hassliebe

Иногда то, чего мы боимся, менее опасно, чем то, чего мы желаем. — Джон Чэртон Коллинз.

Выходить из отпуска всегда сложно. Ким Есыль — экономка дома Пак Чанёля, недавно отметившая круглую дату в полвека. Отпуск в пять дней в Корее — невиданная роскошь, но её работодатель очень щедр; спокойно отпустил Есыль, когда возникла необходимость. Возвращаться в дом господина Пака всегда радостно. Работать на такого мужчину — мечта. Есыль работает уже десять лет, сменяла хозяина за хозяином, пока не встретила Пак Чанёля: он был хорошим человеком. Добр, непривередлив, однако принципиален; никогда не унижал, не относился к женщине как человеку второго сорта, в отличие от семей, где она успела побывать. А видела Есыль многое. Да, Пак Чанёль удивил её, когда привёл вместо девушки юношу, но она всё поняла и даже спокойно отнеслась к природе мужчины. «Не моё дело — рыться в чужом белье». Тогда ещё у молодого господина разные лица разных возрастов мелькали по щелчку пальцев, Есыль не успевала их запоминать. Некоторых она видела лишь однажды и больше никогда. Не вдавалась в подробности того, чем занимается мужчина; смысла тоже не видела: Пак Чанёль был слишком скрытен, не подпускал к себе больше дозволенного, никогда не пересекал черту, сразу обговорил пункт конфиденциальности в трудовом договоре… И всё же сложить дважды два было не сложно: все что-то хотели от Пак Чанёля, и он готов был дать им это. Однако мальчонка, (юность читалась в каждом его движении), который сидел за столешницей на барном стуле, был совсем иным. Будто его и не должно было быть здесь, и одновременно он должен быть здесь. Настолько органично Сехун вписался в дом господина Пака. Юноша вскакивает с барного стула столешницы и кланяется женщине, держа лицо бесстрастно, хотя глубоко внутри ему совсем чуть-чуть стыдно. — Здравствуйте, я О Сехун, — кланяясь, представляется юноша. Неловкость, тонкой пеленой сковывающая его движения, раздражает. Она, замечая это, ободряюще улыбается, и напряжение, пружиной натянутое внутри, благодаря этому маленькому жесту доброты совсем немного отпускает Сехуна. — Здравствуйте, — вновь лучезарно улыбается женщина. — Я Ким Есыль. Пожалуйста, чувствуйте себя комфортно, не обращайте на меня внимания. Юноша лишь кивает, продолжая заниматься делами, сидя за своим ноутбуком, который он прихватил из комнаты. Подумал, что лучше ими заниматься в более просторном помещении, любуясь издалека видом из окна, где красочная река Хан блестит от пробивающихся сквозь облака лучей, чем в его временной комнате. Тем более когда всё ещё есть возможность и время не закончилось… Он начинает вертеть головой, когда задание надоедливо висит уже полчаса, а делать желания так и не появляется. Лучше оставить на завтра. Разочек. Оглядывается. Женщина моет кухонную зону, тщательно протирая каждый сантиметр. — Извините… — аккуратно начинает Сехун; домработница явно в своих мыслях, пугать не хочется. Есыль оборачивается и вскидывает брови в вопросе. — Вы давно работаете на господина Пака? Любопытство грызёт Сехуна, и он решает утолить свою жажду. — Уже как шесть лет, не меньше, О Сехун-ним. Вежливая улыбка и официальное обращение... Юноша мысленно делает заметку. — А… Были ли у него… Жили ли с ним раньше люди? Встречался ли он с кем-то? — скрыть волнение получается плохо, оно подкатывает к глотке кислыми волнами. Будто предупреждая, что спрашивать такое у постороннего человека — плохая идея. Где его постойная настороженность? Есыль разворачивается к юноше, оторвавшись от протирания полок с тряпкой в руках. — Хозяин давно не приводил в дом кого-либо. Последний раз я видела лишь одного человека несколько лет назад, — задумчиво протягивает Есыль. Словно опомнившись, моргает. Казалось, корит себя за свою болтливость. — Распространяться о его жизни я не могу, прошу простить. Хозяин… Он очень одинок, — вздыхает женщина, разглядывая что-то в ногах, пока Сехун разглядывает её со своего места. — А вы слишком молоды для него, — подняв наконец взгляд, улыбается женщина, и Сехуна словно пощёчиной ударяет сочувствие, скользящее по губам и во взгляде карих, раскосых глаз. — Это я прошу прощения, спасибо, — кивает юноша, и Есыль отворачивается, продолжая натирать поверхности кухни до блеска. Значит, Пак Чанёль не привык с кем-то жить. Об этом будто и сама квартира кричит. Так вот что он имел в виду, говоря о своей привычки спать одному… В этом они были похожи. Сехун хотел бы возразить и сказать, что разница в возрасте — для него не проблема, ведь женщина абсолютно ничего не знает про Сехуна и его обстоятельства, но что-то внутри звенело и твердило, насколько это абсурдно — возражать женщине и рассказать о том, что касается только их вдвоём с мужчиной. Сехун хмыкает, думая, что Пак Чанёль один из немногих людей, которых он встретил за этот год, кто относился к нему как к человеку. Он вновь возвращается к этой мысли. За этот год Сехун вырос так сильно, что уже вовсе не ощущал себя без пяти минут двадцатилетним. Ему бы в пору назваться стариком и укрыться в маленькой деревеньке в глубине страны, да только с человеком, который вовсе не выглядит на тридцать семь, как он когда-то сказал, Сехун хочет раскрываться и доверять, а не закрываться. И дело было вовсе не в деньгах. Он не романтизировал. Но ему было с чем сравнивать. Оставшееся время Есыль готовит еду, упаковывая в контейнеры. Наверное, дозволенный минимум, чтобы мужчина мог перекусить, если вдруг забудет что-то сам приготовить. И пока Сехун доделывает все задания, дописывая ненавистное эссе по медиа-коммуникациям в пять страниц, он, вместе с темнеющим в синие цвета на фоне небосводом, параллельно думает, умеет ли готовить господин Пак. Он ведь живёт один, он учился в Америке, Сехун помнит. Наверняка Пак Чанёль умеет готовить, учитывая его строгость к самому себе, к своему режиму, здоровым привычкам и телу, которому можно позавидовать… Перед глазами калейдоскопом вспыхивают картинки с голым по пояс мужчиной, когда он принял душ в квартире Сехуна. Сколько раз Сехун глупо ведёт себя рядом с мужчиной и всё равно… Всё равно ему не кажется, что он делает что-то неправильно. Сехун захлопывает крышку ноутбука, соскакивает с барного стула со спинкой и идёт в комнату, чтобы оставить лэптоп и забрать смартфон. Он оставил его в комнате, потому что отвлекает. Желание написать мужчине и спросить, где он, зудело на кончиках пальцев весь день. В итоге он, заходит в KakaoTalk, чтобы прочитать сообщения в их групповом чате с Кёнсу и Чонином. Ким Кай R u живы там? Подыхаю от скуки дома Отца дома нет Скорее бы карантин закончился Я хочу домой — сегодня, 17:09 Су. Отдыхай, пока есть возможность — сегодня, 17:09 Сени Хён, с такими заданиями вряд ли отдохнёшь ㅋㅋㅋ — сегодня, 17:10 Ким Кай Шаришь, О Сехун. Нам на карантине задали больше, чем в обычное время. Справедливость умерла в этом мире. — сегодня, 17:10 Сени Я то шарю? Лол, ты ли мне это говоришь? Ким. Чонин. — сегодня, 17:11 Ким Кай Да. О. Сехун. — сегодня, 17:11 Су. Уроки по пунктуации корейского языка были в школе у всех, не тем меряетесь, парни ㅋㅋㅋ — сегодня, 17:11 Ким Кай Мы будущие журналисты, хён, мы меряемся тем, кто может стручок длиннее и острее выдать, понимаешь? ㅋㅋㅋㅋㅋㅋㅋㅋㅋ — сегодня, 17:12 Сени Меня окружают одни извращенцы… — сегодня, 17:12 Сехун ложится звёздочкой на своей заправленной белым покрывалом кровати, кладя телефон прямо себе на грудь. Как бы тревожно ни было, спокойствие, которое он испытывает в этом доме, перевешивает всё плохое. Он не хочет сбежать. И он не ощущает здесь то грызущее его одиночество, когда он остается один вечерами в своей маленькой квартире. Ему почти не снятся кошмары. Сехуну непривычно спать с кем-то, но… Тепло Пак Чанёля согревает, а не душит. Юноша понимает, что он просто изголодал по простому человеческому теплу. Поэтому тяжёлая рука, которая покоилась на его талии в две ночи, когда мужчина спал рядом с ним, удивительным образом растворяла его тревожность. Сехун трясёт головой из стороны в сторону, кладя левую руку себе по затылок. — Приди в себя, О Сехун. Не смей к нему привязываться, — тихо шепчет юноша в пустоту светлой комнаты, разглядывая белоснежный потолок. Веки наливаются свинцом, поддаваясь желанию окунуться во внутренний мир, и Сехун поддаётся, закрыв глаза. Сехун устал, но была ли эта усталость только физической? Он бы хотел убежать от своих мыслей, но это невозможно. Ощущал ли так себя Пак Чанёль? Грызло ли его чувство одиночества? Как он нашёл в себе силы жить так столько лет? Откуда Пак Чанёль черпал свои силы и был ли на самом деле таким сильным, как казалось? От мыслей его отвлекает вибрация телефона под покоящейся на нем правой руке. Сехун разлепляет веки и моргает пару раз, понимая, что сон успел сморить его за эти несколько минут. Увидев, что уведомление от мужчины, Сехун приподнимается, опираясь на локти, и читает: Господин Пак Не против со мной поехать в супермаркет за продуктами? — сегодня, 17:31 Сехун Я только за, господин Пак. — сегодня, 17:31 Господин Пак Отлично, я подъезжаю. — сегодня, 17:31 Сехун вскакивает с нагретого места рывком, заталкивая смартфон в задний карман джинсов, идёт в туалет напротив от своей комнаты по коридору, моет уставшее лицо и смотрит на себя в зеркало. Под глазами залегли синяки, но они не такие заметные, как если бы было полгода назад, когда он не спал ночами, потому что просто не хотел и не мог. Сехуну мерещиться, будто на него смотрит совсем другой, чужой Сехун со злобным оскалом, растягивающий пухлые губы в уродливую улыбку, но он вновь трясёт головой, плещет водой в лицо и вытирает капли и, больше не оглядываясь на свое отражение, выходит из ванной. Господин Пак в водолазке и пиджаком поверх, лишённый официоза стиль. Видимо, из-за субботнего дня. Он как раз поворачивает из-за коридора в зону кухни и гостиной, когда Сехун толкает дверь обратно в зал. — Здравствуйте, господин Пак, — чуть склонив голову, первым здоровается Сехун, замечая в руках напротив ключи от автомобиля. Юноша остаётся стоять рядом с диваном, который ближе к кухонной зоне. До носа Сехуна долетают вкусные запахи, которые осели на кухне, хотя на плите ничего нет, и он оглядывается на женщину, которая тепло улыбается им. — Здравствуй, Сехун. Здравствуйте, Ким Есыль. Вы уже познакомились с Сехуном? — кивает женщине Чанёль. — Здравствуйте, господин Пак, — кланяется женщина едва ли не на девяносто градусов, сдержанно улыбаясь. — Да, мы познакомились. — Получилось неожиданно, надеюсь, вам не было слишком неловко, — осведомляется спокойно мужчина, но смотрит не на женщину, а оглядывает с ног до головы Сехуна своим внимательным строгим взглядом. Он выглядит как обычно, ни тени усталости. Сехун не понимает, как он это делает. — Нет, Сехун просто замечательный, — неожиданно хвалит женщина, и юноша напрягается, думая, что она скажет про его вопросы, однако Есыль говорит совсем другое. — Я приготовила пару ваших любимых блюд, господин Пак. Их хватит на сегодня-завтра. Квартира тоже чистая, одежду я также распределила по своим местам в ваших шкафах, погладив рубашки и комплекты костюмов. Остальное белье тоже постирала… — продолжает женщина, но Сехун уже не слушает, уходя в свои мысли. Сехун понимает, что под остальным бельем женщина имеет в виду его одежду, и вспыхивает. Всё это слишком для него. Он чувствует, как неловко ему становится. Хочется сжаться в маленький комок, потому что юноша не привык, чтобы кто-то делал за него что-то, тем более мыл его одежду, даже если не «своими руками». Даже у мамы он отвоёвывал право стирать свою одежду самому… — Спасибо за Вашу работу, Ким Есыль, — благодарит Пак. — Если что-то нужно будет купить из бытовой химии или что-то ещё, пожалуйста, говорите. Я перечислю деньги. — Да, господин Пак. Спасибо за доверие. Я могу идти? — Да, спасибо ещё раз за Вашу работу, — позволяет Пак, и женщина кланяется ещё раз, уходя. — Там не холодно, — наконец-то разворачиваясь к замершему Сехуну, замечает мужчина. Он подходит ближе, становясь напротив. — Как провёл день? Всё правда было хорошо? — участливо интересуется Чанёль, имея в виду домработницу. — Да, господин Пак. Всё правда было хорошо, — облизывая губы, начинает Сехун, не замечая своей привычки, но взгляд мужчины невольно фокусируется на пухлых розовых губах маленького рта. — День прошёл… Скучно? — склоняя голову вбок, улыбается едва заметно юноша, и улыбка трогает уголки глаз мужчины тоже. Это что-то новое. — Я сделал домашнее задание сегодня, на это и ушёл весь мой день. — Ты голоден? — разглядывая красивые черты, спрашивает Чанёль, словно пытается заполучить честный ответ, проникнув в мысли юноши. — Совсем чуть-чуть. Я и не думал о еде, пока Вы не спросили, — не отрицает Сехун, умалчивая тот факт, что провёл почти весь день на снэках, особенно на киме*, который отправлял в рот по привычке, пока сидел за ноутбуком. — Я думаю, мы могли бы поесть после того, как съездим за покупками. — Тогда как насчёт приготовленной мною скумбрии? — Мне нравится эта мысль, господин Пак, — застенчивая улыбка трогает губы юноши. Что-то в умении мужчины задавать вопросы, предлагая, а не ставя перед фактом, смягчает сердце Сехуна тоже. Привыкший к приказам, а не просьбам Сехун замечал такое и не ощетинивался внутри, делая что-то, преступая через себя. Они выходят из квартиры, садясь в машину на подземной парковке, и Сехун удивляется, когда в первую очередь они приезжают не в круглосуточный супермаркет, а на рыбный рынок. — Господин Пак, разве рыбный рынок открыт до сих пор?.. — поворачивает голову к мужчине Сехун. — Мы приехали в Норянджин*, — кивает в сторону горящих огней Пак, наблюдая за тем, как удивление Сехуна возрастает. Он и не заметил, куда они приехали, пока проезжали по мосту Тонджак и в Сеуле зажигались вечерние фонари. — Я должен был забрать рыбу днём, так как не должен был работать, но случился аврал, нужно было срочно разбираться, и я внезапно уехал. Пойдём, продавец ждёт нас. Они проходят несколько рядов, и Сехун еле держится, чтобы не зажать нос, но это кажется ему слишком невоспитанным. Пахнет солью, сыростью, плесенью, водой, рыбами… Живые осьминоги, кальмары, крабы, ракушки, угри, морские и речные рыбы и ещё невиданное количество морских гадов, названия которых юноша и не мог предположить, плавали в стеклянных ёмкостях. Наконец-то мужчина останавливается, и Сехун вместе от него в нескольких шагах. — Здравствуйте, директор Пак, — кланяется мужчина громко и радостно улыбается, будто встретил давнего друга, на что Чанёль сдержанно кивает и протягивает руку. — Здравствуйте, директор, — приветствует Чанёль, пока юноша разглядывает вывеску. «Рыбная лавка Пильчуна». — Вот скумбрия, лосось и кета, господин руководитель. Я очистил рыбу, убрал кости и засолил. — Благодарю вас, — мужчина забирает пакет с рыбой, даже не посмотрев содержимое. Очевидно, полагается на продавца. — Я был так удивлён, — делится впечатлениями Сехун, когда они вновь садятся в машину, а рыбу мужчина оставляет в багаже. — Вы выглядели профессионалом, будто шеф-повар, который знает все тонкости. — Люблю готовить рыбу, — делится о себе фактом Пак. — И как давно Вы научились готовить? — интересуется Сехун, разглядывая красивый профиль. Мужчина водит автомобиль сосредоточенно, но Сехун не чувствует напряжения, исходящего от тела рядом. Лишь руки обманчиво расслаблено держат руль. — Лет с семнадцати-восемнадцати, — Сехун замечает, как задумчивость пролегает меж его нахмурившихся бровей, словно он вспоминает что-то неприятное. — Я уехал учиться в Америку и остался там на десять лет, постоянно питаться вне дома невозможно, поэтому я научился готовить. — Сколько?! Десять?.. — для юноши это кажется слишком большим временным отрезком. Чанёль на мгновение отводит взгляд от дороги и смотрит на удивлённое лицо своего мальчика, и не может сдержаться: пухлые губы сминаются в подобии улыбки. — Вы не хотели возвращаться? — теперь уже Сехун подбирается на кресле, становясь серьёзнее, и подается чуть вперёд, будто хочет послушать историю как настоящий профессиональный журналист. — Не хотел, — кивает Пак, подтверждая догадки. — Я нашёл работу, неплохо устроился в компании, был слишком «специфичным» для Кореи, не вписывался в стандарты, не любил пресмыкаться, а в высших кругах это происходит даже чаще обычного. В Америке было не лучше, но родители согласились отпустить меня. — И как Вы решились вернуться?.. Разве это не сложно — вновь привыкать и жить здесь? — Мне предложили управлять компанией и продюсировать проекты, пять лет назад в Корею пришёл Netflix, должность генерального директора отдали мне. Здесь всё решили связи. Я знаком со многими людьми в индустрии шоу-бизнеса. — Иногда мне кажется, что в Корее невозможно устроиться на работу без связей. Кто-то обязательно должен замолвить за тебя словечко, чтобы нужная дверь открылась, — хмыкает Сехун, отвернувшись. Его взгляд становится глубже, словно он уходит в самого себя. — Для кого-то к счастью, а для кого-то к сожалению; так устроен наш менталитет. В принципе человеческое сознание научено тому, что мы постоянно просим, прося, мы предпочитаем тех, кого знаем. Особенно явно это проявляется в восточном мышлении и взгляде на жизнь. И хотя мы стараемся это искоренять, конфуцианство цепкими корнями сплелось с нашей культурой, что не присуще американскому индивидуализму, — рассуждает мужчина. — Вы правы… — слабо отмечает Сехун, ушедши в свои мысли. — Как думаете, человечество когда-нибудь придёт к гармонии? — Вряд ли. Человек сам с собой не может иногда смириться, что уж говорить про весь мир, — спокойно отвечает на вопрос Чанёль, не сводя взгляда с дороги. — Гораздо важнее прийти к гармонии с самим собой. «Ты должен сам изменить в себе то, что хочешь увидеть в изменившемся мире». — Вы сейчас процитировали Махатма Ганди, — внезапно улыбается Сехун, повернувшись вновь к Паку. — Начитанный, — едва заметное довольство опечатывается в уголках губ; отражение на боковом стекле смущённо улыбается Сехуну в ответ, когда пытается скрыть ликование. — Приехали, — объявляет мужчина, паркуя автомобиль, и Сехун выходит вслед за ним. Они приехали в супермаркет, чтобы докупить то, чего нет дома. — Вы обычно записываете, что надо купить, или всё запоминаете? — несдержанно, как кажется ему самому, вырывается у Сехуна. Чанёль же считает это интересным. Ещё сохранившаяся детская непосредственность Сехуна нравится мужчине. — Когда как. Обычно запоминаю, если это два три нужных продукта, как сейчас. Нам нужно купить яблочный уксус, масло виноградных косточек или кунжутное, карри и дашима*. — Вы будете жарить рыбу двумя способами, — выносит вердикт Сехун. — И правда догадливый, — проходя мимо витрин в поисках нужного, задумчиво говорит мужчина. — У тебя нет аллергии на что-либо? — ловит взгляд внимательных глаз Пак. Внезапно изнутри волной поднимается желание запустить широкую ладонь в короткий ёжик, который уже заметно отрос. Но смотрит мужчина серьёзно, ни разу не показав истинных эмоций. — Нет, — мотает головой из стороны в сторону юноша. — Отлично, — кивает Чанёль. — Бери себе, что хочешь, тоже. — Сок хочу. А пить мы что-то будем? — отвлекаясь от разглядывания витрин, спрашивает Сехун. — Вино. Красное сухое, — бросив в корзину в руках масло, подсказывает мужчина. — Глоток, не больше, чтобы придать терпкости рыбе. — Да, моя репутация пострадала в первый же раз, — бормочет Сехун, вспоминая тот злополучный вечер… Злополучный ли? — Не зацикливайся на прошлом, — полуназидательно, полулукаво замечает Пак, шагая дальше. — Ты уже сделал правильные выводы. Пойдём, я вижу соки. По дороге обратно в груди становится непривычно тепло. Салон пахнет всё также. Дорогой кожей, духами, ароматизатором. Удивительно, как гармонично это всё сочетается, не раздражая рецепторы. Сехун смотрит на проплывающий мимо Сеул, тёмный небосвод и осознает, что был бы не против закурить; вот прям так, выдыхая через боковое стекло дым, обжигающий лёгкие, откинувшись головой о раму. Желания дразнят спящего внутри демона, и он жмурится. Он мог бы попытаться бросить, но кто обещает ему, что эти отношения заменят ему такой важный способ отвлечения? Сехун одёргивает себя снова. В этом мире нет ничего вечного, нужно лишь наслаждаться моментом, как сказали бы все те богатенькие люди, которые никогда не испытывали трудностей и всё им доставалось на блюдечке. — Я слышу, как шестерёнки вертятся в твоей голове, — Сехун выныривает из своих раздумий, когда слышит этот низкий, полный хрипотцы голос. Поворачивает голову и понимает, что они стоят на подземной парковке дома. — Задумался, — трясёт головой Сехун и выдыхает. — Простите. — Прекрати извиняться, — тон становится строже. Чанёлю хочется выскрести эту привычку из Сехуна. — Заберёшь купленное в супермаркете, а я рыбу, — говорит Пак, открывая багажник одним нажатием на кнопку, пока Сехун выпрыгивает из пассажирского сидения. Они заходят в лифт и молчат вплоть до того, как заходят в дом. Сехуна обволакивает знакомая уютная обстановка и приятная тишина квартиры. И он испуганно понимает, что привыкает к этому дому. Сехун цепляет пятками задники кроссовок, тянется к плечам, чтобы снять с себя пальто и удивлённо поворачивает голову вправо, когда чувствует, как холёные узловатые пальцы сами стаскивают верхнюю одежду с его плеч и вешают во встроенный в стену невидимый шкаф. — Спасибо, — неожиданно хрипло шепчет Сехун, тушуясь из-за такого жеста. Разве мужчины забирают пальто другого мужчины? Юноша даже не знает, как это трактовать. Забота это или лишь воспитание? — Встретимся на кухне, жду тебя, — след жаркого дыхания обжигает вмиг покрывшуюся иглами мурашек кожу и также быстро остывает. — И переоденься во что-нибудь лёгкое, — властность мягким бархатом сочится в голосе. Черта характера мужчины, которая вряд ли может искорениться: он привык, чтобы его слушались. Сехун чувствует, как дыхание, только что мягко накрывшие его плечи, придавливает его в земле. Он опускает голову, тяжело выдыхая спутавшийся в лёгких воздух. Сехун уходит в свою комнату, краем глаза выцепив мужчину, который уже начинал что-то искать на кухне, помыв руки. И как он только находит в себе силы на готовку после незапланированного рабочего дня? Он переодевается в тёплые домашние брюки-багги кремового цвета (свои любимые), меняет черно-белую фланелевую рубашку на чёрную футболку, моет руки и выходит в гостиную, застывая перед невероятным видом Сеула, раскинувшемся панорамой через французские окна. Мосты сверкают разноцветными огнями, Ханган блестит. Все мысли обнуляются, когда Сехун смотрит на этот умиротворяющий вид. — Сехун? — зовёт голос, и юноша стряхивает с себя наваждение, шагая в кухонную зону, обойдя широкий длинный стол. — Задумался, — объясняется студент, садясь за столешницу. — Люблю смотреть на этот вид вечерами. — Могу я попросить тебя о помощи? — Пак стоит боком, рукава водолазки закатаны до локтей. Изумрудные змейки вен выглядывают из-под покрова кожи, обвивая каждый изгиб, и Сехун невольно застывает, разглядывая их на мгновение. — Да, конечно, — кивает юноша. Он слишком часто начал отвлекаться на всё подряд. Хочется дать себе подзатыльник. — Промой рис и поставь вариться. И добавь дашима сверху, — как инструкцию зачитывает Пак, готовя муку и карри для жарки. — Дашима? — Да, водоросли добавят вкуса рису. Рис в верхнем шкафу, слева, — кивая головой в сторону, направляет Чанёль. Сехун находит всё, промывает первый раз, наливает во второй раз, промывает ещё раз и ещё, а потом останавливается, когда мужчина окликает его. — Не выливай эту воду в раковину, мы оставим рыбу в ней на десять минут. — Вы знаете столько тонкостей, — тихо восхищается Сехун, хотя это невозможно сказать по его тону. — Когда-то я очень сильно занялся готовкой, решив, что так можно разнообразить жизнь. Путешествия помогли мне разузнать много всего от людей из разных уголков мира. Да и скумбрия — это привычная пища корейца. Я вырос в богатой семье, но не люблю распыляться привилегиями. Лет десять назад я изредка любил ходить в один щиктан*. Я любил заказывать там жареную скумбрию, и хозяйка всегда была добра ко мне, да и я предпочитаю «простую» вкусную еду всем дорогим ресторанам, хотя и неплохо разбираюсь в них, — признается мужчина. Его тон спокойный, Сехун невольно заслушивается бархатными нотками. Голос настолько размеренный и приятный, что Пак Чанёлю в пору быть волшебником, очаровывающим своим тембром. — Я думал, Вы будете более заносчивым, — честно признаётся Сехун. В глубине души он тронут. Рыба не такая дорогая, это то, что сможет позволить себе каждый в их стране. Осознание, что господин Пак действительно хочет сделать приятно, не стесняя его, приятно обжигает грудь. Он мог бы отвезти его в ресторан, купить ему самую дорогую рыбу, одеть его как красивую куколку и посадить у своего бока, но вместо этого он готовит её ему сам в собственном доме. — Из-за моего положения и статуса, — усмехается Пак. — Я могу быть. У человека множество лиц, мы ведь все разные с разными людьми. — И какой же Вы настоящий? — отправляя рис вариться, спрашивает Сехун, разворачиваясь и опираясь бёдрами о кухонную мебель. Косточка, упершись о твердую поверхность, отзывается болью. — Слишком рано для нас задавать друг другу такие вопросы, Сехун, — взглянув на юношу своими тёмными глазами, замечает мужчина. Юноша тушуется и отворачивает голову, разглядывая белый гарнитур, сглатывает. — Расставь закуски и тарелки для нас, — голос господина Пака вырывает его из вереницы мыслей. Рыба скворчит на плите, аромат распространяется по квартире, но затяжка работает, а значит, запах не останется надолго. Сехун замечает, что мужчина жарит обе рыбы по-разному, как и говорил, разделив каждую на две половины: одну окунает в яблочный уксус, другую — в смешанные друг с другом муку и карри. — В шкафе слева бокалы без ножки. — Вы и правда по-разному их приготовили. Сехун открывает верхний шкаф, чтобы взять тарелки. — Да, одна рыба была засолена, её я промариновал в уксусе, второй нужно было настояться в воде, чтобы привкус рыбы ушёл. Потом обвалял в муке с карри и прожарил на сильно разогретой сковороде. — Вы невероятны, — выносится вердикт без промедления, пока на кухонном столе волшебным образом появляются приборы: пиалы, маленькие блюдца, металлические палочки, а затем закуски: редька, чукка, ким и ещё куча всего. Завершающий штрих — салфетки. Мужчина приносит главные блюда, держа широкие тарелки в руках. — Меня давно никто не кормил, так что я тронут, я вкусно поем, господин Пак, спасибо, — благодарит Сехун, когда они уже сидят за столом, мужчина — во главе, юноша — по правую руку. — Приятного аппетита, малыш, — Чанёль разливает пино-нуар по бокалам. Идеально со скумбрией, и Сехун бесстыдно мычит от взрыва вкусов во рту. — Это слишком вкусно! — восклицает юноша, вызывая удовлетворённую улыбку на пухлых губах. — Вы меня балуете. — Разгадываешь мои тайны… Сехун ослышался или мужчина только что заигрывал с ним? — Вы говорили, что не занимаетесь БДСМ-практиками в обычном понимании этого слова… — издалека начинает Сехун, словно прощупывая почву. Палочки в руках мужчины прекращают двигаться, и взгляд из-под ресниц устремляется на юношу. — За завтраком, в моей квартире… Вы ведь не до конца говорили правду?.. — Ты прав, — губы поджимаются в тонкую линию. — Я сказал так, чтобы не пугать тебя. Твоя реакция, на удивление, отличалась от моих ожиданий. — Это хорошо? — ковыряние в тарелке палочками сравнимо с вакханалией в голове. Сехун так же ковыряется в своих мыслях, подбирая правильные слова. — Я не сомневался, что ты отреагируешь спокойно, но ты всё равно меня приятно удивил, — утоляет любопытство своим ответом мужчина. — И как Вы… Начали этим заниматься?.. — Я доминант, хотя, чтобы стать доминантом, нужно в первую очередь почувствовать себя и сабмиссивом. Однако это принцип, который сугубо субъективен. Чтобы понять, что чувствует человек под твоей рукой, ты должен побыть в его шкуре. — У Вас был доминант?.. — тихо набирая тяжёлый воздух в лёгкие, спрашивает Сехун. — Был. В этом нет ничего удивительного. Я был неопытным мальчишкой, который был потерян в своих чувствах. Он тот, кто научил меня быть настоящим доминантом во время сессий, постепенно передав бразды правления мне, — взгляд мужчины стекленеет, пока перед глазами калейдоскопом пролетают картинки прошлого. — Я думаю, нужно иметь большую смелость, чтобы доверить свою жизнь в руки другого человека, — язык бездумно скользит по нижней губе, и Чанёль усмехается, понимая, что давно ничто так не вызывало у него маниакального желания. — Знаешь закон Угола? — приподняв бровь в вопросе, неожиданно и для самого себя, и для Сехуна, хрипит мужчина, и, получив тихое мотание головой из стороны в сторону, продолжает. — “For any given kink, either nobody does it or more than one person does it”. — Любому из существующих кинков предается либо никто, либо больше одного человека, — задумчиво переводит Сехун, забыв о еде вовсе. — Абсолютно верно. И второе: “If you ever ask 'am I the only one who ‘insert kink’?' the answer is invariably 'no'”. — Если спросить себя, неужели только я увлечён?.. — делает паузу Сехун, и, получив одобрительный кивок, продолжает: — увлечён определённым кинком, ответ неизменно будет «нет». — Верно. Я хотел, чтобы ты сам почувствовал вес этих слов. Конечно, это шуточный закон, он был сформулирован очень давно, но, как мы все знаем, в каждой шутке есть доля правды, — добавляет господин Пак, опять подперев подбородок рукой. — Всегда найдётся тот, с кем у вас есть общие интересы. Это лишь законы, но ты должен знать, что ничего постыдного в этом нет. Сехун не знает, что на это ответить; смутившись под взглядом тёмных глаз, он опускает голову. Пак Чанёль умеет удивительно дёргать за нужные ниточки. Подводит его к верным выводам, не давая прямой ответ. — Иди ко мне, — похлопав по собственному бедру, зовёт мужчина. Сехун удивлённо поднимает голову. — Да, ко мне на колени. — Вы серьёзно?.. Вы хотите?.. — пытается подобрать слова, широко раскрыв глаза Сехун. — Нет. Ты толком ничего не съел. Я буду тебя кормить сам, — приглашающе раздвигает бёдра чуть в сторону Чанёль, и Сехун в мгновение оказывается на правом бедре, ощущая спиной крепкую грудь, пока натренированная рука оборачивается вокруг тонкой талии. — Это игра? — голос неожиданно становится хриплым. — На тебе нет ошейника, малыш, открой рот, — невозмутимо приказывает Пак, суя под нос кусочек рыбы и рис, завёрнутые в водоросли. — Good boy, — похвала отзывается дрожью вдоль позвоночника Сехун, пока он послушно жуёт вкусный поздний ужин. Это запрещённый приём: хочется запротестовать. Одной своей частью он чувствует себя уязвлённым, другой — это кажется возбуждающим. Он не знает, куда деть руки, поэтому сжимает колено мужчины. — Сядь боком, — приказывают спокойно, и юноша перекидывает ногу через бедро. — Вы решили меня точно закормить?.. — промычав после глотка из бокала, который к нему пододвигает мужчина, осведомляется Сехун. — Да, это входит в мои планы, — отправляя себе в рот кусок, подтверждает догадки Пак. Он кормит юношу рыбой и закусками, и правда следя за тем, чтобы Сехун поел нормально. — Я мог бы сам поесть, — пытается возразить Сехун, разглядывая профиль. — Просто позволь мне побаловать тебя, — хрипит в шею мужчина, вспарывая нежную, пахнущую потом и ароматом духов кожу мириадами мурашек. И Сехун действительно расслабляется, тяжело и долго выдыхая. Он откидывает голову назад, и шепчет: — Вы просто змей-искуситель… Знаете, насколько это неловко?.. Сидеть на Вашем бедре, пока Вы кормите меня из собственных рук? — голос ломается, когда Сехун осознает, как начинает возбуждаться из-за всей это ситуации. Никогда и никто так не возбуждал его, как этот мужчина… Изнутри поднимается какая-то неведомая пульсация, желание начинает гореть румянцем на щеках. Когда широкая ладонь накрывает пах, Сехун давится, кашляя. — Тшш, — успокаивающе шепчут в горящую кожу шеи. — Какой отзывчивый, — хрипят бархатным голосом, целуя напряжённые мышцы. — Только я не хочу, чтобы ты давился едой. Точно не едой… И Сехун внезапно решается. Когда металлические палочки (не его палочки, а палочки мужчины, чёрт возьми!) вновь оказываются во рту Сехуна, он делает характерное движение ртом, глотая, и стонет, потому что хватка на паху усиливается, а дыхание, опаляющее шею, дрожит. — Чёрт, малыш, ты ведь никогда не делал минет, не надо играть с огнём, — остерегает мужчина, и юноша понимает, что попал в цель. Возбуждение упирается ему в поясницу сквозь дорогие классические брюки. Дыхание начинает нарастать и становится тяжелее. Звук пронизывает пространство как лучи огней города снаружи. Сехун становится нетерпеливым: он вскакивает с бедер мужчины неожиданно для них обоих, и только взглянув на мужчину вот так, юноша видит, насколько господин Пак тоже возбуждён. Он лишь хватает Чанёля за руку и, не оборачиваясь, тянет в свою комнату. Толкает сливающуюся со стеной белую дверь, следом вправо, вот она, дверь в его комнату. Темно. Сехун может лишь чувствовать отдающее жаром тело рядом, слышать их смешивающиеся, тяжёлые дыхания. — Только… Только не целуйте меня, — дрожащим голосом просит Сехун, становясь лицом к лицу перед широкой кроватью. — И не злитесь. Я Вам доверяю, просто… Просто… — Хорошо, Сехун, — становясь ближе, обещает мужчина. В тишине и темноте хриплый голос полосует натянутые тетивой нервы. Сехун неплохо ориентируется в пространстве, но всё равно спотыкается и падает на кровать, утягивая за собой и мужчину, который вовремя опирается локтями по обе стороны от лица своего мальчика. Слепящий свет со стороны прикроватной тумбочки заставляет Сехуна зажмуриться, а Пака улыбнуться от того, насколько мил под ним юноша. — Хочу тебя видеть, — шепчет Чанёль, не сводя взгляда с расширенных зрачков, которые топят его в чёрном омуте, не замечая, как каменеет тело. Он запрокидывает тонкие руки за голову, скрещивая их и прижимая к постели ладонью, пока губы начинают блуждать по виску, скулам, подбородку, кусают кадык, заставляя тело под ним дёрнуться. Сехун вздрагивает, когда после укуса мужчина по-звериному проводит языком по следу. Голая раскрепощённость сводит юношу с ума, посылая по телу разряды тока. Он хочет потянуться к водолазке и стянуть её с крепкого тела, хочет ощутить жар под подушечками пальцев, но всё, что он может, — это вздрагивать от прикосновений и ужом брыкаться под горячим телом. — Снимите… Снимите с себя… — и сам тянется к своей футболке, когда мужчина садится, возвышаясь над ним исполином. Снимает одним рывком, портя причёску; теперь волосы вспушены, стоят торчком, но всё такие же мягкие и сияющие. Сильная рука избавляется от футболки, и он наконец-то любуется алебастровой кожей, змейками вен, впалым животом, узлом пупка. Рёбра можно посчитать, просто взглянув на худое тело, соски топорщатся из-за внезапной смены температуры. Или от возбуждения? Сехун выгибается и не сдерживает хныканье; мужчина целует его живот, скользит языком в пупок, повторяя движение несколько раз, и юноша ахает, держась за крепкое, налитое мышцами плечо. Прикосновение пухлых, мокрых губ к чувствительным соскам подобно лавине: неожиданно и колко. Чанёль терзает их, словно наконец-то дорвался до лакомого кусочка, облизывает, кусает, целует... Стон Сехуна отзывается импульсом, откликнувшемся в паху; член дёргается, упираясь в ширинку дорогих брюк, и почти болезненно ноет. Губы поднимаются вверх, до ключиц, не отрываясь от кожи. Острые зубы покусывают ключицы, каждой уделяя внимание, пока рука кольцом обвивается вокруг тонкого левого запястья. Чанёль отрывается от ключиц, заводит руки вновь над головой Сехуна и придавливает их к постели. Взгляд тёмных глаз удивляет его; юное тело каменеет, Сехун сжимает челюсть: видны желваки. Взгляд испуганный. Паника словно яд рассасывается в крови, сердце заходится в бешеном ритме, и это не от возбуждения вовсе. Юноша часто-часто дышит через нос, словно считает про себя. Мужчина смотрит непонимающе, моргая. Эта реакция… Сехуну не нравятся заломленные руки и придавленные сверху руки… И он отпускает, вновь садясь, находясь как бы в воздухе, опершись на колени. — Это из-за этого?.. — Да, — жмурясь, признается Сехун. Ему стыдно и противно от самого себя. Он чувствует себя грязным. — Почему ты не сказал мне сразу остановиться, Сехун? — раскалённая сталь в голосе обжигает, взгляд становится запредельно серьёзным. «Я потерял контроль», — думает мужчина. — «Я действительно потерял контроль и не заметил, как каждая мышца в его теле становилась каменной в моменты, когда я зажимал его руки». — Когда тебя ещё триггерит?.. — Я не знаю, — облизывает губы Сехун. — Я думал, это не повторится, но руки… Руки определённо триггер. Мне сжимали запястья до синяков, — закрыв глаза, судорожно выдыхает Сехун. — Я не хочу об этом вспоминать! — Сехун вновь раскрывает глаза: в сверкающих карих омутах считывается отчаяние. — Я не хочу оглядываться постоянно назад. Я хочу забыть об этом, и чтобы никто не знал, но Вы… Вы уже знаете! В темноте Сехун кажется совсем потерявшимся, уязвлённым, обиженным. Избегает серьёзного взгляда, стыдясь. — Чтобы я смог тебе помочь, ты должен честно мне говорить обо всём. Мы договаривались об этом, О Сехун. И вновь это обращение по имени, в котором нет ни грамма ласки. В груди от этого ноет. — Я просто хотел забыться… Просто хотел забыться и не вспоминать об этом. У Вас разве не было никогда желания забыть о чём-то плохом, словно оно никогда не случалось с Вами?.. — колючий, на самом деле от боли, взгляд юноши отбрасывает Чанёля в прошлое. — Такое невозможно. Невозможно забыть что-то, притворяясь, что этого никогда не было. Тогда ты никогда не исцелишься, — морщинка пролегает меж бровей мужчины, добавляя его взгляду суровости. Пак разглядывает каждую чёрточку, держит Сехуна взглядом «за крючок», желая выведать всё, что у него на душе, разглядеть все оттенки его эмоций. — Просто не зажимайте мне руки, запрокинув их над головой… И обещаю говорить Вам, если мне что-то не нравится, а не молчать. Чанёль вновь приближается к лицу Сехуна и шепчет в самые губы: — Никаких связанных рук?.. — Никаких связанных рук, — кивает юноша. — Расслабьтесь, господин Пак, — жарко шепчет в губы мужчины Сехун, приподнимаясь на локти. Он проводит носом о нос мужчины, словно котёнок, прикрыв глаз веером ресниц, вдыхает в лёгкие терпкий запах кожи и парфюма. — Вместе со мной. Расслабьтесь. Как Вы и велели мне. Хочу прикоснуться к Вам… — Прикоснуться ко мне? — тихо вторит мужчина и прикрывает глаза, когда чувствует острую коленку, упирающуюся ему в пах. Сехун охает, когда Пак опрокидывает его на кровать, а потом, схватив за талию, тянет к себе и переворачивается на спину, усаживая юношу к себе на пах. Никто ничего не говорит, лишь действуя инстинктивно. Сехун смелеет и ведёт взглядом от паха по торсу; он у мужчины крепкий, с рельефом мышц. По кромке брюк расползаются набухшие вены, низ пояса без единого волоса. Сехун ведёт по тёплой коже, налитым мышцам и чувствует пульсацию, которая будто передаётся и ему. Он покачивается, желая сесть удобнее, и слышит, как раздается тихий вздох, а его самого прошивает раскачивающееся глубоко внутри удовольствие. — Расстегнёшь?.. — каким бы расслабленным мужчина не казался, Сехун понимает, что это лишь прикрытие. Чанёль настороже, его тело сковано, он весь внимание, следит за каждым движением своего мальчика, держа всё под контролем. — Да, господин, — обращение отдает уколом возбуждения в паху, и Чанёль сглатывает, сжимая в руках худое бедро сильнее. Тонкая рука тянется к ширинке, расстёгивает ремень и тянет молнию вниз, освобождая плоть из тисков ткани, и Сехун слышит облегчённый вздох. Сехун на мгновение приподнимается, сползает с бёдер и снимает с себя домашние брюки вместе с бельем, и вновь седлает мужчину, забыв о всяком стыде. Стыдиться ни к чему, учитывая, что было вчера, когда он видел всё, следил за каждым движением. Однако смущение всё равно накатывает на Сехуна, когда он понимает, что будет прикасаться к мужчине сам. Это неведомое ранее чувство сковывает его неловкостью. — Не бойся, — подбадривает господин Пак; хриплый голос проходится вдоль каждого позвонка, посылая мурашки по телу. — Привстань, — Сехун приподнимается, балансируя на коленях, и мужчина стаскивает вниз брюки. Только брюки. Юноша поднимает непонимающий взгляд, и Чанёль откидывается обратно, смотря прямо на его краснеющие скулы. — Сам. — Как?.. Я… — бормочет юноша, пытаясь совладать заплетающимся языком. Он обводит иссохшие губы, смачивая их. — Хотя бы… — Слюна, Сехун. Если ты думаешь обо мне, то я не буду брезговать. Смелее, малыш, — ласковость, в голосе, разбавленная желанием, и правда ободряет, и он решается. Тянет боксеры вниз, оголяя смуглую гладкую кожу. — Оближи ладонь изнутри… — тихо хрипит, направляя Пак. Вместо этого Сехун прикасается к налившейся кровью плоти, разглядывая её. Неожиданное желание провести по набухшим венкам языком больно отзывается томлением в собственном паху. Он поднимает взгляд и встречается с потемневшими глазами мужчины, и неожиданно кусает губу, чтобы скрыть улыбку. На головке выступила смазка, и Сехун садится удобнее; оба члена соприкасаются, и это слишком. Возбуждение и неловкость переплетаются в узел. Кто бы мог сказать, что после своего опыта, он будет так смущаться, да?.. Чанёль замечает малейшее изменение в настроении в свете горящей лампы. Он ведь далеко не девственник, его можно по-всякому назвать. — Сехун, — отвлекает бархатный голос, вырывая его из густого озера сомнений. — Расслабься и забудь обо всём. — Я не смогу один, — словно они говорят не о петтинге, признается юноша, умоляюще смотря умоляюще. — Я помогу, малыш, — обещает Чанёль и, проведя языком по ладони, сам накрывает их, обхватив обоих. Звонкий стон пронизывает всю комнату, мужчина проводит большим пальцем по выступившей смазке на головке, распределяет её, отодвигая крайнюю плоть. Сехун вновь бесстыдно раскрыт перед мужчиной, но теперь всё кажется намного острее; теперь она оба почти догола раздеты. Это осознание струится по венам самым чистым эфиром удовольствия. Правой рукой Чанёль ведёт по торсу, обводит соски, зажимает, — и Сехун откидывает голову назад, стоная от удовольствия. — Ещё, — просит он, и Чанёль даёт ему то, чего он так хочет. Проводит рукой по горячему телу, обводит каждый изгиб, скользит по внутренней стороне бедра, чувствуя, как напрягается под его руками Сехун. Теперь уже точно от возбуждения. Сехун раскрывает свои глаза, в которых тает тёмный янтарь из-за падающего света от лампы. В глубине тёмных глаз Чанёль видит решительность, и чувствует, как их руки переплетаются; теперь уже юноша ведёт, помогая. Он тихо, возбуждённо скулит, вытягиваясь в дугу, и стонет сильнее, когда мужчина выпрямляется, садясь. Сильная рука придерживает его, не давая соскользнуть с бёдер, лишь тела прижимаются друг к другу сильнее. — Аа-а-а…х, — хнычет Сехун, когда чувствует укус на шее, пока торопливые пальцы набирают темп. Мужчина рычит в шею, пока тяжёлая кисть гладит острый разлёт его лопаток. — Громче, — приказывает Чанёль. — Стони ещё, я хочу слышать тебя. — Только не торопитесь, — задыхаясь, просит юноша. — Я не хочу кончить быстро, — возражает он, хотя напряжённый живот, горящие лицо и шея, дрожащие руки говорят об обратном. Он делает то, чего не ожидает мужчина от него больше всего: тянет его за волосы и кусает за подбородок, облизывая, и стонет прямо в ухо, когда рука проходится по плоти обоих особенно резко. — Ммнннх… — всхлипывает Сехун, спрятав лицо в изгибе крепкой шеи. Стыдно, возбуждающе, чуть-чуть больно и очень-очень-очень хорошо. — Да-да-да-да, — хрипит неосознанно юноша. — Не… Не остан-нав-ах-ливайтесь… Естественной смазки становится больше, она сочится, помогая двигаться уже лучше, приятнее. Чанёль двигает рукой, всё-таки впервые сбросив оковы со своих плеч, полностью отдаваясь в руки Сехуна. Хрипит, сцеловывая пот с горячей кожи, пока его мальчик подаётся бёдрами ему навстречу. — Смотри на меня, Сехун, — неожиданно властный голос проникает в мысли, и юноша не смеет ослушаться. Как же неловко, чёрт возьми. Кончать, смотря на мужчину… Это слишком! Однако мужчина раскрывается с совсем другой стороны: растрёпанный, вспотевший, в глазах — лихорадочный блеск, сверкает решимостью и желанием. Сияющий словно солнце. Сехун сгорает в горящем янтарём омуте не меньше, чем в огне вот-вот готовящегося обрушиться на него желания. «Слишком красивый и такой опасно-притягательный…», — думает Сехун, вновь пряча взгляд, опустив голову; не осознавая себя. Эта мысль отзывается болью, однако Сехун не знает, где. То ли в низу живота, то ли в солнечном сплетении. Рука неожиданно исчезает, заставляя юношу в волнении поднять голову обратно. Грудь вздымается от оргазма, который мгновение назад щекотал его ступни, но вот секунда, — и этого больше нет. — Не отводи своего взгляда от моего, — приказывает мужчина и, удерживая, вновь начинает водить рукой, наращивая темп. Сехун двигает и своей в такт, впиваясь короткими ногтями в плечо, раскрыв мокрые от постоянного облизывания губы. Ещё чуть-чуть… — Ещё, да-да-а-ада-ад, м-м-м… — несдержанно стонет Сехун, зажмуривается, не в силах противостоять этому и кончает, ощущая, как напрягается тело мужчины вместе с ним, прижимая ближе к себе. Чанёль рычит, загнанно дыша в светлую шею, покрытую бисером пота, и неожиданно чувствует облегчение, не позволив себе в порыве страсти не укусил Сехуна за плечо или шею, оставив синяк. Они испачканы в сперме, поте; волосы прилипают ко лбу, взмокли, будто они пробежали марафон, но лёгкость, которая накрывает их следом, приятно обволакивает каждую клеточку. Мужчина валится обратно на кровать, утягивая Сехуна с собой; щека приятно касается крепкой груди. В голове ни единой мысли, и даже то, что сперма неприятно липнет к животу и груди, не волнует их. Мягкие, нежные прикосновения пальцев пускают приятные мурашки вдоль тела, и Чанёль внезапно сжимает ягодицу юноши властной рукой, не отказывая себе в удовольствии. — Сначала в душ, а потом спать, — подает охрипший голос Чанёль. — Да. Я хотел бы… — сглатывая, пытается сказать Сехун, но мужчина опережает его. — Поспим сегодня вместе. Ты в душ первый. И Сехун не замечает, как кусает губу, чтобы скрыть улыбку, которая расцветает не то на его губах, не то в его сердце.