1.
3 июля 2021 г., 13:48
— At least you were not conscious for most of your imprisonment. — That time wasn’t exactly a picnic. — For what it’s worth I’m sorry. It was never personal. You were simply a means to a necessary end.
Гельмут уже много часов подряд гипнотизирует черно-белую стену камеры. Неподвижный взгляд упирается точно в линию схождения двух базовых цветов. «Они сошлись, как лед и пламень», — от чего-то вспоминает Гельмут. Он говорит и по-русски тоже, пусть не слишком хорошо, а в числе его книг, среди тех, что примостились возле радиоприемника, который ему можно слушать ровно тридцать минут раз в сутки, «Картины природы с научными объяснениями» Гумбольдта мирно соседствуют с томиком Пушкина. Джеймс говорит по-русски значительно лучше, — думает он. Но вот Пушкина он вряд ли читал. Его речь и на английском-то — исключительно функциональная. Ему не хватает общего духовного развития, эстетического воспитания. Видимо, поначалу не было времени и желания, а потом… потом его желания уже не имели ни для кого значения, а его временем распоряжались другие. «…Желание…» Слова постылого кода — ржавчиной на языке. Да и в целом день выдался какой-то безблагодатный. Словно тот самый «грузовой вагон» проехался по самому Гельмуту. Но это нестрашно. Уже ничего не страшно. Он продолжает вглядываться в стену. Стена продолжает успешно его игнорировать. *** Если бы Гельмуту сказали, что его мучает совесть — он бы рассмеялся недоноскам в лицо. Со своей совестью он всегда был в ладах. Даже когда приходилось воевать, убивать и наказывать — он знал, почему на это шел. И когда возглавлял «ЭХО Скорпион», секретный элитный карательный отряд родной Соковии, он понимал, за что и ради чего, а главное — ради кого проливает кровь, свою ли, или чужую. И несмотря на то, что крови было немало, его руки оставались чистыми. После, поклявшись отомстить, он, по крайней мере поначалу, был почти готов вершить свое собственное правосудие любой ценой — но этого, к счастью, не понадобилось. Его враги сами проложили меж собой, да и вокруг себя такие траншеи лжи, недомолвок и неверия, что ему оставалось лишь подтолкнуть их к краю. Остальное они сделали сами, не дав ему замараться об них. Заодно он завершил программу «Зимний Солдат», и искренне этим достижением гордился. Жаль, что во имя этой цели пришлось провести достаточно… неприятных, скажем так, встреч с Джеймсом. Но оно того стоило. Он изучал Джеймса, как изучал бы опасного инопланетянина, не позволяя себе ни на миг видеть в нем человека. Искал его болевые точки и слабые стороны, вытаскивал на свет божий самые темные страхи, препарировал как под микроскопом разум и душу, истязал тело. И наконец понял основное. Как атаковать, куда бить, чтобы наверняка расправиться со всеми целями одним верным ударом. И целого отряда потенциальных зимних солдат не стало — а заодно не стало и Мстителей, этих самовлюбленных недобогов-сверхлюдей, погрязших в бесконечной гордыне, считающих себя выше всего остального человечества. Стоило ли это страданий Джеймса? Безусловно. И, как он и сказал Джеймсу, в этом не было ничего личного. Когда ему — нет, им, вместе с тем же Джеймсом — удалось ликвидировать новую угрозу в виде глупой маленькой смертельно опасной Карли Моргентау и ее команды обреченных, Гельмут в очередной раз убедился, что не ошибался. Он все делал правильно. Суперсолдатам не место на земле. Ни сейчас, ни в будущем миру не нужны люди с такими сверхспособностями. Нет, нет и нет. И с этой задачей он тоже справился. Так что ему не в чем себя упрекнуть. Разве не так?.. Гельмут перебирает в голове картины пыток, допросов, разговоров — и новых пыток. Он помнит каждый миг. Каждый крик. Но он знает, и тогда знал, что цена его затеи высока — и не щадил ни людей «Гидры», ни Джеймса, ни своей собственной изувеченной души, ломающейся, деформирующейся с каждым последующим неизбежным шагом прочь от былой духовной непогрешимости и чистоты. Не жалеет он и сейчас — ни о чем. Он уверен в каждом своем поступке. В каждом?.. Почти, — честно отвечает он себе. Почти в каждом. Но в том, что было в самолете… Нет, в правильности этого поступка он не уверен. Он предсказывал, что, если кто-то из них не отнесется серьезно к чертовой вылазке в Мадрипуре, им всем грозит гибель. Так и вышло. Их всех не убили чудом, а на чудеса при разработке стратегии Гельмут Земо никогда не рассчитывал, и его отряд был лучшим из лучших далеко не случайно. Он не мог предугадать, что Сэму Уилсону не пришла в голову, прах его побери, такая банальная вещь, как выключение и блокировка телефона. Да его при обычном обыске могли заставить показать экран, или что-то вроде того! Это же основа основ! Безграмотный недоносок, сорвавший ключевую операцию по собственной дурости, тугодумству и самовлюбленной глухоте к предупреждениям профессионала! Гельмут медленно выдыхает, выравнивая, разглаживая эмоциональный фон, как разгладил бы досадную складку на безупречной сорочке. Он прекрасно понимает, что Сэм Уилсон никакой не скудоум. Просто в отличие от него, Гельмута, да и от Джеймса тоже, привык действовать в поле закона или хотя бы чести. У Гельмута, вынужденного годами использовать в качестве мерила происходящего только собственную совесть и персональные моральные ориентиры, не было такой шикарной привилегии, поэтому он был готов. И по этой же причине Джеймс позволил Гельмуту сломать себя тогда, в самолете, по пути в Мадрипур. И продолжить ломать в самом Мадрипуре, предлагая его Селби в подарок, как жалкого пса на цепи. Джеймс сам, добровольно, осознанно отдал Гельмуту, врагу, ненавистному куратору, контроль над собой, разрешил воплотить в реальность его худшие кошмары. Потому что понимал, как и барон Земо, что на кону и за что придется расплачиваться. Было ли так необходимо ломать его? Гельмут вновь и вновь прокручивает в голове этот вопрос, стремясь найти подтверждение своей правоте. Да, пусть игра сорвалась — но они оба честно сделали все, чтобы этот раунд в партии был проведен идеально. И он, Гельмут, и Джеймс подошли к вопросу с полной самоотдачей, и в итоге, несмотря на ошибку Сокола, все получилось. А значит — ему не в чем себя упрекнуть. Да и восстановился Джеймс быстро. И после держался как ни в чем не бывало. До момента, пока не направил ствол ему в лицо. Гельмут вспоминает чуть прищуренные ясные глаза — холодные глаза Солдата. Он был уверен, что Джеймс выстрелит. К его чести, этого Гельмут совершенно не боялся. Он уверен — лицо не подвело, и ничем, кроме спокойной понимающей улыбки, он не отреагировал. Но когда Джеймс по одной уронил на землю пули, продемонстрировав пустую обойму — Гельмут почувствовал странную, необъяснимую гордость за него. За своего подопечного. Он, куратор, в нем не ошибался. Следовательно, и в самолете он лишь делал то, что было необходимо. Это было нормальное желание безукоризненно провести сложную и опасную операцию. И ничего личного. Да?..
