кричи

Грейнджер кричит пронзительно, громко, а потом задыхается и кашляет. Я не знаю, что делать, мои руки где-то рядом с её телом, и они будто бы ждут момента, подходящего для. – Кто-то рассказал им про нас, – в её «нас» так много того, что я не понимаю, и мне хочется разобраться, но ещё хочется, чтобы она снова повторила это слово. Оно заставляет сердце биться чаще, но не от ярости, от чего-то другого. – Моей мозгоправке тоже, – не то, что я должен говорить, но что ещё? – Я предательница, раз здесь с тобой. Ты плохой человек, ты враг, из-за твоей семьи умерли мои друзья, – она смотрит мне в глаза, и, это глупо, но я чувствую, что её правдивые слова мне лгут. – Я виновата за то, что рядом с тобой чувствую себя хорошо. Я не должна, Господи Боже, я не имею права чувствовать себя хорошо. Я должна скорбеть. Я – когда я скорблю, я искупляю свои грехи, то, что осталась жива и никого не защитила, это ошибка, есть те, кто достоин жизни больше, а я даже не могу её нормально жить. – Грейнджер, – прерываю её бесконечный поток несвязных слов, чтобы не дать задохнуться. – Грейнджер, ты правда думаешь, что так значима для мира, чтобы взваливать на себя вину за все его трагедии? Её глаза, Мерлин, они огромные, в них столько всего, что мне хочется понять, но не сегодня. Сегодня я должен быть занят другими вещами. Не избиванием стен. Нет. Больше нет. – Что плохого в нас Грейнджер? Ты можешь кричать. Я – не только ненавидеть. Так что плохого в нас? Она красивая. Грейнджер, даже заплаканная, растрёпанная, почти сошедшая с ума – красивая. Я не делаю что-то неправильное, когда целую её. Просто касаюсь губами. Блять, не думаю, что хоть когда-то до этого дня имел настолько невинный поцелуй, но она дрожит так сильно, что я слышу лязг её зубов. – Мы лучше справляемся вместе, – шепчу. Она обхватывает руками мою шею – и это, твою мать, это ни разу не нежно, она будто бы хочет меня задушить, она кусает меня, а потом зализывает сочащуюся кровью ранку. Она на мне через несколько секунд, и её руки на моей коже, исследуют шрамы, нанесённые так, чтобы нельзя было излечить никакой магией, они – напоминание, а Грейнджер хмурится и смотрит с жалостью. Сейчас я её не хочу. Я хочу, чтобы она закрыла глаза. Углубляю поцелуй, задираю вверх её кофту, стягиваю лифчик. Она вся покрыта мурашками, мне не нравится надпись на её руке, потому что это сделала моя тётка, а меня приучили отвечать за действия всех, блять, плохих людей на планете. Я не начал это делать. Она взвалила на себя такую ношу. Грейнджер молчаливая, когда занимается сексом, но это совсем не то, что обычная её неразговорчивость. Она дышит глубоко и хрипло, она руководит мной руками, взглядом, движениями бёдер, и только в конце, когда я уже не могу сдерживаться, она коротко и тонко вскрикивает. Она целует мои шрамы, и я думал, что отвык стеснятся, что, может, никогда и не умел, но сейчас я рад, что в кабинете темно. Она не видит метку, нет лишнего напоминания о том, кто рядом с ней и за что я получил уродливые знаки отличия. – Мне жаль, – у неё тонкая рука, оставленные тёткой шрамы выглядят отвратительно, и, если бы мог, я получил бы десяток таких, лишь бы у неё его не было. Мне нечего терять, я – урод, и это не на метафизическом уровне, просто тело, на котором шрамов больше, чем чистой кожи, не может быть даже нормальным. Я не привык обманывать себя иллюзиями. – Это не твоя вина, – у неё слипаются глаза, но я не могу заставить себя сказать ей, чтобы шла в комнату. Я не хочу, чтобы она уходила. Не хочу, чтобы выслушивала претензии Поттера и Уизли – два блядских долбаёба, пришли бы ко мне, вместо того, чтобы ломать и так держащуюся из последних, непонятно откуда взявшихся сил. – Не твоя тоже, – не думаю, что мои слова сработают, она тихонько вздыхает, ворочается, подкладывает под голову мою мантию. Она тоже не хочет уходить. * Что же, думаю теперь я понимаю, как чувствовал себя Малфой, когда его окружал вакуум. Мне устроили бойкот, и, чёрт, если бы не вечера в кабинете Снейпа, я бы повторила попытку Парвати. Теперь я не чувствую вину в таком количестве, как раньше. Теперь я злюсь. Они даже не слушали. Они просто ушли, обдав меня холодом презрения и ненависти, и только Джинни легонько пожала мне руку и сказала, что попробует всё решить. Вряд ли у неё получится. Я набиралась сил три дня, даже репетировала речь, стоя перед зеркалом, пытаясь быть не жалкой, не оправдывающейся, но взрослым человеком, уверенным в своих решениях. Проблема в том, что я ни в чём не уверена. Это Малфой. Он заставляет меня одним своим присутствием ощущать какой-то небывалый подъём духа. Он ничего не говорит даже, просто он – будто бы он взял всю мою тяжесть на себя. Он – он не оправдывался не разу, и я вроде как до сих пор уверена, что он плохой человек, и я нейтральная рядом с ним. Я кричу на него. Ругаюсь. Я обвиняю его во всех грехах мира вместо себя, и он принимает это. Потом я плачу и извиняюсь, но Малфой не любит извинения ни в каких вариациях, поэтому мы целуемся, раздеваемся, и вот уже наступает момент, который лучше водки с соком – есть только его глаза, его дыхание, его кожа. Он красивый. Он не рассказывает мне, откуда взялись шрамы. Просто обмолвился, что месяцы в министерстве не были курортом. Я не хочу думать, что это сделала моя – светлая сторона. Я почти рада, что сейчас не отношусь к ней, меня оттуда изгнали. Я люблю целовать его. Я люблю яркий свет, и, кто бы мог подумать, но Малфой стесняется! И я не смею говорить ему, что шрамы ничего не значат, потому что у него тёплая кожа, удобные объятия и губы, заставляющие забыть обо всём на свете. Это не так. Они ахуеть какие важные. Он ведь выжил. Мне сейчас очень важно, чтобы Малфой был живым. Я ловлю его взгляд во время ужина. Он – по центру. Я забилась в самый угол своего стола. Джинни пыталась усадить меня рядом с мальчиками, но Рон смотрел с нескрываемым презрением, а Гарри – будто бы это я, я лично заставила Воландеморта убить его родителей. Но я этого не делала. Малфой поднимает одну бровь, спрашивая, чего это я пялюсь. Улыбаюсь – искренне. У меня такие плохие времена, самые худшие в жизни – друзья, те, кто был рядом на протяжении восьми лет, отвернулись, а это страшнее Круциатуса Беллатрисы Лестрейндж, но я могу улыбаться. – Блять, я не могу так больше! – Голос Рона. Он зол, и я в беспокойстве осматриваю стол. Что случилось, что так расстроило его? Я. Ну естественно. – Ты можешь не быть такой отвратительной и не заявлять о своей дружбе с Пожирателем, сидя за столом, где люди до сих пор скорбят? – Он хочет казаться равнодушным, я знаю это, но опять кричит, а в его глазах стоят слёзы, и это убивает меня изнутри. Рон плачет из-за меня. – Я не заявляю, – я всё-таки пытаюсь ответить, только нихрена не получается, даже мыши пищат громче. Шепотки усиливаются. Они говорят, я трахаюсь с Драко Малфоем, потому что извращенка, предательница или просто сошла с ума. Это три главных варианта, и не то, чтобы я могла с полной уверенностью спорить о неправдивости хоть одного из них. Мы с Малфоем не поняли, как все узнали. Это просто случилось ещё до того, как стало правдой. По сути, новость о том, что мы с ним, сделала нас настоящими любовниками, а ещё друзьями. Факт. – Шлюха! – Я не понимаю, как это происходит, но Парвати, сидящая через несколько человек от меня, вскакивает, бросается вперёд и вцепляется в мои волосы. Она царапает мне лицо, и я автоматически отталкиваю её, но получается слишком сильно. Стук головы, ударившейся о стол, чертовски громкий. Они молчат. – Мне жаль, что я был твоим другом, – говорит Рон, и подбегает к Парвати. Я не могу дышать. Это хуже, чем в прошлый раз. Теперь мне хочется кричать, но не получается. Я падаю на колени, хочу вымолить у них прощения и пощады, но ничего не выходит. Я не могу дышать. – Грейнджер, посмотри на меня, – Малфой рядом. Он трогает меня. Гладит по спине, закрывает от переполоха, заставляет поднять голову. – Мы уйдём отсюда, – он поднимает меня на руки. И мы уходим. * Кто-то был в кабинете Снейпа. Я понимаю это сразу же, как только открываю дверь. Сложно не заметить перевёрнутые столы, разбитые склянки и стойкий запах спирта, разлитый в воздухе, забирающийся в ноздри, не дающий нормально вздохнуть. Разберусь с этим потом. Грейнджер хреново. Она дышит, но это что-то очень нездоровое. То, что с ней происходит. Если бы я был Драко двухгодичной давности, я бы посоветовал Грейнджер отправится в Мунго. Но сейчас мне не хочется, чтобы с ней происходили плохие вещи. А там они определённо произойдут. С другой стороны, она мерлинова героиня войны, а не пожирательница, так что возможно ей и правда помогут. Что ей не помогает, так это ебучий Поттер и блядский Уизли, и их чёртова святая уверенность в собственной правоте. Если бы я мог помочь Пэнси тем, чтобы она трахалась с Поттером, так пожалуйста, на здоровье, хоть тройничок с рыжим ублюдком, но Пэнси это не поможет, а Грейнджер наконец-то перестала быть похожа на пленницу тётки Беллы и может существовать без алкоголя. Они этого не увидели. Они раз за разом доводят её до ёбаной истерики, вынуждая меня чувствовать беспокойство. Отвратительные придурки. – Грейнджер, – опускаю её на пол, пытаюсь заглянуть в глаза, но она, кажется, вообще не воспринимает окружающую действительность. Блять. Ей не идёт на пользу подвал, ей бы умыться, переодеться в чистую одежду, не мокрую от пота, и заснуть. Я не могу отправить её в гриффиндорскую гостиную. Младшая Уизли выглядит адекватно, но как добраться до неё, минуя этих ебланов – задача, не имеющая решения. Поэтому я выбираю другой вариант. Привилегия. Комната, выданная мне по соображениям сохранности жизни других учеников – блядская привилегия, и я только сейчас это осознал. Слизеринцы в шоке. Нет, они в грёбаном ахуе, и я бы посмеялся с их безумных лиц, если бы не был так обеспокоен девчонкой, валяющейся в обмороке на моих руках. – Какого хуя? – Тео встаёт с дивана, и мне немного грустно от того, что он выглядит так плохо. Одиночество тяготит его, и это я понимаю, не понимаю, почему он так откровенно это показывает. Ему стоило бы научится получше маскировать тоску в глазах. – Отъебись, – я всё ещё считаю его другом, какая-то остаточная реакция организма, и поэтому не игнорирую, как шепотки остальных в этой комнате. На них мне плевать. Они никогда не были друзьями, а сейчас слишком смехотворны для врагов. Сборище трусов, неспособное даже нормально выбрать сторону. Я успеваю сделать два шага, прежде чем он преграждает мне путь. – Грязнокровной суки не будет в гостиной Слизерина, – он скалится, и это жутко. Не от того, что я боюсь. Просто раньше Тео был лучшим из нас троих. Я – холодный ублюдок, воспитанный ещё более ублюдочным отцом. Блейз – ехидная заноза в заднице, не могущая жить без подколов. Тео – мягкий, сглаживающий острые углы, подмечающий изменения в настроении, всегда знающий, что сказать, чтобы не допустить конфликт. Теперь я жажду внимания Грейнджер, Забини только мычит и пялится в потолок, а Нотт озлобился до такой степени, что не может мыслить здраво. – Она будет в моей комнате, – подхожу ближе, но слышу, как дыхание моей ноши становится более прерывистым, и уже собираюсь отойти, как чувствую запах спирта. Кто как не он, верно? – Пропусти меня, а потом мы поговорим, – наверное, он чувствует обещание в моём голосе, поэтому отходит, не забывая при этом презрительно морщить нос. Грейнджер почти как кукла. Не сопротивляется, когда я раздеваю её, обмываю, переодеваю в свою майку и пижамные штаны. Она вся отдалась дыханию, и это правильно. Я рад, что она может делать хотя бы это. Её волосы разметались по моей подушке. Глаза чуть приоткрыты, осознанно смотрят на меня из-под густых, длинных ресниц. Красивая. Не как вещь – изысканной, совершенной красотой. Грейнджер красивая, потому что я смотрю на неё. И это странное, бьющее куда-то в район сердца осознание доставляет дискомфорт. Но какой-то приятный, будто перед первым полётом на метле. Хочется скорее попробовать, ощутить ветер в волосах, смотреть на мир с невообразимой высоты, но ещё страшно – по-детски страшно свалится, разбиться, и тем самым отрубить все свои мечты, совершив самую банальную штуку в мире – умерев. С трудом отрываю себя от её созерцания, выхожу в гостиную. Тео молча встаёт, мы идём в его комнату. Отдельную. Видимо, агрессивность – общий синдром всех узников министерства. – Зачем ты сделал это? – Я уже нашёл ответ, но мне хочется узнать, о чём будет говорить он. Правду? Или очередную ложь, от которой мы все уже давно привиты инъекциями предательств. Опять это глупое слово. Впрочем, я давно перестал мнить себя умником. – Потому что ненавижу тебя, – он не притворяется дураком, не делает вид, что не понимает, о чём я говорю. – Ты хочешь выслушать мои оправдания? – Это не для него. Не для человека, стоящего передо мной, это для старого верного друга, умершего где-то в соседнем кабинете министерства. – Мне даже интересно, что ты скажешь, – он растерян, наверняка ожидал, что мы опять скатимся в мордобой. Вполне возможно, это произойдёт, но позже. Позже. Я ничего не говорю. Снимаю рубашку. Он кривит губы, чтобы сказать что-то колкое, но не может. Я отвратителен. Ненавижу зеркала, как и Грейнджер. Только она видит в них какую-то мифическую себя, без вины виноватую и ответственную за все несчастья мира, а я – настоящего урода. Шрамов много. Они глубокие, не знавшие нормального лечения, периодически раскрываются, и от этого покрываются коркой, из них сочится сукровица. Но не это самое жуткое. Метка Пожирателя Смерти. Метка, сделанная во время того, как моя мать вопила от боли, но при этом умоляла меня не соглашаться. Метка, сделанная во время того, как мой сильный, ранее казавшийся непобедимым отец, ползал в ногах Воландеморта и просил остановить мучения. Метка, которая ощущалась так, что я готов был на что угодно, лишь бы бесконечная, накатывающаяся постоянно нарастающими волнами боль наконец-то прекратилась. Метка вырезана вместе с кожей, и не то, чтобы кто-то заботился о заживлении. На чём-то, что выглядит как кусок сырого мяса, появилась новая. Спустя три часа после первой операции. Её тоже содрали. Врачам потребовалось пять попыток. Обезболивающего мне не предлагали. Моя левая рука не выглядит как что-то, что может принадлежать человеку. Тео отшатывается. Его глаза истерично перебегают с руки на лицо, он явно ищет обман. Никаких дезилюминационных чар, дружище. Я на них не способен, ты знаешь. – Почему только ты? – Его голос мёртвый, и я понимаю. Все так реагировали. Не верили. Пэнси закричала как баньши и не прикоснулась ко мне ни разу. Им было страшно. Наверное, надо сказать министерству спасибо за то, что они не трогали лицо. От меня хотя бы не шарахаются. Только Грейнджер не закричала. Она нахмурилась, будто увидела плохо сделанную домашку по зельям. И она не брезговала. Она целовала меня, гладила, «нежничала» – её странное описание собственных действий. Она говорила, что я красивый, и мне действительно стыдно за то, что я не сказал ей тоже самое ни разу. Потому что если я красивый, то для неё должно быть другое слово. Божественное. Такого я не знаю ни на одном языке. Не нашёл ещё. – Потому что мой отец Люциус Малфой. – Я думал, что плохо было мне, – Тео как растерянный ребёнок, и я понимаю его. Все думали, что им было хуже всех. Так проще справиться. – Всем было хреново. Разве ты не рассказал? – Он тушуется, но мне не жалко давить на него. Почему-то нет. – Я не знал многого. Отец защищал меня от информации, и поэтому… – Ты тоже стал причиной смертей. И Забини, и Паркинсон, и Гойл, и Монтегю, и Ургхарт, и Дэвис, и Блетччли. И я. Так уж случилось, что я знал больше всех. Из-за этого, – вытягиваю руку. – Я думал, что не рассказал бы, если бы это касалось твоего отца или матери. – Это сделал Забини. Про всех нас. Мой отец знал, когда пахнет жареным, и мы скрылись во Франции. В план была посвящена только миссис Забини, мы уходили через камин её нового мужа. Она сказала Блейзу, а тот – Фоусу. Прошло полчаса, мы почти успели настроить аппарационный ключ, и тогда он пришёл. Сам. Какая честь. – Блять, – он шепчет, а я понимаю, что рассказал о трагедии любого нормального человека – смерти родителей – настолько будничным тоном, будто о тренировке по квидичу. – Я не прошу у тебя о прощении, Мерлин, я знаю, что невозможно прощать такое. Давай быть врагами на расстоянии, если ты хочешь ими быть. Но не трогай Гренйнджер. – Почему? – Я понимаю, о чём он спрашивает, потому что, если бы мы с Ноттом поменялись местами, и он начал бы проводить время с кем-то вроде хотя бы Уизли, мне понадобилась бы минимум сотня причин, чтобы просто убедиться, что это не шутка. – Даже если бы я знал ответ, не рассказал бы тебе, Тео. Не сейчас. Не после того, как ты растрепал обо всём министерству. Новые друзья, да? Что они тебе пообещали? Тео краснеет. Это такая глупая, смешная реакция, больше подходящая для шестилеток, которые разбили дорогую мамину безделушку, но сбросили всё на эльфов, а не для людей, переживших войну. Пусть и почти детей. – Свободу. – И ты поверил? – Смешно, насколько он наивен, только я ещё и очень зол. Не на друга-врага. На министерство. – Они пообещали возможное. Небольшое содержание, место в лаборатории и проверки раз в полгода, если я буду вести себя хорошо. – Как собака? – Как живая, не испытывающая боли собака, – он серьёзен, и от этого становится ещё тоскливее. Так вот во что превратились наши некогда смелые мечты, пусть и ошибочной направленности. Вместо мирового господства – поводок подлиннее и миска с кормом. – Что они хотели знать? – Я не понимаю, зачем министерству что-то ещё. Я и так весь на виду, под контролем, неужели правда думают, что организую в школе клуб юных пожирателей, да поубиваю всех нечистокровных? Такое внимание даже льстит. – Всё. Драко, они хотели знать о тебе всё. Когда я спросил, зачем им это вообще, ответа не получил. Никакого, – он выглядит обеспокоенным. Я имею в виду, по настоящему заинтересованным в моём будущем. Забавно. – И после получения такой исчерпывающей информации, ты решил заделаться шпионом? – Я возненавидел тебя ещё больше, когда увидел мило болтающим с Грейнджер. Хотя и без этого причин было достаточно, – он больше не тушуется, он в своём праве испытывать эти эмоции. – Почему сейчас рассказываешь всё это? – Понял, что никогда не получу желаемое, – смотрит на метку, но не может выдержать это зрелище слишком долго. Отворачивается. – А ты не совсем безмозглый, а? – Подкол звучит не смешно. Какими бы ни были обстоятельства, я виноват в смерти его семьи. – Не совсем, – его улыбка – последняя прощальная улыбка моего друга, это понятно сразу, – кривая, но настоящая. Тео хлопает меня по правому плечу. Дверь за ним закрывается. Я снова остаюсь один.