hassliebe

У Сехуна ломка. Она медленно, но сильно вплетается в его вены ядом и опутывает каждый сустав, каждую мысль, каждую сеть, которая была порождена его мозгом в гонке за то, чтобы выжить. Уже несколько дней он не курит и смертельная, но такая кажущаяся спасательной привычка напоминает о себе импульсами ощутить меж губ тонкую, как палочку, сигарету, вдохнуть губительный, но такой нужный сейчас горький дым, который сжигает его нутро, но успокаивает нервы. Обман сознания. Сехун обманывает себя, что всё будет хорошо, но он никогда не будет уверен, пока сам не убедится. Он хочет сладкого, больше сладкого, побольше, чтобы набило оскомину, чтобы тошнило и воротило так сильно, чтобы больше не хотеть вообще, но юноша держится. Он отчаянно держится, храбрясь, усмиряя себя. Его уставший за этот год организм начинает давать сбои, хотя Сехун уверен, что это всё игры разума, но нет. В глубине души он понимает, что все эти «игры» скоро вернутся к нему с ещё более плачевными последствиями. Он весь иссох. И пока непонятно, только ли физически. Сехун может улыбаться и испытывать эмоции, но внутри ему совсем неспокойно. Тихий шторм бушует в океане его души, вороша волны, но цунами не случается никогда. Сехун не плачет. Слёзы лишь собираются солёными каплями у уголков глаз, но никогда не текут по щекам, никогда не вырываются громкими всхлипами. Навзрыд. Сильно. Не сдерживаясь. Сехун научился никогда не выплёскивать эту боль в себе. Лишь игнорировать её. И теперь, когда он стоит голый, чувствуя, как эта самая боль тенью нависла над ним, он ощущает лишь дрожь, сковывающую его всего вместе с ожиданием чего-то… Это не предвкушение, это не страх. Это лишь ожидание. Такое ненавистное всегда для юноши чувство, которое сейчас окрашивается другими красками. Потому что горячее дыхание совсем близко, прикасается к нему, греет покрытую иголками мурашек кожу. Это первый раз. Первый раз, когда Сехун в этой комнате. Первый раз, когда он согласился по-настоящему после разговора с господином Паком. Чанёль. Такое… мелодичное имя. Красивое. Сехун трясёт головой, марево перед глазами рассеивается, и он опускает взгляд на столешницу, за которой сидит, согнув руки в локти, и думает. Думает о том, на что он согласился. Согласился уже, кажется, без права сделать шаг назад. Не тогда, когда любопытство тоже щекочет его пятки, подбираясь всё выше и выше. — Я уверен, что твои мысли рисуют совсем уже страшные картинки того, как ты корчишься в муках от боли, которая прошьёт тебя от головы до пяток. Сехун вздрагивает, поворачиваясь вбок, чтобы увидеть, как мужчина спокойно, даже немного вальяжно заходит в кухонную зону, не отводя внимательного взгляда коньячных глаз от своего мальчика. Томный голос с хрипотцой проникает в сознание, вырывая его из тяжёлых раздумий. — Я не могу не думать, господин Пак, — вздыхает юноша, замершей ланью наблюдая за тем, как мужчина направляется к раковине, где вторым краном служит фильтрованная вода. Берёт стакан, наливает воды, обхватывая крепкими, узловатыми пальцами хрупкий хрусталь. Сехун смотрит, как ладонь сжимает стекло, и представляет, как вместо них может быть его шея. Импульс простреливает вдоль позвоночника, коля в паху. Чёрт. Нет, думать об этом — не время. — Твоё дыхание сбилось, — замечает мужчина, хищным взглядом скользя по всему телу. — Мне нравятся ваши пальцы, — поднимая взгляд, смело говорит Сехун. — И о чём же ты думал? — скептически вопрошает Пак, садясь за стол, пока на дне его глаз плещется и разгорается желание. — Пусть это будет моей тайной, господин Пак, — уклончиво отвечает О, отводя взгляд, всё же не выдерживая внимательного взгляда пожирающих его глаз. — Тайное становится явным. Чтобы желания сбывались, нужно о них говорить, — настаивает мужчина. — Вы всё равно выпытаете это из меня, — кивает Сехун. — Ты сам мне всё скажешь, — заверяет Пак, делая глоток из стакана. — Мы ведь должны обсудить, что вы будете со мной делать? — неуверенно тянет юноша, ища ответы на свои вопросы на лице Чанёля. — Мы будем делать, Сехун. Мы, — твёрдо говорит мужчина, и его брови ломаются в строгом утверждении. Ступор сковывает всё тело на пару секунд, Сехун судорожно выдыхает и вновь опускает взгляд, пока зубы остервенело впиваются в нижнюю губу. — Покажите мне ту комнату. — Догадливый мальчик, — кивает одобрительно мужчина, отодвигая стакан в сторону. Теперь между ними нет ничего кроме скрещенных в замок рук Сехуна. — Я чувствую себя героиней известного романа, — из-под ресниц озвучивает свою навязчивую мысль юноша. — Знаете, вот сейчас вы меня возьмете за руку, поведете в свою «Красную комнату», — рисует в воздухе руками непонятные очертания Хун, — а потом покажете всякие игрушки, о которых я даже мыслить не мог до этого момента. Мягкий смех привлекает внимание Сехуна, и он оборачивается, замирая, впервые смотря на то, как солнечные лучи расходятся вокруг глаз мужчины, а сам он действительно поддается желанию засмеяться. Искренне, без презрения, без желания унизить. Такой смех Сехун слышал только от друзей и мамы. Искренность — это то, по чему Сехун тосковал в людях и искал. — Вам смешно? — округляя и без того большие глаза, спрашивает юноша. Чанёль смотрит, прекратив смеяться, хотя смешинки всё ещё пляшут в тёмных глазах. — Вообще не смешно, господин Пак, — куксится Сехун, но напротив едва заметно вздёргивает подбородок. Белая, словно мел, кожа болезненно натягивается на острой кости. Впалые щёки вновь возрождают в мужчине желание накормить его, чтобы увидеть, может быть, когда-нибудь вместо вырезанных искусном ножом высоких скул щёки, полные здорового сияния. — Это всего лишь забавно, Сехун, что ты отождествляешь нас с этими героями, — усмехается Чанёль. — Я не отождествляю нас, господин Пак! — восклицает юноша. — Я не девушка, я всё-таки парень. И слава Богу, у меня не остается лужица на стуле после того, как я сижу перед Вами, — отводит взгляд Сехун. — Просто стоит, — не сводя внимательного взгляда, утверждает мужчина, пока предательская улыбка прячется за пальцами, которые сомкнулись на подбородке. — Да, — кивает Сехун, а потом вновь поворачивает голову и смотрит на Пака, и выдыхает, едва ли не истерично: — Что? Господин Пак! Румянец жаром расплывается по щекам, и Сехун почти обиженно бубнит: — Вы просто невыносимы! — Отрицать бесполезно, — уже серьёзно кивает мужчина. — Кстати, об игрушках. Нам нужно обсудить с тобой стоп-слова и стоп-сигналы. Мы можем оставить классический «светофор», если ты пожелаешь. Можем выбрать на твое усмотрение. Слово, которые быстро даст мне знать, что стоит всё прекратить и это лимит для тебя. Внимательный, считывающий абсолютно всё взгляд вновь проходится по его лицу, по напрягшимся, чуть вздутым от волнения венам на шее, по плечам, которые выдают, насколько Сехун вытянут в струнку. Юноша чувствует, как острый взгляд крючком цепляет его кадык, а затем пухлые губы. Он знает, почти знает, что мелькает в темнеющих глазах напротив: желание поцеловать, укусить, засосать в себя, вобрать ртом, чтобы до сбившегося, хриплого дыхания, до скулежа… От этой мысли желание вновь колет иглой, а глаза мутнеют, но он быстро сбрасывает с себя наваждение. Не время думать о поцелуях с Пак Чанёлем, нужно сохранять холодный рассудок. — Я не думал, — уклончиво отвечает Сехун, впиваясь зубами в истерзанную губу. — В простоте скрыто удобство. Чтобы твои мысли не путались, мы действительно можем оставить «красный». Креативность не всегда равно эффективности. Со временем мы подберем с тобой слово, которое будет наиболее подходящим. Которое будет приходить к тебе на ум, когда ты будешь понимать, что ты достиг своего лимита. Сехун лишь задумчиво кивает. Красный, значит, красный. — Вы будете меня тренировать, — протягивает тихо юноша. В голосе звучит утверждение, это не вопрос. Бровь мужчины заламывается в некоем вопросе. — Верно. Ты всегда делаешь правильные выводы, да? — учтивое спокойствие настораживает Сехуна. Он опять подбирается и поворачивает взгляд и разглядывает в ответ. Чанёль в белой рубашке и классических брюках. Недавно вернулся домой, к тому времени, как закончились и онлайн-пары у юноши. Галстук ослаблен под шеей, вальяжно лежа на груди. Мысли бьются маленькими стайками в клетке, выуживая все желания, которые когда-то мелькали в голове у юноши. — А связывать вы меня будете? Руки? Или что-то ещё помимо связываний? — Сехун смотрит, чуть нахмурившись, но выдерживая взгляд тёмных глаз. Едва задержав дыхание. — А ты хотел бы, чтобы я тебя связал, Сехун? — Мужчина спрашивает в лоб, не юля, хочет знать мысли юноши. Смотрит внимательно, и этот взгляд, эти глаза опять впитывают в себя все эмоции Сехуна и не позволяют отвести свой взгляд, удерживая. — Здесь важно то, хочешь ли этого ты, малыш. Например, не будешь ли ты против, если я ограничу тебя полностью? Свяжу тебя верёвками? — Верёвками? — Брови Сехуна живут своей жизнью, взлетая на испещренном гармошкой морщин лбе. — Шибари или кинбаку. Хоть и оттенки значений данных слов разные, — кивает мужчина, сильнее сжимая ладонь на гладко выбритом этим утром подбородке, наблюдая за реакцией мальчика. Краснеет. Дыхание опять сбивается. Но не пугается. Это уже хорошо. — Откуда Вы знаете искусство шибари, господин Пак? — наконец, сглотнув скопившееся в горле комком волнение вниз, спрашивает Сехун. — Я люблю Японию, — коротко бросает мужчина, будто это исчерпывающее объяснение его желанию связать Сехуна. Связать! — И я изучал искусство связывания на достаточном уровне, чтобы ты был уверен, что не умрешь от перетянутой слишком сильно веревки в моих руках. — Я доверяю Вам. — Спокойная реакция самого себя радует Сехуна. Он действительно доверяет мужчине, тем более после случившегося в кабинете. — Мы не будем с этим торопиться. Связывание может доставить чувственное удовольствие тоже. Просто свыкнись с этой мыслью. Мужчина спокоен, как и всегда. Наблюдателен. Сехун чувствует себя во власти змея-искусителя, которому не может возразить, хотя этот самый змей-искуситель не делает никаких опасных шагов, лишь манит к себе, и Сехун поддается. — Порка? — спрашивает юноша после короткого кивка. — А ты хочешь? — уже обольщая своей притягательной улыбкой, спрашивает мужчина, и Сехун вспыхивает. — Если… Если это будет похоже на что-то, что было тогда… — Юркий язычок проходится по засохшим в мгновение губам. Юноша чувствует, как жар распаляется по всему его лицу и шее, лизнув загривок. — Может быть и похуже. Всё зависит от твоего желания попробовать и готовности повиноваться мне во время сессий. Но одно твое «нет» — и я не буду давить. — Хорошо, мы… Подумаем над этим позже вместе, хорошо? — Сехун трёт лицо обеими ладонями, желая скрыть смущение за ними. Как же, чёрт возьми, неловко. — Чувствую себя извращенцем, — вдруг резко для самого себя признается Сехун. — Ты слишком много думаешь, — вновь замечает Чанёль, отмечая про себя довольство от сказанного Сехуном «вместе». — То, что я по-другому удовлетворяю свои сексуальные потребности не делает меня извращенцем. Оно не выходит за рамки морали. Консенсуальное согласие не есть насилие. Для меня это главный принцип. — Как и я говорил ранее, я не могу не думать, господин Пак, — шепчет юноша, смотря на мужчину через оттопыренные пальцы. — Позволь думать мне, Сехун. Отпусти себя хоть немного, — учтивый, холодный, рассудительный тон вдыхает новое видение ситуации самому юноше. Ему хотят помочь. Ему не сделают больно. Сехуну можно расслабиться и не думать ни о чём хотя бы на пару часов, когда они занимаются этим. — Я учусь, — незаметно кивает Сехун, убирая пальцы с лица, вновь устроив их на белой столешнице. — Вы говорили про тренировки… — меняя русло обсуждаемой темы, продолжает юноша. — Тренировки и диета должны стать неотъемлемой частью рутины, чтобы ты действительно не потерял сознание в моих руках. В целом ты худощав, тебе нужно вернуть мышечный каркас, который ты, я полагаю, потерял ещё и когда начал курить, — Сехун сглатывает, думая, что мужчина действительно наблюдателен и умеет складывать дважды два. — Хорошо, я готов… Готов начать следить за диетой и тренироваться. Какая будет программа? У меня будет личный тренер или?.. — протягивает юноша свой вопрос. — Я сам буду следить за твоими тренировками и диетой, — отрезает категорично Пак. — Не то чтобы я в чём-то буду тебя ограничивать. Но массу ты точно наберёшь. — Хорошо, — кивает Сехун смиренно. Уже четвёртый день он живёт с Паком, и это чувство всё ещё в новинку для него. Пятая точка и нежная кожа почти не ноют, они всё ещё спят порознь, и мужчина держит дистанцию, но Сехуну спокойно. А может быть, это всего лишь самообман. — Будет ли проникновение? Юноша вновь смотрит в глаза напротив, ловя спокойный взгляд тёмных глаз. Солнце садится на горизонте, проникая в квартиру и покровительственно падая на мебель, пол, белые шкафы, столешницу, за которой они сидят: глаза мужчины загораются золотистым огнём, окаймление притягивает взгляд. — Всегда, когда у нас будет проникновение, я буду тебя предупреждать, Сехун. — Сталь, проявляющаяся в бархатном голосе, пригвождает юношу к месту. Мужчина недоволен. — Ты ведь наверняка знаешь, что просто так заниматься анальным сексом с проникновением невозможно. Для этого должна быть подготовка. И это не просто раскрыл, всунул два пальца, развёл «ножницами», — пальцы мужчины характерно изгибаются, — и вставил по самые яйца. Факт. Констатация. Не просьба объяснить. Пак Чанёль знает и не терпит, когда ведут себя слишком уж глупо. Он впервые выражается настолько прямолинейно, ударяя в цель. Слова звенят сталью в нависшей тишине. — Вы злитесь. — Сехун избегает взгляд, разглядывая свои пальцы, опустив голову до этого, когда собственная глупость больно кольнула его, но всё же опять поднимает голову, чтобы посмотреть в глаза напротив. — И я всё это действительно понимаю, господин Пак. — Тогда возьми за привычку не бежать впереди паровоза. Всё будет в своё время. — Я не могу быть просто безвольной куклой в ваших руках, — упрямится Сехун. — Мне нужно знать, к чему быть готовым. В моей жизни и так достаточно неопределённости… Я не хочу, чтобы она была хотя бы в наших сексуальных отношениях. «Ведь в романтических у нас всегда будет неопределённость», — остро язвит внутренний голос. «Ты получаешь за это деньги. Тебе за это платят. О какой романтике может идти речь». — Ты никогда не будешь в моих руках той самой безвольной куклой, которой был в руках людей, которые трахали тебя из прихоти, просто потому что они не умели по-другому. Я знаю ценность человеческой жизни, О Сехун. Я вновь повторю тебе: я хочу, чтобы ты познал, что значит заниматься сексом. Это тоже искусство, не все хотят постичь его. Для многих это просто физическое удовлетворение, в котором партнёры выступают средством самоудовлетворения, потому что им осточертело делать это в одиночестве. Я таким не занимаюсь. Сталь в голосе полосует юношу, вынуждая его внимательно слушать всё. Если голосом можно гипнотизировать, то Пак Чанёль в этом первоклассный специалист, который опутывает сознание своим утробным звучанием и уверенным, безапелляционным тоном. На лице ни единой эмоции, лишь в глазах — твёрдая убеждённость в сказанном и предельная серьёзность. — И Вы до сих пор меня хотите? Правда хотите? — Ты всё ещё сомневаешься, — утверждает мужчина без тени сомнения, и Сехун опускает взгляд на свои руки. Суровые нотки не уходят из его голоса. — Я просто всегда буду удивляться этому. Мы стоим на одном месте, господин Пак. Всегда будем, я постоянно буду удивляться этому, потому что это то, что болит во мне, — отчаяние в голосе Сехуна едва различимое, но Чанёль слышит его. — И я готов убеждать тебя в обратном, пока ты действительно сам не придёшь к этой мысли. Я не идеален. Я не обещаю тебе сады Семирамиды, но позволь себе небольшую слабость. Пак умолкает, больше решая не давить на мальчонку. Слишком много мыслей для вечера пятницы, которая должна быть расслабляющей и не требующей таких давящих и отягощающих мыслей. Солнце окончательно садится за горизонт, и квартира погружается в приятные сумерки. За окном всё ещё светло, но огни города постепенно начинают вспыхивать, чтобы окрасить Сеул в новые, пёстрые узоры. — Следуй за мной. — Сехун чувствует приказ в голосе, это не просьба, и поэтому встает с места со всей прытью: быстро и легко, словно был ужален в причинное место, ведомый не только словами мужчины, но и своим любопытством. Сердце бьется в груди пойманной птицей. Юноша лишь смотрит на удаляющуюся широкую спину, следует по длинному коридору, потом поворачивает влево. Та самая комната, значит… Которая была заперта и запрещена для всех. — Это будет сейчас, господин Пак? — блеет из-за сбившегося дыхания Сехун, сглатывая. — Да, — как вердикт громом гремит в коридоре. Чанёль останавливается напротив двери, пару раз щёлкает ручкой, кажется, открывается она именно таким замысловатым движением. Эта белая дверь единственная такая в доме, кажется? С ручкой. Комната просторная, это Сехун замечает сразу же, как только нога ступает в тёмное помещение, утопая в коротком ворсе ковра. Сехун просто определяет масштабы, ориентируясь в тёмном пространстве. Свет зажигается под манипуляциями узловатых пальцев, и у Сехуна распахиваются глаза от удивления. Он сдерживает дыхание, чтобы оно не вышло из него поражённым возгласом или даже вздохом. Комната в тёмно-синих тонах, стены выкрашены в него. Этот тот же цвет, что на стене с картиной в гостиной, думает Сехун: матовый индиго. Двуспальная кровать из тёмного дерева приковывает к себе взгляд почти мгновенно. По всем четырём сторонам наверх тянутся деревянные крепления, которые соединяются с металлической решёткой над кроватью. Она устелена богатым, пышным покрывалом, свисающим вплоть до пола, сверкающим металлическим блеском от падающего света. Он тут не центральный, регулируемый (Сехун замечает, что степень освещения можно менять, когда господин Пак так и делает, чуть приглушив яркость), идёт по всему периметру от углов. Юноша оглядывается, смотрит на кровать, видит настенные бра с чёрными плафонами, потолок и затем замечает конструкцию. Основательная, прикреплена к потолку, по диагонали от кровати. Прямоугольная. Из сверкающей серебром стали. Будто «сплетена» в виде соты, только это продолговатые шестиугольники. А с обратной стороны — кожаная конструкция. «Соты» обиты кожей того же тёмно-синего цвета, выстраивающейся в букву Х. — «Крест» с обратной стороны, — будто читая мысли Сехуна, говорит Чанёль. Юноша задержал на этой конструкции взгляд больше всего. — Для чего он? — оборачиваясь к мужчине, спрашивает О, хотя уже догадывается. Юркий, мокрый язычок скользит по пересохшим от впечатлений губам, приковывая выжидательный взгляд тёмных глаз. — Для ограничения телодвижений. Можно привязать с помощью наручников, не важно, металлических или кожаных, по запястьям и щиколоткам. Можно использовать распорку. Он стоит прямо, опираясь спиной о стену и скрестив руки на груди. — Распорку?.. — Сехун чувствует, как жар расползается от шеи к ушам и трогает нежную кожу острых скул. Смотреть на мужчину он боится, но не боится спрашивать. Этим он тоже пугает самого себя. Это желание «залезть» вовнутрь, узнать, что же ещё может быть… — Фиксатор с металлическим стержнем и кожаными креплениями по обоим концам, — объясняет Чанёль и отталкивается от стены, чтобы подойти к чёрным витринам со стеклянными крышками, в ниши которых были встроены светильники, и показать девайс. Рядом с ними же есть закрытые шкафы. Сехун даже не пытается думать, что может быть внутри них. — И как оно работает? — разглядывая приспособление в крепких пальцах, спрашивает Сехун. — Покажу, если твое поведение мне не будет нравиться, — многообещающе отвечает Чанёль, наблюдая за реакцией, которая не заставляет долго её ждать. — То есть? — Сехун в удивлении поднимает взгляд, распахивает глаза ещё больше и ждёт ответа. — Например, если ты будешь зажиматься. Звучит как обещание. Истома и предвкушение растекаются по венам. Неужели ему такое сможет понравиться? Сехун ничего на это не отвечает и отворачивается, чтобы вновь начать рассматривать комнату дальше. Вдоль стен — витрины шкафов, в которых змеями затаились свернувшиеся хлысты, висят приборы, названия которых Сехун даже не представляет. Напротив кровати, чуть поодаль, стоит винтажное кресло. Единственная вещь в комнате, которая обита бархатной тканью тёмно-вишнёвого цвета. — Это всё… — запинается Сехун, не зная, как выразить то, что он думает и чувствует. — Слишком? Тебе страшно? — Задумчивость пролегает морщинкой меж бровей мужчины, пока он задает этот вопрос. — Нет, — уверенно и тихо отвечает юноша. — Я не чувствую страха. Чанёль, стоящий до этого у кресла, подходит ближе. Гипнотизирует своим взглядом и затягивает в тёмные дыры, которым невозможно сопротивляться. Сехун не смеет отводить взгляд, пока мужчина с каждым шагом сокращает расстояние между ними и, в конце концов, встает настолько близко, что юноша чувствует тёплое дыхание на впалой щеке. Нос к носу. Глаза в глаза. И лицо господина Пака, всегда такое беспристрастное, впервые выражает какие-то эмоции. Сехун пытается прочитать их в глубине чёрных зрачков, но безрезультатно. Лишь желание, какое-то дикое желание и вместе с тем невероятный самоконтроль поражает юношу. — Хотел бы попробовать сегодня? Хрипотца в голосе укалывает возбуждением, теряясь импульсом внизу живота. — Да, — всё так же не отводя взгляда, шепчет Сехун в самые губы. Слишком близко. — Научите меня. Я не обещаю быть самым послушным, но я хочу попробовать. С Вами. Сехуну хочется подчиниться той силе, которую он видит в глубине этих глаз. Впервые в жизни хочется отдать свою жизнь в руки другого человека, доверяя ему всё самое ценное, не боясь, что с ним могут сделать что-то плохое. Разумная часть юноши ругает его, остерегает, зовёт из глубин, говоря не доверяться так сильно, но… Он хочет. — От того, насколько откровенным и честным ты будешь в своих желаниях, зависит то, как всё это будет проходить, Сехун, – предупреждает мужчина, делая шаг назад. Словно разрешая наконец вдохнуть воздуха. — Да, господин Пак, — кивает О, чувствуя лёгкое головокружение. Бархат голоса обдаёт всё его тело, завлекая в сети, гипнотизируя. — Тех, кто подчиняется, называют нижним или сабмиссивом, — отходя ещё больше, к комодам, просвещает мужчина. Последнее слово он выговаривает с ярко-выраженным американским акцентом, выдавая юность и молодость, проведенную в Штатах. Он выдвигает дверцу и достает из комода коробку, поворачиваясь к замершему в ожидании юноше. — Что это?.. — не своим голосом спрашивает Сехун в и так уже тихой комнате. — Ошейник, — открывая крышку коробки, подтверждает догадки О мужчина, пока глаза напротив разглядывают открывающемуся взору девайс. Это самый обычный кожаный ошейник с несколькими металлическими клепками. Массивная застёжка заставляет Сехуна звучно сглотнуть собравшееся в горле волнение. — Это тренировочный ошейник, Сехун. Чанёль смотрит в глаза напротив, впитывая и запоминая каждую эмоцию. Узловатые пальцы цепляют чёрную кожу в руки, прикасаясь к металлическим клепкам, растирая. Коробка остается у комода. — Ношение ошейника предполагает полнейшее подчинение мне во время сессий и следование всему, что я буду приказывать, — объясняет мужчина, делая шаг к Сехуну. — Ты в любой момент можешь всё остановить, ты помнишь это? — дожидаясь кивка, Чанёль приказывает: — Я не слышу тебя. — Да, господин Пак, — сглотнув, слабо отвечает юноша. — Запрокинь голову чуть назад — приказом звучит из пухлых губ, и Сехун повинуется, чувствуя дрожь и предвкушение. Пальцы ложатся на шею, большой палец оглаживает острый кадык, глаза осматривают нежную кожу, будто мужчина решает, как застегнуть ошейник. Сехун совсем не ожидает, что мужчина отойдет от него в следующую секунду, а тепло, к которому привыкло тело, было рассеется в прохладной комнате. — Садись в кресло. Бархатное красное кресло удобное, Сехун прислушивается к ощущениям. Мужчина становится перед ним, Сехун мог бы уткнуться лицом в его живот, ниже — только пах. От этой мысли юношу бросает в жар. Вот так, значит, начинается первая в его жизни сессия? Чёрт возьми, во что он ввязался? Понравится ли это ему? — Запрокинь голову, — строго приказывает Пак, вновь превращаясь в мастера. Мастер… — Я должен Вас как-то называть?.. По-особенному? Мастер? — тихо спрашивает Сехун, и замечает, как крепкая рука замирает в сантиметрах от его шеи, когда он произносит это слово. — Мастер, — наклоняясь, позволяет Чанёль. Горячее дыхание скользит по открытой шее, спереди, потом касаясь шейного позвонка, пока пальцы звенят металлическими бляшками. — Не туго? — возвращая взгляд к глазам Сехуна, осведомляется мужчина. В них: целая буря, маленький ураган, который сносит все спокойствие юноши, порождает штормы в тихом океане, становится причиной цунами, которые, Сехун чувствует, низвергнутся из него громкими стонами и сладкими слезами. — Нет, Мастер, — шепчет юноша, получая одобрительный кивок. Чанёль одаривает его поразительно успокаивающей, самодовольной улыбкой и следом добивает: — Тебе идёт. — Спасибо… М-мастер, — едва пряча дрожь в голосе, благодарно выдыхает О. — Раздевайся, — звучит негромко, но властно. Юноша сбит с толку, но он встает и, замерши, стоит, пока Пак садится в кресло, скрестив ноги. Оглядывает от кончиков ушей до пальцев мальчишку с видом знатока. — Я жду, О Сехун, — сталь в голосе полосует, казалось бы, каждый сантиметр кожи Сехуна, он кусает нижнюю губу в желании успокоиться и тянется к пуговицам на рубашке, задевая ошейник, который красуется прямо под кадыком. Сехун хочет его потрогать со всех сторон, обоими руками, но сдерживает свой пыл, лишь сжимая губы. Внимательный взгляд коньячных глаз не упускает ни один сантиметр открывающей кожи. Худые плечи, поддерживаемые тонкими, острыми ключицами, впалый живот, аккуратный пупок, отсутствие волос… Покрытую мурашками кожу, скорее от смущения, неловкости, замешательства, чем от прохлады в комнате. — Брюки тоже? — поднимая взгляд на своего мастера, спрашивает Сехун. — Полностью, — кивает задумчиво Пак. И Сехун против воли тянется к верёвкам домашних брюк, вылезает из них, оставляя лужей на полу, рядом с рубашкой. — Откуда это стеснение? — строго приподнимая бровь в вопросе, ищет ответы Чанёль. — Неужели тебе никто никогда не говорил, насколько ты красив? Не зажимайся, — приказывает мужчина, вставая с кресла с грацией тигра. Хищной походкой сокращает расстояние и становится позади. — Полностью, Сехун, — шепчет в ухо Чанёль. Горячее дыхание пускает дикие мурашки по телу, и юноша глотает вздох, когда он чувствует крепкие пальцы у кромки боксёров. Ткань скользит вниз, по стройным ногам, оставляя Сехуна полностью обнажённым. Чёрт возьми. Почему с этим мужчиной все правила лишь подтверждались исключением?.. Чанёль вновь обходит его стороной, становясь лицом к лицу. Оглядывает каждую черту, словно ищет там какую-то эмоцию, придирчиво разглядывает, желая заполучить все секреты и подобрать все возможные ключи к его запертой семью замками душе. — Тебе не стоит стесняться во время сессий. Сегодня я не сделаю с тобой ничего особенного, — обещает мужчина, начиная вновь двигаться вокруг напряжённого, словно струна, тела. — Ты должен привыкнуть к этому взгляду, Сехун. Чувствовать, как он прикасается к тебе, словно моя рука. Сехуну хочется молить этих прикосновений, но он лишь беспомощно дышит, набирая больше кислорода в лёгкие, и молчит. — Я хочу связать тебя, лишить тебя возможности видеть и говорить, оставляя лишь мои прикосновения, — тихое мурлыкание над ухом вкупе с горячим дыханием доводят Сехуна до едва слышного скуления, но он подавляет эти эмоции. В руках Пак Чанёля хочется быть ведомым, слабым, его нижним. Колени дрожат в желании опуститься на них, но мужчина рядом — его властная, сильная, уверенная рука удержит его и не даст упасть. — Не двигайся, Сехун, — парень чувствует горячее дыхание на щеке, мурашки бегают по телу, на кончиках пальцев покалывает от неведомых ранее чувств и эмоций. С Сехуном такое — впервые. Он никогда так не занимался… Сексом? Можно ли назвать это сексом? — Да, мастер, — шепчет юноша, не находя сил. — Хороший мальчик, — хрипит Чанёль, прикасаясь подушечками пальцев к мягкой коже живота, оттуда — проходясь по предплечью, а затем по талии, а похвала отзывается сладким спазмом в паху Сехуна. — Я завяжу тебе глаза, Сехун, — предупреждают, становясь за спиной, и О чувствует горячую кожу крепкой груди лопатками. Мужчина всё ещё в рубашке и брюках, но он чувствует жар сквозь трущуюся тонкую ткань рубашки, и быть полностью обнажённым, когда мастер одет, дарит новые ощущения. — Хорошо, господин. — Голос сводит, и Сехун сглатывает. Мгновением позже он ощущает мягкую ткань, ложащуюся на веки, и сжимает кулаки от нетерпения. — Не туго? — Чанёль чуть сжимая, осторожно обрамляет подбородок Сехуна, кладя голову юноши себе на плечо. — Нет, господин, — в горле пересыхает, потому что О чувствует мужчину слишком близко. Слишком близко. Его запах, его жар, его тепло рук, его власть, которая подчиняет себе. Его дыхание, которые касается Сехуна везде… — Но и не видно? — жадно разглядывает профиль, желая запомнить каждую эмоцию. Сехун прекрасен в своей подчинённости, в его доверии мужчине, с этими раскрывшимися губами, которые он не может перестать облизывать. Хочется впиться в них, терзать, кусать, облизывая, пока мальчонка не будет скулить от удовольствия, горло не будет гореть от мольбы, заставляя его задыхаться в похоти и возбуждении. — Я не слышу ответа, Сехун, — тихий голос льётся и проникает сквозь толстую пелену, которая окутывает сознание и всю эту комнату, словно опиумный дым, щекочущий рецепторы и усыпляющий бдительность, заставляя всё тело подчиняться. — Нет, Мастер... — шепчет Сехун, прижимаясь затылком к крепкому плечу; голос окончательно садится, когда он чувствует на щеке влажный и горячий след от языка, а следом мягкие губы смыкаются на мочке уха, сводя юношу с ума, а рука цепляет подбородок, оглаживая и сжимая. Приглушённый стон всё же покидает лёгкие Сехуна, когда он чувствует прикосновение горячих губ к родинке на шее. Новое ощущение — желание подчиниться и не бояться сделать это с совершенно другим, совершенно чужим человеком окатывает Сехуна волной, и он невольно прижимается к мужчине ближе, не в силах противостоять желанию. И чувствует чужое возбуждение голой кожей ягодиц, когда свое отзывается сладкой судорогой и огнём между ног. Это льстит Сехуну. Он хочет верить, что это всё из-за него. — Я посажу тебя на кресло. Раскинь ноги на подлокотниках, — заранее обозначает Пак. — Покажи мне, как ты себя трогаешь, малыш, — наконец-то звучит долгожданное обращение. Сехун никогда себе не признается, что привык к этому ласковому обращению. Оно проходится мягким прикосновением по всему его телу. Бархатная ткань касается спины и ягодиц, и Сехун откидывает голову на подголовник. Жар окутывает каждую клеточку, когда он пальцами щипает сначала свои соски, раскрывая рот в немом стоне. Он уже потерял стыд, окунувшись в пучину разврата. — Стони, Сехун, — стальной голос проникает в сознание, вырывая всё-таки стон, который юноша душил в груди. — Мастеррр… — задушенный, замученный голос Сехуна отзывается в тёмных глазах зажёгшимся огнём. Он раскрыт, полностью раскрыт, как никогда, кажется, не был ни перед кем, и дело не в том, что он обнажён перед этим мужчиной. Все мысли, тревоги, все страхи уходят на второй план, юноша лишь жалеет, что не видит лица и алчного взгляда мужчины. Рука потихоньку опускается к паху, оглаживая. И Сехун чувствует, как возбужденного члена касаются капли. Смазка?.. Жидкая… Он не заметил, как мужчина отошёл, отвлечённый своим возбуждением. Ощущение холодной смазки на разгорячённой коже отзывается дрожью, и Сехун вновь стонет. — Спасибо, Мастер, — благодарит Сехун, желая получить похвалу, но её не следует. И в глубине души хочется её заслужить. Он двигает рукой, как делал это в душе, вспоминая мужчину, как делал это, сидя на сильных бёдрах, как дел это ещё множество раз до этого, но ещё ни разу — с таким надрывом. — Коснись себя, Сехун, — слышит приказ юноша, замирая. Голос звучит поблизости, значит, мужчина уселся неподалёку. — Вы хотите, чтобы я коснулся себя… Там? — кусая губу в нерешительности уточняет он. Хочется сорвать с себя эту повязку, и он мог бы, но что-то его останавливает от этого шага. — Да, — звучит сквозь невидимую пелену, которая заполняет сознание юноши, и он повинуется. Он давно не касался себя так. Но он… Сделает это. Влажные, испачканные пальцы обегают чуть ниже, обходя налитые яички, и Сехун проникает в себя средним пальцем. От мысли, что он трахает себя под внимательным взглядом мужчины, хочется заскулить ещё сильнее или вовсе убежать. Каждая клеточка горит, и Сехун чувствует, как ещё чуть-чуть — он взорвётся на мелкие атомы, разлетевшись во все стороны звёздной пылью. Он оглаживает тугие стенки, понимая, что этого мало, чтобы кончить, но продолжает себя растягивать. Благо, не ел уже давно ничего и был после душа. Кожа вокруг ануса зудит, и Сехун оглаживает её, стоная, стараясь не сдерживаться, продолжает двигаться в размеренном темпе, а потом старается проникнуть сразу двумя пальцами, но понимает, что это слишком… Слишком. — Убери пальцы, — звучит строго и одновременно мягко хриплый голос, и юноша вновь замирает, облизывая губы, которые пересохли. Кожа покрыта плёнкой пота, Сехун чувствует, как даже корни волос стали мокрыми. — Ласкай член. — Хорошо, Мастер, — блеет не своим голосом юноша, и его вновь простреливает осознание. Ему нравится быть ведомым и отдаваться во власть этого человека. Аккуратные движения сбиваются, так же, как и дыхание Сехуна, когда он ощущает, как ему осталось совсем чуть-чуть… Он хнычет, когда его наконец-то ломает в оргазме, и тёплая струя касается груди. Рука опускается на живот без сил, пока Сехун задушенно дышит. Его вновь кидает в самую пучину. Он приходит в себя лишь через несколько минут, когда перед глазами всё ещё сверкают звёзды, а в ушах — вакуум. Лишь прикосновение тёплых пальцев к бёдрам заставляет его дёрнуться. Пак опускает его ноги на пол и стягивает маску с лица, внимательно разглядывая раскрасневшееся лицо. Свет больно режет глаза, но он приглушён, кажется, ещё больше… — Я разрешал тебе кончать, Сехун? — звучание собственного имени и тон мужчины отзываются уже не приятным томлением, а липким страхом, полностью смывая волной расслабленность после оргазма. — Мастер, я… Вы… — мямлит О, не способный подобрать правильные слова. — Отвечай коротко, Сехун, — велит Пак. — Нет, — опуская голову вниз, выдыхает шёпотом О, но его достаточно слышно, чтобы Пак одернул: — Нет, что, Сехун? — подцепив подбородок, ищет ответ в тёмных глазах с расширенными от возбуждения зрачках. — Нет, Мастер, — тянет мальчонка. Он разочаровал его? Но… Он не приказывал ему кончать. — Что нужно сказать, Сехун?.. — нетерпеливо спрашивает мужчина. — Простите, Мастер, — шепчет юноша. — В другой раз я бы выпорол тебя или отшлёпал бы, но сегодня был твой первый раз. А ещё ты ужасно испачкал себя… — собирая пальцем сперму с груди, замечает мужчина, а затем ведет вдоль груди, опасно подразнив сосок, обегает ошейник и кадык, нажимает большим пальцем на нижнюю губу, чтобы протолкнуть в горячий, влажный рот свой палец, испачканный только что в сперме. — Нужно тебя хорошенько почистить, не так ли?.. — И Сехун, понимая всё как нужно, начинает сосать указательный палец, не сводя своего взгляда с глаз мужчины. Но в следующую же секунду Пак одёргивает руку, оставляя Сехуна ни с чем. Юноша лишь успевает заметить, как в глубине карих глаз зажигается опасный огонь, а эта пропасть, сравнимая с марсианской впадиной, готова всосать его в себя. — Хороший мальчик, — наконец хвалит Пак, тень улыбки касается его лица, но быстро улетучивается. Пальцы тянутся к ошейнику, растягивая его. — Ванная по коридору справа, Сехун. Он едва ли пытается не сдать некое свое разочарование и грусть, которые запаливают всё его тело, как только Чанёль выходит из комнаты. Это пугает его больше, чем страх, который сковывал его в ожидании страшных, как рисовало его воображение, сессий.