It was never personal

      После взрыва тех недоносков-суперсолдат Джеймс приходит к нему в «Рафт».       — Это твоих рук дело?       Гельмуту нравится на него смотреть. Серьезный, спокойный. Совсем не такой, каким был Солдат с ним, своим куратором. Интересно, думает он, если бы не было всех этих сверхспособностей, сывороток и прочего, ставшего меж ними стеной, баррикадой, по разные стороны которой они сражались — они могли бы подружиться? Впрочем, возражает он сам себе с усмешкой, нет, не могли бы. Без сыворотки Джеймс бы умер в сороковых, когда Гельмута еще и в проекте не было. На самом деле так было бы лучше для всех, включая самого Джеймса. Гельмут уверен — Джеймс считает точно так же.       — Земо, ответь, чего ты добиваешься? Ты действительно собрался уничтожить всех суперсолдат?       Есть что-то трогательное в том, что я его зову по имени, а он меня — по фамилии, — думает Гельмут. Пусть так и остается.       — Ведь есть еще как минимум двое, — тихо добавляет Барнс. — Ты и нас планируешь ликвидировать? Думаешь, Исайя недостаточно страдал? Я сделал все, чтобы его не раскрыли, но теперь, когда он получил заслуженное признание, думаешь, это справедливо — убить его?       — Это так… по-твоему, Джеймс, что про себя ты не думаешь, — улыбается Гельмут. — Я же уже сказал — у меня нет с тобой незакрытых счетов. Ни единого.       — Я не о том спросил.       — Ты спросил про двоих, Джеймс. И нет, успокою тебя — Исайю Брэдли я тоже не планирую трогать. Над ним твое правительство измывалось тридцать лет — и все равно не смогло воссоздать сыворотку. Поверь, хуже, чем они, я уже не сделаю. К мистеру Брэдли я испытываю исключительно сочувствие. К тому же я понял то, чего не поняли тупоголовые эскулапы, напрасно мучившие Исайю.       — О чем ты?       — О том же, что знал Авраам Эрскин. Что говорил с самого начала, просто его не слушали. Даже я не сразу услышал, и сожалею об этом. Но я хотя бы, пока твое правительство ставило бесчеловечные опыты над мистером Брэдли, прививая ему все мыслимые вирусы и как только не уродуя, понял нечто несоизмеримо более важное, занимаясь тобой.       — Пытая меня. Не пытайся выставить все так, словно ты мне пикник устроил. Ты тоже мучил меня.       — Но ты цел и невредим, Джеймс. Я причинял тебе боль, это правда, но не вредил и не калечил необратимо. А что с Исайей — ты видел сам.       Барнс с видимым усилием заставляет себя успокоиться, гасит гнев в глубине глаз. Гельмут безотчетно им любуется, высоко оценив подобную выдержку и внутреннюю силу.       — Так что с сывороткой?       — А дело не в сыворотке, Джеймс.       — Что?..       — Не в сыворотке. В твоей крови течет практически та же сыворотка, которую использовал Красный Череп. Тебя она сделала суперсолдатом, а его — супервыродком. То же самое можно сказать и про Исайю. Его сыворотка сделала сверхчеловеком, а прочих участников принудительного эксперимента — убила. По все той же причине. Дело не в сыворотке — точнее, далеко не только в ней. Дело в первую очередь в носителе. И это не красивые слова, а факт. Поэтому тебя или Исайю нет смысла трогать. А вот людей Моргентау надо было уничтожить. Ответ всегда в человеке, Джеймс.       Барнс кивает. Гельмут знает — ему плевать на умозаключения барона, он ему не верит, лишь хочет убедиться в безопасности мистера Брэдли. Когда Джеймс разворачивается, собираясь уйти, Гельмут мягко роняет ему вслед:       — Три.       — О чем ты?       — Не два. Три суперсолдата. Ты же не думал, что я не знаю про мистера Уокера?       — Ты… Земо, он не такой плохой парень.       — Брось, Джеймс. Тебе не надо переживать за мистера Уокера.       — То есть его ты тоже не планируешь трогать?       — То есть это не твое дело.       — Земо…       — Джеймс. Хватит.       Барнс смотрит на него через стекло так долго, что Гельмут не выдерживает, расплываясь в довольной усмешке. Он здесь, в самой защищенной тюрьме мира, а Джеймс его опасается. Не боится, нет, годы у «Гидры» отучили его бояться, но опасается. Это… приятно. Неожиданно приятно.       — Как-то убедить тебя дать парню шанс бесполезно и пытаться? — сухо уточняет Джеймс, и Гельмут вдруг чувствует, что, возможно, готов поторговаться.       — Ну, скажем, если ты будешь временами заходить в гости и лично меня извещать, что мистер Уокер ведет себя хорошо и остается паинькой…       Видя, как вздрагивает Джеймс, он чуть приподнимает кончики губ, невольно скалясь. Стирает сытый, собственнический оскал. Нет, это не он, не Гельмут. Довольно. Не время и не место для таких проявлений.       — О, Джеймс, простые визиты вежливости. Скажем, раз в месяц. Будем обсуждать свежие новости, погоду. — Гельмут кивает на радиоприемник. — Тебе такие визиты могут быть даже полезнее, чем мне. Кто знает, что случится в мире, и о чем тебе понадобится информация. Которая, возможно, у меня для тебя будет.       Барнс молчит, потом кивает и уходит не прощаясь. Гельмут уверен — теперь ему обеспечена компания. Джеймс Бьюкенен Барнс-младший никогда не нарушает данного слова.