Пугливый котик / Scaredy Cat

Гарри не был уверен, что это их объединяет. Было совершенно очевидно, что его и Драко тянет друг к другу, но также было очевидно, что Драко не намерен расставаться с Невиллом, и что Гарри должен был с этим делать? Очевидно, ходить с Драко на матчи по квиддичу. Драко стал довольно активно продолжать их дружбу. Агрессивно. И со скрытыми мотивами, как он говорил о том, как подружился с Роном и Гермионой. Гарри задумался, были ли скрытые мотивы сейчас, а если были, то понимал ли Драко, что он делает. Ночью, в плохие дни, Гарри видел все очень ясно. Драко был влюблен в Невилла и жалел Гарри, потому что Гарри был жалким, потерянным и неловким. Ночью, в плохие дни, Гарри понимал, что ему стыдно, что он вообще видится с Драко, когда между ними такая неравная динамика: Драко знал, что Гарри любит его, а Драко в ответ не чувствовал ничего, кроме жалости. Но эти моменты жалкой ясности уступали место более мутной нужде. Поэтому он никогда не отказывал Драко, хотя в половине случаев Невилл приходил тоже. В первый раз, когда Невилл пришел с ними на матч по квиддичу, он подождал, пока Драко сходит в туалет, чтобы как следует поговорить. — Я знаю, что ты трахнул Драко, — сказал он. Гарри резко повернул голову и уставился на него. — Что? Это он тебе это сказал? — Нет, — с горечью ответил Невилл. — Он сказал, что ты этого не делал. — Верно. И ты ему не веришь? — Все Слизеринцы лгут, — сказал Невилл, его челюсть сжалась. Гарри хотел встряхнуть его, потому что на самом деле он вроде как был согласен, но… — Ты должен доверять своему парню, — сказал он. Невилл просто уткнулся лбом в плечо Гарри. — Пожалуйста, — сказал он. — Пожалуйста, позволь мне это иметь. — Я не…! — сказал Гарри. — Я ничего не делаю! — Обнимаетесь без меня, мальчики? — сказал Драко, проскальзывая между ними на скамейку и быстро чмокая Невилла в губы. Гарри хотел довериться кому-нибудь, и он знал, что Рон и Гермиона были бы восприимчивы и добры, но было что-то в их едином фронте, что заставляло его бояться этой мысли. Он думал о Луне, Джинни и даже Маркусе Флинте, но в конце концов рассказал все Пэнси. Она вошла через камин в десять часов вечера во вторник, с разгоряченным лицом и обделанная в ничто. — Гарри! Я принесла тебе кое-что, — сказала она и протянула ему леденец, который сосала. — Спасибо, Пэнс. — У тебя есть лед? — спросила она. Огромные зрачки, потная, в старой тренировочной одежде и без макияжа, ее челюсть ужасно ходила ходуном, когда ее мышцы сжимались. — Ты часто закидываешься сама, Пэнси? — спросил Гарри, наполняя стакан льдом и протягивая его ей. Она взяла кусок льда и положила его себе на грудь. — Да, — сказала она, наклонив голову. — Это плохо? — Не очень, — сказал Гарри. — Хочешь льда? — Нет, спасибо. — Чувствую себя хорошо, — сказала она. — Хорошо хоть раз почувствовать себя хорошо. — Да, — сказал Гарри с небольшой улыбкой. — Я понял. Они оказались на полу перед камином. — Мне очень жаль, — сказала она, сжимая и разжимая пальцы ног. Она попеременно прикладывала лед к коже и куталась в толстые одеяла. — Все в порядке, — сказал Гарри. — Мне было страшно, я думала, что он всех убьет, — сказала она. — Мне жаль. — Честное слово, Пэнси, все в порядке. Мы это уже проходили. — Было бы так грустно, если бы ты умер. Гарри хотел отвлечь ее мысли, потому что ее состояние ухудшалось, а губы начали кровоточить. — Я думаю, что влюблен в Драко, — сказал он. Обкусанный рот Пэнси растянулся в широкой улыбке. — Оххх! — мечтательно произнесла она. — Это хорошо! Он тоже тебя любит. Гарри покачал головой. — Но он тебе не подходит, — сказала Пэнси. — Он в полной жопе. — Она вытянула руки над головой и свернула шею. — Он и Невилл могут быть в жопе вместе. Казалось ребячеством сказать Но я тоже в жопе. В любом случае, может, это и не было так, по сравнению с другими людьми. Когда она начала приходить в себя, он отнес ее в свою спальню и обнял, когда она попросила, хотя ее мышцы продолжали дергаться, и она курила сигарету за сигаретой, осыпая пеплом наволочку. Время от времени она нарушала его сумеречный сон грустными фразами вроде: «Я пробовала медитировать» или «Дин заставил меня пойти на терапию, но это не помогло. Он говорил, что это поможет». Это были истории об айсбергах, верхушках целого жалкого существования, и Гарри был без понятия, что на это отвечать. Когда она проснулась, было уже за полдень. Гарри взял отгул на работе, чтобы присмотреть за ней. Он принес поднос с цельнозерновыми блинчиками, апельсиновым соком и чаем. — Гарри, — промолвила она, увидев поднос. Она выглядела красивой, в каком-то усталом, спаси-меня смысле. — Ты всегда был таким милым? — Да, — сказал Гарри. — Конечно. Исключительно прекрасным. Пэнси рванулась вперед и поцеловала его. Гарри начал отстраняться. — Пэнси… — О, Боже, — сказала она и начала плакать. Гарри неловко сел рядом с ней на кровать и похлопал ее по плечу. — Мне жаль, — сказала она. — Мне так жаль. Ты, наверное, думаешь, что я очень жалкая. Ведь по сравнению с тобой у меня вообще нет причин… — Нет, — сказал Гарри. — Я так не думаю. Ты прошла через ад, мы все прошли, ты не преодолела его, конечно. Никто не ждет от тебя этого. Это было похоже на щекотку, понял он. Ты не можешь щекотать себя. Он мог сказать эти слова Пэнси и иметь их в виду, но применительно к себе они теряли всякий эффект. — Как ты можешь быть так добр ко мне, — плакала она, — когда я всю жизнь была ужасной… — Сейчас ты не ужасна, — сказал Гарри. — Я немного ужасна, — сказала она. — Я так не думаю, — сказал Гарри. — В любом случае, это лучше, любить тебя. Это намного приятнее. Я бы хотел, чтобы мы нравились друг другу с самого начала. Пэнси подняла голову и посмотрела на него, серебристые слезы налипли на ее ресницы. — Ты даже не представляешь, как мы на тебя равняемся, — сказала она. — Э-э, — сказал Гарри. — Мы? — Все мы. Наши друзья. Все. Гарри уставился на нее, на мгновение ошеломленный мыслью о том, что кто-то из его знакомых может все еще восхищаться им. — Ты действительно собрался с духом, — сказала она. Это было как удар. Он отвернулся и попытался улыбнуться. — Я не знаю этого, — сказал он. Он встал. — Ешь свои блинчики, они остынут. Давай я сначала залечу твой рот. Через несколько часов она поела, приняла душ и снова поплакала. На прощание она обняла его. — Пэнси… никому не говори, что я сказал. О Драко. — Не скажу. — Даже ради каких-либо потворствующих Слизеринских причин. Пожалуйста. Она подняла голову. — Хорошо. Я правда не буду. — Она прикусила губу. — Пожалуйста, не говори никому, что я пыталась тебя поцеловать. — Когда? Тебе, наверное, это приснилось, — сказал Гарри. Она серьезно посмотрела ему в глаза. — Я никогда не забуду, как ты был добр ко мне сегодня. — В любое время, — сказал Гарри. — О, с ней все в порядке, — сказал Драко, остановившись, чтобы попробовать сыр в сырном ларьке. По его настоянию они с Гарри каждую субботу ходили на фермерский рынок. — Пэнси всегда была немного дикой. — Есть дикость, а есть принятие таблеток в одиночку во вторник, — сказал Гарри. — Она не в порядке, Драко. Драко купил сыр Сен-Фелисьен в керамическом блюде. — Держи, — сказал он, протягивая Гарри большой букет подсолнухов. Они пахли свежестью и летом, и Гарри пришло в голову, что у него не меньше денег, чем у Драко. Просто он тратил их на худшие вещи: сэндвичи из аптеки по дороге в офис, теплые бутылки Спрайта, фрукты не по сезону. Когда Драко закончил платить, он снова обратил свое внимание на Гарри. — Отлично, — сказал он. — Если хочешь знать, у Пэнси проблемы с наркотиками, и никто из нас не знает, что с этим делать. — Я думал, никто не знает, — сказал Гарри. — Я не знал, правда. — Это потому, что она остроумна, когда говорит об этом. Бывает трудно понять, когда она серьезна. Блейз тоже такой. Весь год, когда ему было девятнадцать, он шутил о самоубийстве, и только в прошлом году мы узнали, что он действительно дважды пытался это сделать. — О, — сказал Гарри. Драко забрал у него подсолнухи. — Может быть, нам всем стоит обратиться к тераптристам, — сказал он. — Э-э, тераптристы? — спросил Гарри. — Да, знаешь, Дин всегда о них говорит. Кстати, ты заметил, как мало маглорожденных в нашей группе друзей? Это немного хреново, не так ли? — Я не думал об этом, — сказал Гарри. — Я думаю об этом все время, — мрачно сказал Драко. — Ты имел в виду терапевты? — спросил Гарри. — Разве я не это сказал? — Ты сказал тераптристы. — Ну, блин, — сказал Драко. — Я всем рассказывал о тераптристах. — Пэнси сказала, что она ходила, и это не помогло, — сказал Гарри. — Пэнси просто думала, что ее тераптрист был глупым. Прости, как там это слово? — Терапевт. Драко закрыл глаза. — Терапевт, терапевт, терапевт, — пробормотал он. — Те-ра-певт. Мой отец говорит, что магловские слова труднее произносить, но Гермиона говорит, что если маглорожденные могут научиться произносить Элфиас Дож, то волшебники могут понять, как сказать эксельтричество. — Электричество, — поправил Гарри. — Блять! Гарри рассмеялся, и Драко пихнул его плечом, на лице у него появилась застенчивая ухмылка. — В любом случае. Я, возможно, все же пойду к терапевту, — сказал Драко. — Дин говорит, что это просто кто-то, кому ты платишь деньги, чтобы поговорить с ним о себе. Я плачу деньги за разные вещи, которые мне нравятся гораздо меньше, чем разговоры о себе. — Я не люблю говорить о себе, — сказал Гарри. Драко вздохнул. — Это было ужасно — обнаружить, что все твои качества подлинные, — сказал он. — Это разве качество? — Смирение? Конечно, — сказал Драко. Гарри не убедился, но ему не хотелось обсуждать свои недостатки с Драко, чьи волосы сияли серебристо-белым светом в лучах утреннего солнца и который казался таким довольным. В те месяцы они проводили много времени вместе. Драко постепенно становилось все комфортнее рядом с Гарри, хотя он все еще иногда замирал, когда шутил, и становился формальным и академичным, когда объяснял, что шутка на самом деле не отражает его взглядов. — Драко. Я знаю, что на самом деле ты не ударил бы Рона, — сказал Гарри. — Потому что я не хочу. И даже если бы я хотел, насилие — это не выход. Гарри вспомнил, как наложил проклятие Круциатус на Амикуса Кэрроу. — Иногда это выход, — сказал он. В глазах Драко появилась паника. — Э-э, — сказал он. — Успокойся. Ладно. Как правило, насилие — это не выход, — сказал Гарри, и они вернулись к своей игре «Взрывной щелчок». Они летали вместе. Гарри ужинал с Драко и Невиллом в их идеальном чертовом доме. Они ходили на матчи по квиддичу и на вечера настольных игр у Рона и Гермионы. Когда Луна устроила Церемонию Прояснения, Драко напряженно стоял рядом с Гарри у каменного круга и размахивал горящим шалфеем. — Все окей? — тихо спросил его Гарри. Глаза Драко постоянно метались между Невиллом и Луной, хотя Невилл и Луна демонстративно не смотрели друг на друга. — Да, — сказал Драко. — Как я могу быть не в ладах с этим, — сказал Драко два дня спустя в пабе, куда они с Гарри любили ходить. — Это же Луна. В смысле, давай разложим все по полочкам, хорошо? Он слишком много жестикулировал, не встречаясь с Гарри взглядом. Гарри задумался, говорил ли он с кем-нибудь еще об этом. Не похоже, что говорил — слова казались свежими и невысказанными, и это озадачило Гарри. С каких это пор он стал для Драко первым выбором во всем? — А) Луна — моя кузина, — сказал Драко. — И я знаю, знаю, я, как никто другой, должен знать, что если кто-то входит в твою семью, это не значит, что они… это не значит… — он остановился. Положил голову на руки. — Но семья все равно может быть важна для тебя, — сказал Гарри. Драко бросил на него благодарный взгляд. — Да. Именно так. Что приводит нас к пункту б): я люблю ее. Она является… или была… кем-то, о ком я думал с чистой и незамутненной привязанностью, и тот факт, что теперь это стало сложнее, — абсолютное дерьмо, по сути. Боже, неужели я самый скучный человек в этом пабе? — Вон те парни говорят о финансах, — сказал Гарри. — Я подслушал их, когда приносил нам напитки. — О, хорошо. Это облегчение. Значит, ты просто самый скучающий человек за этим столом. — Мне не скучно, — сказал Гарри. — Ну, ты очень вежлив. Пункт в) во многих отношениях самый важный, возможно, мне следовало начать с него. Хорошо, да: назовем это пунктом а) Я заточил ее в своей темнице на… Он снова опустил голову на руки. — Драко, — сказал Гарри. — … год. Итак. Это первый пункт, который нужно обдумать. Потому что это гораздо хуже, чем спать с чьим-то парнем. По большинству стандартов. Может, нет, если ты моральный релятивист*. Но, безусловно, в нашей культуре… я не обобщаю… но… — Драко. — Я думаю, что большинство людей в нашей эпохе и в нашем контексте согласятся, что, в общем-то говоря, хуже запереть девочку-подростка на год, чем спать с чьим-то парнем. — Хорошо, — сказал Гарри, — но оба этих события — дерьмовые. Не одинаково дерьмовые, но все же оба определенно дерьмовые. — Ты хочешь, чтобы я заткнулся? — спросил Драко. — Нет. Драко устало поднял глаза к потолку. — Ты бы мне не сказал, если бы хотел. Ладно. Я заткнусь. — Это нормально — испытывать сложные чувства насчет Луны. Я испытываю сложные чувства насчет Луны, поскольку она сделала это. Это было хреново. — Невилл — единственный, кто должен был сказать нет, — сказал Драко. Он возился с картонной подставкой, катая ее ладонью по столу. — Ладно. Нет. Все в порядке. Знаешь, что бы сказала Опра? — …Опра? — Боже, телевизор — это здорово, — сказал Драко. — Да. Опра, наверное, сказала бы мне простить и жить дальше. И знаешь что? Я так и сделал. — Ты пошел дальше. — Да, — сказал Драко, решительно кивнув. — Только сейчас. Поздравь меня; я просветлен. — Ты шутишь, когда тебе грустно, — сказал Гарри. Драко странно посмотрел на него. — Не всегда, — сказал он, и Гарри снова перенесся в то время, когда он стоял на вершине лестницы, когда Драко сказал ему, что ему страшно, но не потому, что Гарри пугающий. — Нет, — сказал Гарри, и они уставились друг на друга, внезапно став гораздо больше, чем просто друзьями. Они общались не только один на один, хотя делали это часто. У Драко была привычка появляться на Площади Гриммо с подводкой для глаз и черной куртке с кучей молний и заставлять Гарри идти тусить. — Я устал, — говорил Гарри. — Ты должен пойти. Милли придет, а ты знаешь, что она никогда не приходит на вечеринки. — Я не хочу напиваться. — Я тоже не хочу. Давай будем трезвыми, а в сторону отупевших пьяниц будем вести себя как сучки. — Где Невилл? — Уже там. Гарри, перестань, Гермиона сказала, что наденет платье. — О, ну, раз такое дело…! Когда Драко был твоим особенным другом, выходить тусоваться было легче, потому что он всегда был в центре событий, и это все облегчало. Он протягивал руку Гарри на танцполе и увлекал его за собой в толпу. Если Гарри выходил из комнаты во время игры в шарады на домашней вечеринке, Драко заставлял игру прекратиться, пока Гарри не возвращался. Он рассказывал Гарри шутки, которые тот не понимал, и вовлекал Гарри во все дела. — Знаешь, — сказал он однажды Гарри, — мне кажется, что люди так беспокоятся о том, как бы не побеспокоить тебя, что не замечают тебя. Сердце Гарри забилось быстрее, хотя Гарри не был уверен, почему. Может быть, потому что это была такая щедрая интерпретация одиночества Гарри. — Может быть, — сказал он. Он улыбнулся, надеясь, что это выглядит непринужденно. — Мне нравится, что ты меня беспокоишь. И у них был еще один момент, когда Драко посмотрел на него с тяжелой многозначительностью, и Гарри поцеловал бы его, если бы не тот факт, что Драко счастливо встречался с кем-то другим. *Моральный релятивизм, реже этический релятивизм — принцип, согласно которому не существует абсолютного добра и зла; отрицание обязательных нравственных норм и объективного критерия нравственности. Моральный релятивизм является противоположностью морального абсолютизма.