It was never personal

      Гельмут не привык в себе сомневаться, и знает — что бы он ни ощущал, чувства его поступками никогда не руководили. Холодный расчет, голос разума — да, но не веление сердца и уж точно не низменные побуждения.       То, что он делал с Зимним Солдатом, было необходимостью и только. Почему он в этом уверен? Да потому, что пойди он на поводу у своих желаний — Джеймса бы не было в живых. Или как минимум он не был бы таким… целым. Ведь желания, которые он в Гельмуте пробуждал, были воистину чудовищными.       Гельмут ложится на кровать, сменив для разнообразия привычную картинку последних дней и разглядывая потолок. Стена, кажется, победила. Теперь вместо линии терминатора перед ним сплошная белизна. Стерильная, операционная. Как раз то, что ему сейчас нужно.       О да, Джеймс будил в нем неведомую ему самому ранее жестокость — первобытную, неадекватную. Гениальный барон Актон, историк и политик, немец и английский аристократ, а заодно дальний предок барона Земо по материнской линии, озвучил страшную в своей простоте и неотвратимости истину: власть развращает, а абсолютная власть — развращает абсолютно. Его потомок убедился в этом на собственной шкуре — и зубами держал себя за загривок, выгрызая у самого себя свой разум и душу обратно, чтобы не сорваться и не превратиться в то, с чем он всю жизнь боролся. В монстра.       Потому что Джеймс принадлежал ему абсолютно. Не было, не могло быть в мире более полной, более безграничной и безраздельной власти, чем та, которую обретал куратор над Зимним Солдатом. Ни один раб не подчинялся господину так беззаветно. Ни один пес не служил так хозяину. Ни один влюбленный так не отдавался.       Для Солдата куратор становился богом. И, в отличие, например, от пленных в лагерях или тюрьмах, Солдат выполнял приказы, не думая о побеге, не ненавидя, не сопротивляясь внутренне. Он не был бесконечно истощен, не умирал — напротив, был суперсолдатом, машиной смерти. И когда эта машина смерти послушно, беспрекословно выполняла любой — любой! — приказ, такая власть опьяняла. После первого занятия с Солдатом Гельмут чувствовал себя так, будто принял какое-то психоактивное вещество. Он презирал наркоманов, алкоголиков и всех, кто травили мозги и туманили разум, отказываясь от самим господом и природой данного превосходства над неразумными животными. И в тот раз, испытав на себе это особенное ощущение, поклялся, что больше не позволит ему взять верх над собой — человеком. Венцом природы. Что не пойдет на поводу у инстинкта. С тех пор он всегда жестко следил за своими реакциями. Подмечал, отсекал и не позволял им не то, что управлять собой — даже минимально отвлекать от цели. Но помнить эти реакции, эти мысли и желания он помнил. И, понимая их разрушительную силу, сублимировал и перерабатывал самым простым и доступным способом.       Чувствуя, что его вновь затягивает водоворот воспоминаний, лишая ясности мышления, Гельмут усмехается. Он догадывается, что в крошечной ванной комнате его «покоев» в «Рафте» скорее всего есть камера. И не одна. Но это его мало смущает. Он никогда не стеснялся своего тела, своего естества и проявлений своей сексуальности. Стесняться могут те, кто будет на него смотреть. Но до них Гельмуту нет никакого дела.       В ванной он медленно, готовя себя, разоблачается. Ткань тюремной робы — вполне приличной, к слову — скользит по теплеющей, наливающейся жаром коже. Мыслями он уже не здесь. Струи теплой воды окутывают уютом. Принимать душ он любил всегда, с самого детства, еще задолго до проснувшихся сексуальных потребностей. Сейчас мерный звук падающих капель помогает отключиться от всего лишнего, погрузиться в омуты памяти. Руки скользят по крепкому телу — по плечам, предплечьям, запястьям.       …Как Джеймс кричал там, в самолете! Словно и правда снова был Солдатом, безответной игрушкой, безвольной марионеткой в его руках — руках куратора. Хозяина. Бога. Как выл от ужаса и боли, когда чувствительную плоть раздвигал холодный металл! Как ждал нескончаемой пытки — и все же не посмел ослушаться Гельмута!..       Гельмут делает резкое движение, сжимая кулак, будто вновь проталкивая шокер внутрь — в беззащитное нутро. Выдыхает, прижимает ладонью низ живота. Еще нет, еще рано касаться себя там. Ему еще есть о чем подумать, что вспомнить. Он никогда не спешит: чтобы сбросить кокон грязных, искушающе сладких мыслей, нужно дать им всем пойти сквозь себя. И смыть с потоком воды и спермы. До следующего раза это поможет оставаться холодным стоиком и логиком. А пока…       …Джеймс вызывал в нем удушливо-темное, больное, выжигающее, выжирающее все на своем пути возбуждение. Гельмут даже не представлял, что такое существует. Он в принципе был однолюбом, хотя на него, барона, блестяще образованного красавца из прекрасной семьи с безупречными манерами, бархатным голосом и умными, глубокими глазами, вешались и девушки, и парни. Но он со времен гимназии полюбил Хайке — и больше никого не любил и не хотел. Ему не были интересны победы на любовном фронте, он считал всю эту чувственную чехарду убогой, недостойной настоящего мужчины и в принципе человека разумного. Хайке была его солнцем, светом, центром вселенной. Он холил ее, лелеял, желал, как можно желать богиню — трепетно, с бесконечным ласковым обожанием. В постели она была именно такой, какой он ее себе представлял — богиней. И этим все было сказано. С ней он оказывался в раю, они делили этот рай на двоих, а потом родился плод их любви — сын. Наследник рода. Будущий барон Земо. Карл.       После того, как он увидел мертвое, изуродованное удушьем и страданием, распухшее лицо жены, полускрытое плечом его отца, старого барона Генриха Земо, который до последнего защищал собственным телом невестку и внука… Он думал, что больше никогда не ощутит плотского желания. Эта картина разрушила в нем все до основания, лишила света души. А так как желание он понимал, лишь как продолжение любви, отсутствие физического интереса к женщинам, не говоря уже про мужчин, он воспринял, как естественное следствие его чудовищной потери, и был уверен, что это навсегда. Поэтому, когда при взгляде на покорное, обнаженное, распростертое у его ног тело Солдата, его впервые захлестнула волна раскаленной тьмы, вскипятившая диким животным возбуждением отравленную горем кровь, он испугался. Оставил Джеймса там, на холодном полу, и сбежал. Потому что знал — он может. Может изнасиловать Солдата, может заставить выполнять самые грязные, самые бесчеловечные фантазии — и тот подчинится. Но это было неправильно. Не по-мужски, не по-людски так поступать. И он не стал. Никогда, ни разу он не подверг Солдата пыткам просто так, без цели что-то узнать, лишь от желания причинить боль. Даже когда приказал лечь грудью на стол и развести ягодицы, даже когда вторгся, ворвался в его плоть — он всего лишь проверял реакцию. Подтвердив собственное предположение, он отпустил Джеймса. Даже не эякулировал. Со своим возбуждением он разбирался потом — также в ванной, под струями воды, вспоминая, каким горячим был Джеймс внутри, как дрожал и сорвано скулил, измученный пытками, пока Гельмут его имел — и как послушно продолжал следовать приказам…       Гельмут оглаживает бедра, плотно прижимая ладони к коже. Еще немного… Потерпи, Джеймс, — думает он, словно Джеймс рядом, словно в его руках снова шокер, а Джеймс снова беспомощно дрожит, ожидая новых ударов. Потерпи, я скоро закончу.       Солдат боялся боли. Особенно боялся холода и электричества. Ножей и игл — гораздо меньше. И то, и другое он по приказу Гельмута вгонял в тело сам, когда нужно было — насквозь, не задевая важные органы. Гельмут тогда изучал скорость заживления — в том числе в случае, если металл оставался в теле днями и неделями. Это было мучительно, но, как выяснилось — для Солдата вполне терпимо. От холода же Солдат страдал намного сильнее, как если бы сама заморозка была неким триггером. А от электричества — по-настоящему ломался, ломался сразу, кричал до срыва голоса, до жалобного нечеловеческого воя.       …Он работал с Солдатом только в перчатках. Отстраняясь от происходящего, воспринимая все, как необходимый эксперимент, не более. К тому же перчатки не проводили электричество. Джеймса было так удобно держать за волосы, применяя… воспитательные меры. Жаль, он их остриг…       За это тоже хочется его наказать. Гельмут вспоминает, как заставлял Солдата смотреть ему в глаза, как вцеплялся в его гриву, вынуждая запрокинуть голову, считывая малейшие нюансы его реакций. Кулаки сжимаются, словно перебирая отросшие темные пряди Солдата. Он всегда знал, когда Джеймс закричит.       Гельмут понимал — чтобы удержаться и не начать измываться над Солдатом для собственного удовольствия, а не следуя исключительно цели, нужно выгуливать своих бесов. Нельзя вечно держать такую тьму на поводке, не рискуя потерять контроль. Поэтому он позволял своим фантазиям брать верх, пока удовлетворял себя. И тут уже не мешал внутреннему монстру резвиться вовсю, лишь с некоторым отстраненным удивлением наблюдая со стороны, как низко мог бы пасть, не будь он тем, кем был.       Он ловит губами струи воды и возвращается к этим воспоминаниям — воспоминаниям о жестоких мечтах одуревшего от горя и злобы зверя. Касается наконец члена, сжимает губы, не выпуская наружу ни стона, ни звука. Представляет в деталях, в мельчайших подробностях, как ставит Солдата в унизительную коленно-локтевую, давит ладонью на сведенную судорогой спину, заставляя услужливо выгнуться, раскрыться ему. Он знает это тело до шрама, до родинки, до малейших отметин, и отдельно может назвать каждую, которую оставил на нем сам. Солдат в его воображении чуть слышно скулит, пока куратор его трахает, трахает, трахает. Заставляет отсасывать себе. Меняет член на шокер, заталкивает его в горло, включает и слушает душераздирающие хрипы, звучащие для него восхитительной музыкой, гимном мщения и ада. А совсем рядом, за непробиваемым стеклом, не имея возможности как-то помочь другу, на них смотрит Стив Роджерс.       Ну что, — мысленно спрашивает Гельмут воображаемого Роджерса, — нравится? Чувствуешь, каково это — находиться так близко, и не быть в состоянии помочь? Вот и я чувствовал то же самое. Давай, жри, давись этой беспомощностью, выпей эту чашу — всю, до дна, как заставил пить меня! Видишь? Смотри, как я могу! Он отдает приказ, который никогда бы не отдал, и воображаемый Джеймс делает то, чего тоже на самом деле никогда не делал — трахает себя шокером у его ног, одновременно отсасывая ему, отстраняется, включает шокер, задыхаясь от криков, пережидает удар тока — и снова послушно возвращается к его члену, пока искусственная рука продолжает вбивать бездушный металл в изодранную, вывернутую дырку. Роджерс колотится глупым бессмысленным мотыльком в стекло, разбивает в кровь кулаки, бросает бесполезный щит, рыдает, умоляя его остановиться. Гельмут смотрит в его глаза — глаза с червоточиной, с болотной грязной зеленью, кончая его другу в рот, и вновь вгоняет шокер до упора Джеймсу в глотку. И больше не выключает. И пока тот хрипит, умирая, настоящий Гельмут наконец испытывает настоящий оргазм в этой чертовски настоящей и материальной действительности, с превосходством, с насмешкой, с удовлетворением глядя сквозь белые стены казенной ванной в лицо воображаемому Стиву — так легко ускользнувшему от него сквозь пространство и время врагу.       Вода смывает сперму и пот с разгоряченного тела, унося в сток мысли, которые никогда не становились и точно не станут реальностью. Зверь успокаивается. Человек берет белое полотенце, с педантичной аккуратностью промокает кожу. Лицо, искаженное еще недавно до неузнаваемости злобной, фанатичной, мстительной радостью палача, расслабляется, глаза приобретают привычное, мягкое насмешливое выражение. Гельмут мысленно запирает своего зверя до следующего эксцесса.       Он знает — на него накатывает не чаще раза в месяц-два. В аккурат перед очередным визитом Джеймса. Тот будет со дня на день. Ничего особенного, Джеймс просто держит слово, данное Гельмуту, в обмен на встречное обещание, а Гельмут устал от одиночества и ждет интересного собеседника. Это никогда не было и не будет чем-то личным.       Правда?..