Посреди нигде

"И пустота с укором посмотрела в пустоту, и разрыдались слоги в слове «никогда»".

      Я не особо помню, о чём мы с ней говорили в тот момент, но я отчётливо запомнил брошенную невзначай фразу:       -Человек – это звучит гордо!       Тогда я лишь усмехнулся, вместо хоть какого-нибудь ответа. Может, человек и звучит гордо, но не каждый является таковым, не каждый является предметом гордости. Ведь есть люди недостойные, что в своём состоянии уже больше похожи на животных, нежели на разумное существо или даже его подобие.       И если для Киры гордо звучал просто человек, то насколько гордо для меня звучало то, кем я являюсь. Глава клана. Дзёнин. Вот, что действительно звучит гордо. И поначалу во мне этот статус действительно вызывал лишь гордость, когда только столкнулся со своими обязанностями. Ровно до тех пор, пока я не понял, что чем выше твоё положение в обществе, тем больше ответственность, что ляжет тебе на плечи.       Когда ты главный в чём-либо, то все полагаются на тебя. Все ждут твоего окончательного вердикта, мудрых слов, все видят в тебе больше, чем ты временами можешь представить из себя на самом деле. И иногда, чтобы уважение к тебе не было безвозвратно потеряно, приходится идти на ухищрения. Просто нужно чётко осознавать, когда хитрость не пойдёт вразрез со здравым смыслом.       Хитрость – это не обман, не ложь, не нечто недостойное. Хитрость – это лишь возможность оттянуть время до принятия окончательного решения, которого от тебя все ждут. Хитрость – это не более чем умение выйти из ситуации, из которой, казалось бы, совершенно невозможно найти выход. Не каждому это дано. Поэтому именно я был главой клана. Я знал, когда хитрость уместна и не породит новых проблем. Ведь проблемы в клане были всегда, это знал каждый, кто проживал в нём. Да и могло ли ни быть проблем у убийц, репутация которых в таких же кругах прочих наёмников почти превосходна? Суть заключалась лишь в том, какое количество проблем породит тот или иной выбор, и как быстро я сумею с ними расправиться.       Мне часто приходилось идти на сделки не только с заказчиками, но и с самим собой. Часто приходилось переступить рамки дозволенного самому себе раньше, если знаешь, что так будет лучше и для заказчика, и для клана в целом. Ведь клан – это моя зона ответственности. И глава клана не имеет права переложить свою ответственность на кого-нибудь другого в угоду собственной выгоды. В таком случае всё порушится, потеряв опору. Опору в моём лице. Потому что глава клана должен быть несгибаемым, непробиваемым внешними проблемами и знающий цену тому или иному поступку.       И проблемы, что лились нескончаемым потоком отовсюду, никогда не имели конца. Решая одну неувязку, на её место приходили два новых недопонимания, что требовалось разрешить мне. Ведь моё слово всегда являлось последним, весомым и самым значимым. Ведь если ты можешь руководить целым кланом, то ты априори важнейшее звено, которое видит любую хитрость. Для тебя стирается грань своих и чужих проблем, как постепенно стираешься и ты сам, растворяясь в тех, чьи жизни под твоим руководством.       Но та проблема, что появилась буквально из ниоткуда, так не считала. Для неё ничего не значили ни мой статус, ни моя ответственность за людей, что мне доверяют. Для Киры не существовало субординации, не существовали переговоры, как и прочие проблемы, о которых она не могла знать. И свою проблему она считала ключевой. Интересная, яркая и эгоцентричная девушка, для которой не было ничего важнее, чем проложить себе дорогу домой. Она неустанно повторяла, что, вернувшись домой, любые проблемы, так или иначе связанные с ней самоустранятся.       Я не был не согласен с ней, скорее, наоборот. Её поведение часто выходило за рамки допустимого, а своим характером она словно была послана, чтобы проверять мои нервы на крепость. Но я не винил её, ведь видел, что это лишь напуганная необъяснимыми обстоятельствами девочка. И в тот момент, надеясь минимизировать проблемы с ней, я снова пошёл на хитрость. Я пообещал ей, что найду способ отправить её домой.       Ответственность и хитрость – две стези, что слились во мне, заставляя ежедневно ходить по лезвию ножа чужих ожиданий. Я никогда не врал, и в ту секунду не лгал и ей. Я искал пути решения её проблемы, до конца не осознавая, что мне требуется отыскать. Её случай не был нигде описан, не было даже близко похожих ситуаций, не считая сумасшедших пьяниц, бредивших после бурного вечера.       Но она не бредила. Не считая её временами скверного характера, она была полностью адекватной и отдавала себе отчёт в своих действиях. Может, она и были источником проблем, тем не менее, она нравилась мне. Она была приятна в общении, интересна и нетипична. В какой-то момент я стал воспринимать её не как проблему, а как друга, помочь которому казалось необходимым. И это моё решение считать близким мне человеком породило множество проблем, для меня в первую очередь. Потому что её просьба не была заказом, уговором или чем-то, из чего можно извлечь выгоду.       Хитрить друзьям сложнее, потому что такое поведение гнусно. Потому что, называя человека своим другом, ты берёшь за него дополнительную ответственность, вкладывая в этого человека не только помощь, но и кусочек души. Я видел, как ей сложно справляться с собственной беспомощностью, в которую её загнала сама ситуация. И, пролистывая очередные книги, документы или незарегистрированные записи, понимал, что ничего не нахожу. Не было ни единой зацепки, ни единой ниточки, что потянула бы за собой клубок понятных действий и чётких логических решений. И это осознание рвало изнутри, показывая мою беспомощность и бесполезность в её ситуации.       А она ожидала и не требовала ничего взамен. Чувствуя во мне поддержку и не находя подвоха в моих действиях, открывалась всё больше, шутила и старалась жить. Не подгоняла, искренне веря в мою всесильность. И мне было необходимо сказать, что я на верном пути к тупику, в котором не будет найдено возможности вернуть её домой, но язык не поворачивался. И я продолжал искать, ощущая, что скоро буду погребён под бесполезными бумагами.       Каждая страница очередного документа становилась пропитанной моим недовольством и некой жалостью к фигуре, что сидела у Чонгана заложницей моих решений, словно птица в клетке, не осознавая всю плачевность ситуации.       Только Кадзу знал, как проходят мои поиски, желая ей только лучшего. Я видел, как он неровно дышит к ней, высматривая её, беспокоясь за её сохранность. И в такие моменты сильнее давило его молчаливое осуждение, не давая выдохнуть ни на минуту.       -Нашёл?       Я закрывал очередную книгу, откладывая её к таким же бесполезным на тот момент сборникам информации, что не могли помочь и не давали даже малейших ответов, лишь тратя драгоценное время.       -Я ищу.       -А если не найдёшь?       Я устало провёл рукой по лицу, не стараясь удерживать перед другом маску непоколебимости:       -Придётся сказать, как есть.       Но сказать, как есть, становилось с каждым днём сложнее. Её терпение иссякало, но что-то поделать с этим не казалось возможным. Я оказался в ловушке собственной хитрости перед человеком, за которого взял ответственность. И с одной стороны, что я мог поделать, если решения просто не было? Но с другой стороны я мог представить её реакцию. Я мог представить, как её неконтролируемая истерика причинит боль не только ей самой, но и всем, кто её окружал. Кадзу, я, Чонган, Мэй – все те, кто прикипели к ней и её выходкам были бы вынуждены мириться с её болью.       Кадзу, который словно стал зависимым от неё, что вечно старался контролировать её эмоции, в попытках не дать им переполнить края незримой чаши терпения. Я не видел его таким, каким он становился рядом с ней, и когда она его не отвергала. Он выглядел таким счастливым рядом с ней, незаметно любуясь ею боковым зрением. Она не стала для него смыслом жизни, но определённо стала важным элементом в его сознании.       Чонган, который, по сути, и спас её. При мне он отмечал факт, что Кира прекрасная молодая девушка, а её поведение не более чем побочная реакция на смену обстановки. Он заботился о ней, как отец заботится о несмышлёном ребёнке, только учащемся делать первые шаги. Ведь никто не ругает ребёнка, что он, падая, может начать плакать.       Мэй, которая временами незаметно брала с неё пример. И мне так не хотелось, чтобы прекрасная, как искусство Мэй, страдала, видя боль подруги из-за моих слов. Мне хотелось уберечь её от душевных метаний, связанных с Кирой, если я не могу защитить её от всего прочего. Мэй была яркой сияющей звездой на тёмном небосводе, от которой невозможно было отвести глаз. И я боялся, что моя путеводная звезда потухнет, стоит окунуть её с головой в новые горести, что не должны её касаться.       И, проанализировав множество раз ситуацию, я пошёл на сделку с собственной совестью. Я решил, что могу промолчать, просто не посвящая Киру в ситуацию, где она была ключевым звеном. Словно для неё жить в неведении пошло бы на пользу, просто оттягивая день, когда она всё узнает. Да и узнала бы она, не скажи я ей? Она не знает, какое количество документов я перерыл, так с чего бы ей знать, что им пришёл конец?       Подарив надежду Кире, я понимал, что не смогу отобрать этот подарок. Я желал оправдать себя в собственных глазах, считая, что так будет лучше для всех. Для клана, за который я несу ответственность. Для людей, которые мне были дороги. Но я не учёл лишь факта, что Кира стала мне дорога не меньше, чем другие. Но мне хотелось верить, что я смогу оттянуть момент признания неприятного для неё факта, но знать бы, до какого именно момента. Молчать вечно я не смогу, так где же будет та грань, после которой признаться всё же придётся?       Когда я заговорил об этом с Кадзу, то он ощетинился, став сразу агрессивно настроенным. Он не мог принять факта, что я готов пойти на ложь, чтобы не разбивать сердце Киры окончательно.       -Это подло с твоей стороны, важный. В подвешенном состоянии держать её собираешься? И сколько, интересно? Пока она от ожидания с ума не сойдёт?       Я хмыкнул:       -У тебя есть другое решение проблемы? Может, если есть, то, будь добр, подскажи.       Кадзу дёрнулся, недовольно проговорив:       -Искать. Искать, сколько потребуется. Может, где-то есть тайные переписки, в которых будет найдено упоминание чего-то похожего. Может, секретные библиотеки. Если понадобится, то я сам найду и переписки, и библиотеки. Скажи только, где искать.       Я сжал руку в кулак, ощущая под подушечками пальцев бинты:       -Если бы я знал, Кадзу. Если бы знал, что искать. Но в этом нет смысла. Чем больше я ищу, тем больше осознаю, какая провальная это затея.       Кадзу немного помолчал, он выглядел напряжённым, но на выдохе произнес, стараясь успокоиться:       -Вообще ничего?       -Совершенно. Я ничего не смог найти, сколько бы ни искал.       -Когда собираешься сказать? – Кадзу хмыкнул, вопрошая, - Ты же собираешься?       -Ты сам можешь предположить её реакцию. Или ты снова готов к её истерике? В такой ситуации нужна ли её вспыльчивость?       Кадзу резко бросил:       -Она имеет право знать.       Мой друг был прав во всём, что говорил. Она имела право знать, но он не до конца понимал ситуацию, в которой мы оказались. Я подарил ей надежду, значит, и отобрать эту самую надежду пришлось бы мне, заглядывать после в её печальные глаза со слезами пришлось бы мне. Вся её реакция свалилась бы на меня, и кто знает, что она могла выкинуть? Именно так я себя и оправдывал.       -Она держится только из-за надежды вернуться домой. Отбери у неё сейчас надежду, что с ней станет?       -Ты готов пойти на сделку с совестью, честный? – с усмешкой произнёс Кадзу.       Сделка с совестью – так он назвал мой поступок. В его жизни чувства Киры и её состояние играли не последнюю роль. Значит и всё, что даже косвенно могло повлиять на её состояние, не давало ему покоя. Даже после того, как она поступала с ним, ставя барьеры к нормальному общению.       -В случае Киры сделки с совестью необходимы, ты это и сам понимаешь.       Кадзу многозначительно поднял взгляд, отчего я сначала не до конца понял его реакцию. Но в этот момент в дверях появилась встревоженная Мэй, а рядом с ней Кира. И выражение её лица я запомню надолго. Это было лицо, полное разочарования.       Она прошла мимо меня, как проходят мимо пустого места, сразу погрузившись в себя. Я ожидал любой реакции, но не был готов к её хладнокровному спокойствию. Я бросил взгляд на Кадзу и понял всё. Он заметил, что к дому кто-то подошёл. Он смог предположить, кто именно стоял за дверью, но ничего мне не сказал. Он вынудил меня рассказать о ситуации против воли, чтобы не держать Киру в неведении.       Нужно было как-то оправдаться, при этом, не теряя лицо главы клана. Кадзу не мог терпеть лжи, если это не было необходимо, но я не считал, что лгу. Недоговаривать – не значит лгать.       -Если тебя интересует, слышала ли я, то да, слышала, спасибо, что сказал честно, а, главное, мне в глаза, - она даже не дала мне возможности что-то сказать, выставив руку вперёд, словно затыкая меня, - мы здесь сейчас, чтобы говорить о Мэй и об её заказе. Так что считай, что меня сегодня нет, моих проблем нет, и твоего вранья тоже. Договорились?       Кадзу сел напротив неё, но она не подавала никаких признаков заинтересованности в том, что могло происходить далее. Было заметно, как невидимый кокон, состоящий из боли и осознания, поглотил её с головой, отрезая от внешнего мира. И это то, чего я боялся больше, чем истерики. Я боялся, что она потухнет, станет лишь ходячим трупом, отключив эмоции, забыв, что такое жизнь.       Но её проблема отошла на второй план, ведь стало необходимым готовить Мэй к заданию как можно скорее. У меня не было даже секунды, чтобы дойти до неё и поговорить, рассказать, как всё есть на самом деле. И только появилась минута без дел, как проблемы полились новым, свежим потоком. Предательство Азуми, охрана клана, бойня за сохранность своих людей. Меня лишь напрягало её невозмутимое спокойствие, но делать с собой она ничего не собиралась. Мне казалось, что время поговорить с ней ещё будет, нужно только решить проблемы, не требующие отлагательства.       И, узнав, что она упала, без сознания на руках у Кадзу, это всколыхнуло во мне всю гамму чувств. Я ощущал себя виноватым, словно то, что она полезла в драку сама, было моей виной. Винил себя, что не сказал ей всё, как есть, а старался обставить неприятную ситуацию удобнее для других, но не для неё.       В доме у Чонгана стояли мы вдвоём с Кадзу, смотря на лежащую на кровати Киру. Она была бледна, как в первый раз, когда попала в наш клан, лишь с тем различием, что тогда она ничего не понимала. Чонган, выходя, сразу сказал, что с ней всё в порядке. Но последствия шока, усталость и кровотечение не сыграли ей на руку, из-за чего она и выпала из реальности.       Белый нагадзюбан почти сливался с её бледной кожей и бинтами, что опутывали ногу и ладони. В голове промелькнула мысль о том, что белый цвет считается цветом чистоты, невинности. И сейчас, глядя на спокойное лицо без эмоций, она словно олицетворяла собой невинность. Будто, стоило ей лишь открыть веки, как в глазах будет читаться выражение не немого укора, а кротости. Я ощущал рядом равномерное дыхание Кадзу, который не сводил глаз с плавно поднимающейся и опускающейся при дыхании груди, словно боялся, что это дыхание прекратится.       -Она хотела убить себя, - Кадзу даже не поднял взгляда, просто озвучивая факт.       Я на секунду вздрогнул, не понимая, как она пришла к этому решению, что каждому даётся с трудом. Действительно ли она могла прекратить свою жизнь, не желая находиться там, где нет её привычного мира? Сейчас она была лишь фигурой, лежащей на постели без сознания, но внутри неё всё это время была буря, поглотившая её с головой.       Я откашлялся и спросил:       -Почему?       Это был неуместный вопрос, я и сам это прекрасно понимал, но это было первое, что пришло на ум для заполнения повисшей тишины. Кадзу хмыкнул:       -А сам как думаешь?       Волосы Киры хаотично разметались по подушке. На душе стало паршиво, словно она собиралась убить себя моими руками, будто это я довёл её до точки невозврата. Но была ли это не правда, если найти ничего не смог именно я?       -Когда?       -Говорила, что весной.       Мы молчали, каждый думая о своём. Я всегда знал, что быть главой клана сложно, для некоторых почти нереально, но столкнулся настолько близко с этим осознанием только сейчас. Защита клана была для меня на первом месте, как и люди, что жили в клане, безоговорочно мне доверяя. Но, раз Кира не вернётся в свой мир, можно ли считать, что она автоматически становится жительницей клана? Значит ли это, что теперь она поселится здесь действительно навсегда, никогда не вернувшись домой?       Она сказала, что человек звучит гордо. Человек, что несёт на себе ответственность ежедневно, тоже должен звучать гордо. Но почему же тогда, стараясь принять правильное решение и минимизировать боль для других, ответственность стала давить, зажимая в угол, если раньше она являла собой не большее, чем твёрдую опору под ногами?       Как оказалось, хитрить и недоговаривать может каждый, это не является особым умением или даром, недоступным любому человеку. И мои решения не звучат гордо, если приносят боль людям, ставшими в один миг близкими, не чужими для меня. Это лишь значит, что непоколебимый глава клана совершил прокол, которого не должно было быть ни в одном из расчётов и планов.       Кадзу тихо проговорил:       -Если ты думаешь, что я виню тебя, то ты ошибаешься.       -Я знаю. Знаю, что не винишь.       Он был прав. Кадзу не винил меня, как, вероятно, не винила меня и Кира. Но теперь себя винил я, не потому, что не смог найти пути отправить её домой, совершенно точно нет. Я винил себя лишь потому, что подумал, будто имею право решить всё заранее за других. Словно статус главы позволяет мне пренебрегать чужими ожиданиями. И это, действительно, только моя вина.