кричи

      Малфой определённо спятивший. Его лицо – безумное слияние чёрных вздувшихся синяков и бордовых, сочащихся кровью царапин. С кем бы он не подрался, тот определённо не был джентльменом. Его руки поверх старых ран покрылись жёлтой от гноя коркой. Я не думала, что моё согласие на излечение будет настолько развязывающем руки. Мне почти жаль его. Почти, потому что я не уверена, что могу испытывать какие-то чувства кроме вины и печали. Вечером я прихожу в кабинет Снейпа, хотя никаких грустных вещей не случилось. Все улыбались, шутили и казалось, что никакой войны не было, мы просто стали взрослее, а от того чуть менее резкими и весёлыми. Только пустые кресла напоминают о погибших. Но я не знаю, сбегаю я от них или к Малфою. Он уже на месте. Вытягивает у меня из рук свою бутылку. Замечаю, что он тщательно избегает прикосновений, но кто я такая, чтобы спрашивать. Выглядит также хреново, как утром. Правый глаз прищурен, сомневаюсь, что он хоть что-то им видит. Без слов достаю палочку, дожидаюсь, пока он оторвётся от бутылки, не спрашивая, применяю исцеляющее заклинание к его лицу. – Я не давал разрешения! – Не думаю, что он искренне возмущён. Скорее, напрягается из-за того, что я делаю что-то с ним, не спросив. – Мне не нравится видеть избитых людей, – это правда. Я видела слишком много крови, меня тошнит от вида красного цвета. Он… агрессивный и злой. Я не хочу испытывать ничего из этого. Даже перестала носить галстук факультета. – А мне нравится избивать людей. Это такой кайф, Грейнджер, я почти расслабился, – не думаю, что когда-либо слышала от Малфоя такое длинное предложение, не направленное на моё оскорбление. – Нет других способов, кроме насилия? – я не жду от него честности, мне не очень интересно, как другие справляются с травмами, ведь свой путь я выбрала осознанно. – Я не знаю. Просто ахуенно рад начистить морду кому-то, кто этого заслуживает. Только жаль, что не могу сделать это с другими. – Маггловские методы… Кто бы мог подумать, – когда-то я считала обзывательство «грязнокровка» одной из худших проблем в жизни. Теперь спарринги языками кажутся милой детской забавой. Куда хуже, когда чужой рот произносит непростительное. Куда хуже. – Есть в этом что-то первобытное, факт. Только вот я не хотел убить Тео, и магии меня лишили. Я забыл, как произносить что-то кроме Авады, Круциатуса или Сектумсемпры. Не стал бы, как Поттер, бороться Экспеллиармусом – слишком мелко для слизеринцев. – А бить морды не мелко? – Это ритуал, Грейнджер. Избавление от ненависти. Приятнее чьё-то лицо, чем стену. – Ну да, стена не может ответить, – я начинаю злиться из-за его упёртости. – В том, чтобы получать, есть своя прелесть. Когда ты можешь защищаться, – последнюю фразу он произносит совсем тихо, и я понимаю, что прикосновения – и правда больная тема. – Он не простит тебя, верно? – Я не знаю, зачем мне ответы относительно искупления от Пожирателя. Я просто не могу спросить об этом ни у кого другого. Как представлю лицо Рона после моего вопроса: «Не винишь ли ты себя за то, что жив, когда твой брат мёртв?», и мне хочется зашить себе рот, чтобы ни за что на свете никогда не ляпнуть ничего подобного. Малфоя не страшно ранить. Он уже такой покалеченный, что вряд ли для него что-то значат мои слова. – Мне не надо его прощения, Грейнджер. Мы выживали. Если тебе хочется знать, сожалею ли я о том, что сижу сейчас с тобой, а не гнию где-то в земле, не достойный даже захоронения в фамильном склепе, то нет. Нет, блять, Грейнджер. Я столько заплатил за эту жизнь, что всего наследства не хватит. Только я могу ей распоряжаться. Только я, – он сжимает кулаки, я правда ощущаю его боль, мне хочется помочь, но я не знаю, как. Дотрагиваюсь до его руки, потому что поглаживания и объятия – единственное, что у меня осталось. Со словами не очень получается, да и нечего мне сказать. Он отталкивает мою руки с такой силой, что я кричу и валюсь на пол всем телом. Не столько больно, сколько обидно. «Прикосновения» – всплывает в голове. Вот я идиотка, ну сама же пришла к выводу, что они ему не нравятся. Натыкаюсь на его взгляд и покрываюсь мурашками. Это же Малфой. У него не должно быть таких глаз. Испуганных. Ещё злых, бешеных, но и испуганных тоже. – Что же с тобой случилось? – Я произношу это вслух случайно, но мне хочется знать ответ. Хочется знать, что другая сторона такая же сломанная. Хочется верить, что есть люди, которые также не могут вернуться в строй, как и я. Может быть совместными усилиями получится найти выход? Главное, чтобы не в окно. * Прикосновение Грейнджер иное. Не злое, не полное ненависти, даже не насмешливое. Не нежное. О, блять, как я ненавидел нежные прикосновения госпожи Лейстер. Она любила ко мне прикасаться. И заставляла называть госпожой. Она насылала Круциатус совместно с Сектумсемпрой и слушала, как я кричу. А потом – Петрификус Тоталус, и её прикосновения, наносящие мазь на длинные, жуткие раны. «Какой уродливый мальчик. Ну ничего, ты мне и таким нравишься. Личико замечательное, породистое, разве же это беда, когда всё остальное не очень? Дай-ка я тебя поцелую», – её кожа была ужасно морщинистой. Она раздевалась, под Империусом заставляла восхищаться собой. Каким бы сильным окклюментом я не был, когда в твой мозг долбятся десять часов подряд, рано или поздно сломаешься. И лучше опустить одну заслону, лучше произносить чушь, делать отвратительные, мерзкие вещи, но не сойти с ума. Только бы не сойти с ума. Грейнджер мне сочувствует. Раньше жалость раздражала. Теперь я даже рад. Любой эмоции, носящей хотя бы минимальный положительный оттенок – я рад. Но тело реагирует быстрее, и сперва я чувствую страх и ненависть. Дикую, злую, ещё более разрушающую из-за смеси со страхом. Она вновь смотрит на меня с сочувствием. А я – я щенок, жаждущий одобрения хозяйки, я хочу ещё её прикосновений, и вот этой вот светлой печали за меня. Мерлин, пусть хоть кто-то испытывает что-то за меня, потому что я устал и не справляюсь. Драться с Тео было хорошо. Я не боюсь таких прикосновений, я с яростью отбивал его удары и посылал проклятия, зная, что они не сработают. Он бил и бил, и мы разнесли мою комнату, куда он не пробрался, но зашёл, хлопнув дверью с презрительной усмешкой: «Что, спрятался, крысёныш?». Меня не злят слова, меня злит, что вот он, друг, а теперь злейший враг, и всё из-за этой грёбаной войны, и никого не осталось ни у меня, ни у него, но мы не можем помочь друг другу справиться с печалью, потому что я – убийца его семьи, и он не станет слушать оправдания, а я не смогу их произнести. – Грейнджер, тебе жаль меня? – Ну же, давай, улыбнись мне, помоги почувствовать хоть что-то светлое, ты же золотая девочка, а я – сын тьмы. – Не больше, чем себя. Она стала молчаливой. Раньше, до войны, не затыкалась, а теперь молчит, пялится в пол и улыбается искусственной и от того дикой, сумасшедшей улыбкой. Неужели Поттер и Уизли не замечают, как сломана их принцесса? Слишком заняты облизыванием подвигов друг друга, поглощены пирами и почестями. А Грейнджер сидит со мной в затхлом кабинете и жалеет себя и меня. Странная компания, но жизнь подкидывает и не такой пиздец. – Почему ты молчишь, Грейнджер? – Я постоянно говорю. Просто ты этого не слышишь. У неё ведь тысячи демонов, мой отец и мой Лорд их породили. Она должна ненавидеть меня, должна была запульнуть в меня чем-нибудь, но не делиться водкой и не лечить. – Разве ты меня не ненавидишь? – Для ненависти силы нужны, а я все растеряла на жалость и на вину, – я плохо вижу её лицо, слишком темно, моей палочки, способной разве что на «Люмос» и «Репаро», не хватает для нормального освещения. – Тебе знакомы такие чувства, Малфой? – Это издёвка, но ей правда интересно, а мне нечего скрывать перед этой девчонкой. Смешно представить, будто она способна будет передать наш разговор кому бы то ни было, она едва способна функционировать. – Я только ненавижу. Если ненависть исчезнет, нихрена не останется, и я умру. А я не хочу умереть прежде, чем убью всех остальных. Она пугается. Она, блять, пугается от простых слов о смерти. – Разве недостаточно было убито? Разве надо, чтобы ещё кто-то умирал? Кто? Малфой, мы пережили такой пиздец, ну неужели правда надо жаждать, чтобы смерти стало ещё больше? Как можно? – Она задыхается. Явно давно не говорила так много. Она истощена, и я тоже уже устал. – Иди спать, Грейнджер. Ты выпила слишком много, – вряд ли это действительно много для неё, но я не хочу истерики, а она явно к ней близка. Я не знаю, как успокаивать людей. Никто во мне не нуждался уже очень давно. И Грейнджер не нуждается. Ей есть кому помочь. Она не говорит ни слова. Уходит молча. Я провожаю сгорбленную фигурку в мантии взглядом. Лёжа без сна, пялясь в серый потолок с разводами, думаю о прикосновении её ладони к моей руке. Если бы я закатал рукава мантии, как бы оно ощущалось? * Мы продолжаем нашу странную дружбу с Малфоем. Я решила охарактеризовать это как дружбу, потому что мы разговариваем, выпиваем и в какой-то мере поддерживаем друг друга. Если странные разговоры в пару фраз можно назвать поддержкой. Просто рядом с ним комфортно молчать и плакать. Я не знаю, о чём мы говорим.       О том, как он обижал меня, начиная со второго курса. Он не извиняется. Я не жду извинений. – Я не мог вырасти другим. Не хотел. Я ругаюсь: грязно и зло, выливаю свою боль, обиду и вину, и это помогает, потому что в кровать возвращаюсь обессиленная и не способная на анализ. Я злюсь на Малфоя тоже – и это злость на войну, и мой долг будто бы исполнен, и камешки с сердца – небольшие, размером с детские кулачки, падают в пучину ненависти его глаз, расплавляясь там и облегчая мне ношу. На сердце ещё гора, но начинает казаться, что со временем, она правда рухнет целиком. Только бы меня не придавила. – Люциус заслужил худшую смерть, чем Авада. Они мучали мать, а он попытался сбежать. Трус, – он морщится, будто во рту что-то противное, и мне грустно за него тоже. Я больше не пытаюсь дотронуться до него, просто вздыхаю и шлю к чёрту его ебанутого папашу. – Тебя тоже мучали? – Задаю вопрос раз за разом. Мне кажется, если он выговорится, огонь в его груди хоть немного уменьшится, позволяя дышать размеренно и ровно, не срываясь на удары по стене, которые я могла бы теперь залечивать с закрытыми глазами, не используя палочковую магию. Он молчит. Только вечерами воскресенья приходит такой яростный, что иногда меня накрывает паника. Я вздрагиваю от его ударов о стену, закрываю глаза и уши, горблюсь, ухожу в себя. А он успокаивается, только хрипит тяжело и с надрывом, и тогда наступает мой черёд говорить. – Мои родители так обо мне и не вспомнили. Я виновата перед ними за то, что родилась волшебницей. Я была для них всем, понимаешь, они такие потерянные сейчас, я не могу заставить себя поздороваться. Быть без памяти, наверное, лучше, чем мёртвым, но в этом – вся суть. Я бы хотела забыть, правда хотела бы, но я обязана думать о каждой мелочи, чтобы не сойти с ума. – Гарри, Рон, Джинни, Джордж, Полумна – они потеряли самых близких людей, но они улыбаются, стараются жить. А я не могу. Я аутсайдер, я даже не ступила на беговую дорожку, но уже выдохлась больше всех. Я так виновата перед ними. У меня хреново получается притворяться. Он не успокаивает меня. Собирает камушки и сжигает их, а потом мы пьём за ушедших. – Гори в аду, Люциус. – Пусть новый мир подарит вам только счастье, Тонкс, Люпин, Фред. Нам теперь достаточно одной бутылки на двоих. Я почти спокойна, когда он рядом. Удивительно, но я не чувствую, что предаю мёртвых, когда я с ним. Мы – солдаты по разные стороны баррикад. Мы отстали от своих, брели по пустыне и наткнулись на ручей. Я могла бы убить его. Он мог убить меня. Но мы, измождённые, израненные, объединили усилия, чтобы выжить. Не ради какого-то задания – мы безнадёжно отстали от графиков, но просто чтобы не подохнуть в худший момент жизни. Наверное, в нас слишком много гордыни. Но мы безумно устали от ада земного, чтобы волноваться о том, что ждёт нас позже.