вправо, толкая ещё одну замаскированную в стену дверь. Это просторная спальная комната, окна которой тоже выходят на реку, но они зашторены и лишь через едва заметную полоску видна река. Кровать двуспальная, уже застеленная, справа у стены, с обоих сторон стоят прикроватные тумбочки. Слева от двери встроенный в стену шкаф. Рабочий стол, стул на колёсиках… — Это твоя комната, — ставя сумку на пол, говорит Чанёль. — Напротив по коридору, чуть поодаль, ванная комната. Можешь принять душ, а потом поужинаем. Я разогрею что-то лёгкое. — Спасибо, господин Пак, — поворачиваясь к мужчине, говорит Сехун и едва заметно кланяется в знак уважения. — Чувствуй себя комфортно. Буду ждать тебя. А пока пойду переоденусь сам и смою с себя усталость этого дня, — подмигивает юноше Чанёль и уходит, закрывая за собой дверь. — Охуеть можно, О Сехун, — сам себе шепчет юноша и садится на застеленную белым, пушистым покрывалом кровать. Он рывком встает вновь, чтобы разложить в шкафу свои вещи, и ошарашенно замирает, когда видит, что шкаф забит. Рубашки, костюмы, джинсы… Абсолютно новые, на некоторых всё ещё висят бирки. Есть даже коробки с обувью. Сехун снимает с одной вешалки рубашку и проверяет размер. Его. Абсолютно тот же, что покупали они в день шоппинга. Невероятно. Пак Чанёль не может быть таким внимательным. Сехун не верит. Не может поверить. Значит, мужчина с самого начала хотел, чтобы Сехун побывал в его квартире, пожил с ним? Он распахивает ещё одну дверь. Белье. Полотенца. Пахнет чистым хлопком. Туда же юноша кладёт свою одежду, прихваченную из дома. На самом деле, вся эта комната — с размером однокомнатной квартиры, в которой живёт Сехун. Эта мысль вызывает горькую улыбку на его лице. Сможет ли он когда-нибудь позволить себе такую роскошь, как собственная квартира? Сехун берёт необходимое и выходит из комнаты, чтобы принять душ. Дальше по коридору, справа, есть ещё одна дверь. Он замечает её очертания, но усмиряет своё любопытство и идёт дальше, до конца коридора. Ванная просторная, душевая кабинка, ванна и туалет. Он быстро принимает душ, вытирается, надевает чистые джинсы и белую с принтом футболку, которая висит на его худощавом теле, и выходит обратно гостиную. Мужчина стоит спиной к нему и готовит кофе. Сехун уверен, что кофе, потому что спутать этот запах с чем-то невозможно. Сам Пак в висящих на бёдрах джинсах, босиком и в лёгкой, помятой белой рубашке, с закатанными до локтей рукавами. На столешнице две пиалы с поке. Сехун садится на высокий стул и смотрит на содержимое. Кажется, это тунец, авокадо, кукуруза, совсем немного риса, мелко разрезанный нори, и всё это сверху посыпано кунжутом. Неплохо… — Не сушишь волосы? — ставя чашку на столешницу, спрашивает Пак. Сехун дёргается, поднимает голову и кивает. — Не люблю. Привычка из детства. Люблю чувствовать свежесть. — И не боишься, что заболеешь? — бровь скептически ползет наверх. — Нет, — мотая голову из стороны в сторону, с улыбкой на губах, отвечает честно Сехун. — Обычно я купаюсь так, что они успевают высохнуть сами по себе. — Хорошо, пусть будет так, — кивает Пак и садится рядом. — Ешь, Сехун. — А Вы? — И я буду. Тебе завтра вставать с утра? — спрашивает мужчина, пододвигая к нему стакан с водой. Чёрт, эти детали… — Да, господин Пак, — мычит от удовольствия юноша. — Онлайн-пары с утра. Расписание уже изменили. — Ешь, а потом говори, — усмехается добродушно Чанёль, отправляя в рот кусок. — Вкусно! — восклицает Сехун. — Я рад, — кивает мужчина. — Будешь что-то делать? Или все дела уже сделаны, и ты у нас хороший мальчик? Сехун вспыхивает мгновенно. Как же необычно слышать такое. Он силой сглатывает кусок во рту и мычит, пряча глаза за веером пушистых ресниц: — Я всё сделал… Хотел почитать что-нибудь. — Хорошо, я зайду к тебе позже. — Мужчина смотрит пристально, и в низу живота сводит спазмом. — Хорошо. Мне стоит что-то делать?.. — палочки в руках замирают вместе с ладонью. Сехун смотрит из-под ресниц, пытаясь усмирить горящие уши и скулы, но тщетно. — Нет, Сехун. Не нужно ничего делать. Это не будет секс в классическом понимании, малыш. Сехун соврёт, если скажет, что он против секса с господином Паком, но что-то внутри него говорит, что он действительно ещё не готов. Сехун хочет довериться и действительно хочет понять, каково это — когда ты получаешь от этого удовольствие. Как это было вчера вечером… — Хорошо, — игнорируя пылающие уши, кивает О. ххх Ожидание изводит. Сехун сидит на кровати, откинувшись на подушки. Сосредоточиться невозможно. Юноша нажимает на кнопку разблокировку справа смартфона, экран зажигается, потом Сехун снова блокирует его — экран тухнет. 22:49. Книга, которую он хотел продолжить читать и взял в рюкзаке, лежит рядом нетронутая. Слова плясали перед глазами, смысл ускользал, и поэтому Сехун решил, что с него хватит. Может, всё же нужно было растянуть себя? Но с другой стороны… Если мужчина сказал, что не собирается заниматься сексом с ним, то этого не будет. Пак Чанёль уже имел в голове Хуна образ принципиального человека. Это в нём не могло не располагать к себе. Тогда почему Сехун так волнуется, словно это его первый раз? Если говорить фактически, то да, это мог бы быть первый раз с его папочкой. И… По всем законам таких отношений он имел полное право взять Сехуна. Он заплатил. Так было всегда, но система координат юноши давала сбой, мужчина всё делал не так, как Сехун привык. Дверь отворяется как раз в тот момент, когда терпение юноши словно вода, наполнившая стакан до краев, разливается за пределы. Он дёргается, рвано садится прямо на кровати и смотрит на заглянувшего в комнату мужчину. — Не спишь? Голос Чанёля звучит на тон ниже. — Нет, — охрипшим от молчания голосом отвечает Сехун и не сводит глаз с мужчины, пока он садится на кровати у его ног. — Знал бы ты, Сехун, как я хочу тебя поцеловать прямо сейчас, — признается не своим голосом Чанёль. — Не надо, — просит юноша, смотря на мужчины умоляющим взглядом. Я не хочу в Вас влюбляться. — Не буду, — в смирении кивает мужчина и внимательно оглядывает замершего в ожидании Сехуна. Юный. Чистый. Слишком невинный. Искренний. Настоящий. — Боишься? — Я привык, господин Пак. Звучит как гром среди этой тишины. В глазах — боль, всё тело напрягается. Сехун опускает взгляд, становится на мгновение грустно. Мужчина тянется к нему и целует подбородок. Юноша не чувствует абсолютно ничего кроме теплеющих, горьких угольков на душе. Чанёль подсаживается ближе и целует «его место». Родинка, нежная кожа шеи. — Не надо, — умоляюще шепчет Сехун, на инстинктах тянется к тонкому, белому запястью, чтобы сжать его, позвать на помощь. — Не надо, пожалуйста… — жмурясь, умоляет юноша, отползая. Он раскрывает глаза и смотрит на мужчину полными слёз глазами. — Сехун? — непонимающе спрашивает мужчина, видя такую яркую негативную реакцию. Глаза юноши подобны двум горным озёрам, хрустальные слёзы скользят по щекам. — Что такое, малыш? — Я не хочу, — мотая голову из стороны в сторону, просит Сехун, и закрывает лицо, начиная беззвучно плакать. Сжимается в маленький комочек и мелко дрожит, пока не чувствует, как матрас прогибается под тяжёлым весом и мужчина обнимает его, накрывая своими сильными руками. — Кто тебя обидел, Сехун? — спокойно спрашивает Чанёль. — Расскажи мне. — П-первый раз, — сбиваясь, шепчет юноша. — Меня изнасиловали. Я знаю, я согласился сам, но… Я испугался, побоялся, и когда захотел уйти, меня вернули обратно. Я мог бы отказаться. Мог бы уйти, ведь деньги переводят после окончания ночи, но этот ч-че-ловек не дал… — Набирая воздуха в лёгкие, продолжает Сехун. Дышать тяжёло. Грудную клетку разрывает. — У… у нас у всех есть браслет на этих вечерах. Был, по крайней мере. Мы могли бы дать знак, что нам не нравится, и нас мог бы забрать агент. У меня не сработал браслет. Я… я чувствую к себе отвращение, господин Пак. Разве вас не отвращает от меня? — смотря на мужчину побитым щенком, спрашивает Сехун. — Дыши. А потом сними с себя всё, малыш, — успокаивающим тоном приказывает мужчина. Он видит, как раскрываются глаза Сехуна в удивлении, но непреклонно кивает головой ещё раз. — Да, ты правильно услышал. Полностью. Сам мужчина тянется к пуговицам на рубашке, расстёгивает всё до последней, снимает ткань с плеч и кидает её прямо на пол, устланный мягким ворсом ковра. Сехун подавляет удивление и всё же снимает себя по очереди футболку, потом джинсы и белье, представ перед мужчиной совершенно голым. Взгляд мужчины обжигает. Юноша стирает разводы слёз со щёк и стоит, опустив взгляд в пол. Стоять вот так, голым, обнажённым перед другим человеком, — не впервые для него. Неловкость улетучивается, остается лишь факт происходящего. Мужчина забирается на кровать, садится по середине и, согнув ноги в коленях, откидывается на стену и зовёт Сехуна к себе, хлопая по бёдрам. — Иди ко мне. — Вы останетесь в джинсах? — хрипит Сехун. — Да, — спокойно кивает Чанёль, сдерживая в себе внутреннего зверя. Желание расползается как самый крепкий яд, но его быстро перекрывает другое — показать, как должно быть на самом деле. Сехун садится на колени мужчины, хватаясь за широкие, налитые мышцами плечи. Кожа под подушечками пальцев — бархат. Чувства захлёстывают с новой силой. Немного неудобно. Он чувствует ягодицами полувозбужденный член Пака, сокрытый грубой тканью джинсов, его собственный вяло соприкасается с торсом мужчины. Чанёль целует опять и Сехун опять закрывает глаза. Холодные пальцы касаются крепкой шеи, гуляют по нежной коже, чувствуют под собой сплетение вен, исследуют, как тигрёнок, который ещё тычется, пытаясь осознать. — Откинься на мои колени, малыш — властно говорит мужчина, придерживая О за тонкую талию. Губы касаются везде. Сехун тяжело выдыхает, когда чувствует их на кадыке. — Со вчерашнего дня я желаю прокусить этот кадык. До твоего яркого скулежа, малыш, чтобы тебе было так хорошо, что даже боль была приятной, — урчит мужчина. Слова вызывают яркий импульс, завершаясь в паху. О, чёрт. Сехун ёрзает, и хватка на талии становится сильнее. — Сиди смирно, — строго приказывает Пак. Голос всё же сводит от возбуждения. — Вчера ты был таким ярким, хотя откровенно сдерживался. А как ты храбрился передо мной на первой встрече… Сехун тихо стонет, когда ощущает укус на шее. Не глубокий, будто мужчина лишь пробует его на вкус. Следом облизывает оставленный укус, словно просит прощения. Прихватывает зубами острые ключицы, отпускает. — Ты красивый, Сехун, — словно священной тайной, делится Чанёль. — Ты очень красивый. И ты в безопасности, малыш. Посмотри на меня. Сехун смотрит, раскрывает глаза, горящие словно два драгоценных камня, облизывает губы. — Боишься? — вновь спрашивает мужчина. — Нет, господин Пак, — не сводя глаз с тёмных, затуманенных желанием омутов, слабым голосом шепчет Сехун. Губы мужчины творят нечто невероятное, удовольствие рассыпается звёздной пылью под рёбрами, когда Хун чувствует, как мягкие половинки прикасаются к левому соску. Он резко вдыхает воздуха в лёгкие, ища убежища от накатывающих чувств, мышцы живота напрягаются, тонкие пальцы сжимаются на шее. Пак Чанёль смотрит жадно, алчуще, словно Сехун действительно самый красивый на всём свете. Не упускает из виду ничего, замечает промелькнувший меж губ юркий язычок, пылающее лицо, красивую, как у лани, шею, обводит налившиеся от укусов вишнёвым соски, солнечное сплетение, напряжённый торс и, наконец, то сокровенное, которое видеть разрешалось не всем. Мужчина тянется к баночке слева, стоящей на прикроватной тумбочке. Сехун не стал смотреть, что это, но теперь чувствует запах. Такой же, что он ощущает от мужчины. Во всём доме. Это масло. Мужчина окунает пару пальцев, размазывает масло по коже и касается Сехуна там, вызывая тихий скулёж. Он весь дрожит в руках Чанёля, слишком уязвимый и открытый. Звенящее возбуждение пронизывает каждый сантиметр обоих. Сехун чувствует, насколько его хочет мужчина. И это осознание приятной истомой разливается в груди. Ему нравится это чувство. Когда тебя хотят, но не как игрушку, а как человека. Когда тебе хотят сделать хорошо. Властность в голосе мужчины не отталкивает, а возбуждает. Ей хочется подчиняться. Мурашки бегут вдоль позвоночника. Движение. Резкое, яркое, неожиданное. Масляные пальцы сжимаются на основании члена юноши, пока дыхание совсем не перехватывает от прикосновений к соскам. Ласки вызывают скулёж. Мужчина мнёт их, терзает, нежно целует и вновь резко кусает, пока Сехун не хнычет натянутой тетивой в его руках, откинув голову назад. Возбуждение зудит, накапливаясь в паху. — Господин Пак, я… — срывающимся голосом шепчет юноша. — Доверься мне, — вкрадчивым шёпотом уговаривает Чанёль, вновь продолжая эту сладкую пытку. Горячие, влажные прикосновения вновь атакуют его, вызывая в груди едва ли не аритмию. Сехун вновь коротко стонет, выгибаясь дугой ещё больше. — Тише, тише, малыш, — хрипит Пак и вновь вбирает в горячий рот истерзанный сосок. — Я хочу… Хочу… — сбивающееся дыхание не позволяет Сехуну договорить мысль до конца. Выразить её. Скоро и эти мысли сметает вихрем, когда крепкая рука, сжимающая его там, резко движется вверх, вырывая из груди юноши вскрик. — Ещё, — просит Хун, раскрыв слезящиеся глаза. — Пожалуйста, — стонет юноша вновь и ёрзает на паху, вызывая грудной рык мужчины. Грудь вздымается от поднимающегося изнутри огня, губы пересыхают. Сехун готов кончить лишь от одних губ мужчины на его сосках, истерзанных, раскрасневшихся. Чанёль беспощаден в своих желаниях, не отступает, выжимая всё до последней капли. Знает, что Сехун ответит ему самым ярким способом. Юноша всхлипывает, когда чувствует, как пальцы начинают двигаться, сжимают его всего. Вверх. Вниз. Шум оглушает Сехуна. Будто кто-то выключает свет и ощущения вместе с ним. На мгновение всё исчезает и возвращается, словно юношу вытаскивают из-под толщи воды. Он чувствует себя опустошенным во всех смыслах. Свет от освещения в потолке бьет в глаза, когда Сехун раскрывает потяжелевшие веки. Он смотрит в подёрнутые поволокой возбуждения глаза напротив и тянется рукой ширинке джинсов мужчины. — Позвольте мне, господин… Чанёль ничего не говорит, лишь убирает руку с жемчужными каплями на пальцах. Сехун расстёгивает ширинку и слышит вздох облегчения, вырвавшийся из горла Пака. Облизывает руку и обхватывает болезненное возбуждение, сковывающее мужчину. — Малыш… — тянет хрипящим, бархатным голосом одобрительно Чанёль. На долго его не хватает. Пару движений — и мужчина кончает с низким рыком, пачкая пальцы Хуна. Юноша лишь ластится к Паку, прижимаясь лбом к крепкому плечу. — Это был долгий день, господин Пак, — шепчет тихо Сехун. Тёплое, влажное дыхание приятно щекочет кожу. — Давайте спать… ххх — Мам, помнишь наш плейлист? Я постоянно его переслушиваю, когда скучаю по тебе. Вспоминаю детство. Может, я не ценил наше вместе проведенное время? Поэтому я проживаю это, мам? Голос жалобный. Сехун вновь ощущает себя ребёнком. С мамой всегда так. С мамой можно быть таким. — Нет, сынок, не говори так. Этот плейлист хранит в себе наши с тобой воспоминания. Голос мамы ласковый. Такого нет больше ни у кого на свете. — Знаешь, таких песен больше не выпускают, мам. Никто не слушает таких старомодных песен. Даже я... Словно он жалеет, что предает то единственное, что остается ему. — Твоя мама совсем старушка, да, Сехун-и? Мягкий голос, в котором слышен смех. Добрый, беззаботный, понимающий. — Мам! Ты еще очень молодая. Вот будет тебе под сто... Поговорим. Дуется. Выпячивает губы. Совсем как в детстве. Женщина это чувствует даже так. Она знает своего сына. Она знает, какое у него мягкое сердце. Его обидят такого… Хочется уберечь. — Обещаю быть рядом до этого времени с тобой, сынок. Мама рядом. Всегда. Люблю. Почему голос звучит так, будто она прощается? Пожалуйста, не сейчас. Ещё чуть-чуть! Ему много и не нужно ведь! — Мам? Ты уходишь?.. Не уходи, мам. Голос полон слёз, женщина слышит и это… — Я рядом, Сехун-и. Люблю тебя, сынок. Гудки. Длинные, долгие, бесконечные гудки, которые затягивают в воронку. Сехун чувствует, как задыхается. — Мам… Мама, не уходи, мам… — словно в бреду шепчет Сехун, пытаясь удержать ускользающее видение. — Мам, пожалуйста, вернись… — плачет юноша. — Сехун. Сехун, проснись. Чанёль зовёт, пытаясь разбудить юношу, вытянуть его из лап кошмара, которое мучает его мальчика. Сехун просыпается со вскриком и резко садится на кровати, тяжело дыша, и в мгновение начинает плакать навзрыд, закрыв лицо руками. — Сехун, это кошмар. Это просто кошмар, ты слышишь меня? Это неправда. Ты в безопасности, — успокаивающе шепчет Пак и чувствует, как юноша бросается ему на шею, обнимая, ища убежища. И мужчина даёт ему это чувство. Он в безопасности. Это кошмар. — Это был кошмар, малыш, — шепчет Чанёль ещё раз на ушко, пока всхлипы не сходят на нет. Лишь пару раз через вздох. Они ложатся обратно. Мужчина утаскивает их на кровать вновь. — Останьтесь со мной, — словно в бреду шепчет Сехун. — С Вами мне не снятся кошмары, господин Пак. Останьтесь, пожалуйста, не уходите, — звенящим от слёз голосом просит юноша. — Я рядом. Спи, — шепчет в ответ Чанёль и прижимает Сехуна к себе. Крепкая хватка на талии лишь этому подтверждение. Мужчина не уйдет.