кричи

      Мальчики о чём-то спорят, а я слежу за Малфоем на противоположном конце Большого Зала. Сегодня воскресенье, он, должно быть, жутко напряжён из-за визита к психиатру. Не то чтобы он мне о них рассказывал, но по сжатым зубам, ярости, наполняющей каждую клеточку его тела, и злых словах, направленных, порой, и в мою сторону, понятно, что ничего хорошего на этих встречах не происходит. Он как всегда один, вокруг как всегда вакуум, но сейчас это ощущается так, будто отстранение – его выбор. Малфоя не хочется жалеть, хотя вряд ли кто-то кроме меня когда-то занимался такой ерундой. Он методично намазывает джем на булку. Выглядит так, будто это важнейшее дело в его жизни, и, если захочешь оторвать его от этого занятия, будешь мёртв буквально через секунду. – Что-то хорошее случилось? – Гарри трогает меня за руку, улыбается тепло и заискивающе. – С чего ты взял? – Понимаю, что не так, когда начинаю говорить. Мои губы – они не в том положении, в котором привыкли находится. Они подняты вверх, они растянуты, они улыбаются. – Просто выглядишь хорошо. Верно? – Он смотрит на Рона, ища поддержки в своём утверждении. Они сейчас совсем другие, мои мальчишки. Волосы Гарри взлохмачены, дужки на очках скреплены с помощью пластыря, Рон неправильно застегнул пуговицы на рубашке, двумя пальцами выковыривает из салата оливки, рядом с тарелкой лежит несколько тетрадок, в которые они дружно и суматошно переписывали домашку по Истории Магии. Всё такие же безалаберные, только из их глаз некуда деться тоске. А я всё такая же умница-Гермиона-лучшая ученица, и это всё не от самолюбия и не по привычке, это потому что я должна приносить пользу миру. Я не собираюсь умирать, я собираюсь стать замечательным целителем, самым лучшим из существующих, а для этого надо сдать все экзамены на отлично и учиться как сумасшедшая. Алкоголь – он почти помощник, теперь мне трудно, я прилагаю усилия и от того устаю. Чертовски много усилий. Я выгляжу хорошо. Я улыбаюсь. Как это возможно? Я улыбалась, наблюдая за Малфоем.       Это невозможно. – Спасибо, – почти шепчу, мне неловко от того, что они не знают причины меня вот такой –не пьяной, не разбитой, начавшей исцеляться. Они ненавидят Малфоя и Нотта. Они правы, пожалуй, у них есть причины, это только у меня не получается ненавидеть никого, кроме себя, и я не знаю, кто из нас в выигрыше. Почта появляется слишком поздно сегодня, я уже почти доела свою овсянку с медовым сиропом и бросила как минимум пятнадцать взглядов украдкой в сторону слизеринского стола –Малфой ушёл, оставив недоеденную булку. У меня ничего нет, я отказалась от подписки даже на Еженедельный Пророк, мне ничего не интересно. Не было. Сейчас я может быть чуточку увлечена кое-кем. Капельку. Совсем немножко. Гарри и Рон разворачивают письма почти одновременно, и я улыбаюсь. Второй раз за день искренне и без гнёта обстоятельств. Я не должна быть счастливой, но сейчас петля вокруг моей шеи ослабилась, я дышу полной грудью. Чувство вины – оно во мне, но не давит с такой невероятной силой. Уже нет. – Это ложь, – Гарри скрежещет вилкой по тарелке, я морщусь и смотрю на него. Никаких улыбок. Даже остатка от улыбки нет. Он бледный, кулаки сжаты, смотрит с ненавистью. На меня? Испуганно перевожу взгляд на Рона. Он наоборот покраснел, его ноздри широко раздуваются, и взгляд злой. Опять на меня. – Что такое? – Слова застревают у меня в горле, заговаривает Джинни. Кладёт руку на плечо Гарри, автоматически поглаживает его. Они сроднились, он без неё не справился бы, мне кажется. Они живут вместе в комнате для Старост, предоставленной Джинни. Она рассказывала шёпотом, быстро вытирая с щёк не прекращающиеся слёзы, что он мучается от кошмаров, и без неё даже не может проснуться. Гарри не обращает на неё внимания. Он не сводит с меня глаз. Я хочу спрятаться, я не хочу знать, что было в том письме. Я встаю. Инстинкты требуют бежать отсюда, чтобы не слышать их слов и не видеть их глаз. Неведение. Я хочу его. Мне комфортно ничего не знать, я избавилась от любопытства, я больше не жажду ответов на все вопросы. – Ты и Малфой. Это правда? – Рон не должен говорить вот так, рубя слова. Холодно. Уже вынеся приговор, не выслушивая оправданий. У меня их нет и так, но он должен был оставить мне шанс, хоть одну возможность, пожалуйста! – Правда? – Гарри хватает меня за руку, и от этого прикосновения хочется бежать. Я понимаю Малфоя теперь, мне не хочется чужой кожи рядом с моей. Слов нет. Я открываю рот, но они не хотят выходить наружу. Может быть я просто их не нашла. Я не знаю, что говорить. Мне не предъявлено обвинений, чтобы выдавать оправдания. – Какого хуя, Герми? Ты забыла? А как же Люпин и Тонкс? Как же Дамблдор? А Фред, Гермиона? Ты забыла моего брата? То, как он умер? Ты забыла? Я плачу, я понимаю это только из-за соли на губах, из-за того, что ничего не вижу, мне больно в районе сердца, но это ерунда, это чушь. Моя боль – ничего страшного по сравнению с их болью, только я всё равно хочу рассказать, почему. – Он тоже пострадал, Рон, – и понятно, что начала я не с того, что не смогла, шансов больше нет и никогда не появится. Я – я хуже Пожирателей, потому что сперва была на светлой стороне. – Ты считаешь так, потому что у тебя никто не умер, – это плохо. Очень-очень-очень плохо. Он прав, я не могу ничего сказать, потому что Гарри прав. – Я думал, что тебе необходимо время. Все справляются с горем в одиночестве, и ты оставила меня одного тоже, но это нормально, я справлялся, я думал, что справлялся, но теперь оказывается, вместо того, чтобы быть моей подругой, моей девушкой, моим партнёром, ты с Малфоем. С Малфоем, блять! – Рон кричит так громко, что все взгляды направлены на нас, я их не вижу из-за слёз. Какое счастье. – Успокойтесь, дайте сказать Гермионе тоже! – Джинни пытается, спасибо ей, она правда пытается, но вокруг меня рушится мир. Вырываю руку из крепкой, злой хватки Гарри. Убегаю. Убегаю в единственное место, где меня не будут искать, сворачиваюсь калачиком. Надо пережить совсем немного. Надо подождать Малфоя. Он – он разберётся как-нибудь, он покажет мне, как бить стену, и как дышать. У меня не получается.       * – Драко, как думаете, с чем связан ваш прогресс? Вам помогли наши занятия, не так ли? – Женщина улыбается мне, но я слишком взбешён от самого вида этого блядского кабинета с белыми стенами, потолками и кушетками, чтобы отвлекаться на её лицо. – Нет, – не стоит делать себе хуже, проще было бы соглашаться со всем, но они не могут сделать моё положение ещё плачевнее. Они надеялись сломать меня, что же, в некотором роде это получилось, но не в том, который они ожидали. Я всё ещё могу огрызаться. Могу свернуть её хрупкую, тонкую, длинную шею своими руками. Она слишком расслаблена, сидя перед Пожирателем. Преступно расслаблена. – Вам кажется, что нет никакого прогресса? – Она пытается выглядеть сочувствующей, но я вижу, что ей противно и слегка неловко. Я давно научился замечать малейшие изменения в эмоциях людей. Для выживания и для манипуляций. – Мне кажется, что наши встречи пиздецки бесполезны, – я хочу вывести её из равновесия. Хочу, чтобы она прямым текстом сказала, как я ей омерзителен, как она бы хотела, чтобы я скорее сошёл с ума, чтобы можно было запереть в Мунго, а не притворятся, будто у Пожирателей – только бывших, естественно, – есть шанс на социализацию. – Я вижу, что вы больше не бьёте стены, – улыбается. Эта сука улыбается, как будто моё желание проломить её череп – какая-то шутка. Я бью стены, только теперь Грейнджер каждый раз залечивает мои раны. Я не прошу, она делает это сама, видно, как ей неприятна кровь, но, что, блять, поделать. – Теперь я бью людей. Мягкие ткани, все дела, – наконец-то в её лице виден испуг, она засовывает руку в карман, сжимает палочку покрепче. – А как же ваша новая дружба? – Я не понимаю первые несколько секунд. Почему она выглядит такой довольной, почему такой ядовитой сладостью сочится голос, почему руки вновь расслабленно лежат на белой столешнице. – Мисс Грейнджер. Слышала, вы нашли общий язык. Отбросить свои старые… Хм… Убеждения – это большой шаг для восстановления вашей личности, мистер Малфой. Я перестаю слышать и видеть. В глазах – мутная серая пелена, сквозь которую проглядываются мои руки. Они хотят ударить её. Задушить. Добавить к «грязнокровка» на руке ещё и «предательница». Глупое слово, детское. Мы ведь все тут выживаем. Только зачем она? Почему именно она? Сеанс заканчивается очень быстро. Я молчу. Мозгоправка с ласковой улыбкой задаёт всё новые и новые вопросы, совсем не беспокоясь о том, что я не отвечаю. – Какого хуя, Грейнджер? – Врываюсь в кабинет полный ярости, не могущий сдержать злобный рык. Она сидит на своём любимом месте, пялится в собственные ладони, не реагирует на мои слова. – Какого хуя, я тебя спрашиваю? – В два шага оказываюсь рядом с ней, беру за плечи, поднимаю, несколько раз встряхиваю. Она лёгкая и как будто бы пустая изнутри. Не сопротивляется.       Она не здесь. Поднимает голову, и я вижу её глаза. Полные слёз, растерянные, отчаянные. Во мне не остаётся гнева и ярости. Её глаза – ледяная пустыня, что колет меня вершинами айсбергов. Я чувствую что-то странное. Непривычная, незнакомая, тоскливая эмоция захватывает всё моё существо. Сожаление. – Что случилось, Грейнджер? – Мои руки – они на её плечах, но это ничего. Это не страшно, потому что ненависть ушла, а нежность не появлялась. Я её не вижу. Не вижу. – Они узнали… Узнали о нас. Гарри, Рон, Джинни. Я теперь предательница для них, я теперь не подруга, я… – Она задыхается. Я не понимаю, что происходит, но знаю, что ей нужна помощь. Она сейчас умрёт от нехватки кислорода. Лицо уже красное, глаза закатились, она не стоит на ногах, это я держу её и если отпущу – она упадёт. – Дыши, Грейнджер. Дыши! – Ору ей прямо в лицо, опускаю её на пол, трясу. Мне почти страшно, это какое-то новое, дурное, странное чувство, оно выбивает из головы все мысли, оставшиеся путает, не даёт действовать здраво. – Дыши, Грейнджер, умоляю, дыши! – Оказывается, можно умолять, не ломаясь изнутри, не переступая через каждый вбитый в голову постулат, не от безумной боли. Я не знаю, почему. У меня нет времени думать. – Не можешь дышать? – Ловлю её взгляд, вдруг на секунду приобретший осознанность. У неё красные из-за лопнувших капилляров, не испуганные, смирившиеся глаза умирающего человека. Проблема не в том, что она не может. Она не хочет. Она не видит в этом смысла. – Тогда кричи. Кричи, блять, ты меня поняла? – Она хрипит. Вены на лбу вздулись, губы стали совсем синим, а шея настолько напряжена, что, кажется, вот-вот разорвётся. Я сжимаю её подбородок двумя пальцами, вглядываюсь куда-то в глубину её глаз: – Мне надо, чтобы ты была жива. Понимаешь? – Она не слышит меня, а я не знаю, что делать. Я не успею позвать на помощь, я не могу оставить её тут. – Пожалуйста, Грейнджер. Не позволяй им убить и тебя тоже? Я без тебя совсем один останусь, блять, вообще без никого, а мне надо так много сделать, я должен отомстить и не сойти с ума, а ты помоги мне, ты должна, слышишь? Должна. И Грейнджер кричит.