кричи

Малфой рядом. Его рука на моём животе, а лицо уткнулось мне в шею. Это приятно – лежать с ним вот так не на грязном полу, но в кровати, на простынях и даже с подушкой под головой. Единственный минус одеяла – под ним безумно жарко. Малфой держит меня слишком крепко, и я пытаюсь выбраться из кольца его рук, когда он резко и судорожно вздыхает, усиливает хватку до такой степени, что становится больно, и лишь после этого открывает глаза. – Что такое? – Спрашиваю шёпотом, хотя кроме нас двоих в комнате никого нет. – Куда собралась? – Он расслабляется, откидывается обратно на постель, выводит пальцами узоры на моей ноге, каким-то образом оказавшейся переброшенной через его тело. – Просто жарко, я хотела немного проветриться. – В слизеринской гостиной? А у ты у меня смелая, оказывается, – смеётся тихо и беззвучно, а я пытаюсь разобраться в буре, поднявшейся откуда-то из глубин сознания. – Я у тебя? – Его взгляд меняется, становится из ироничного очень серьёзным, я покрываюсь мурашками, и он замечает это, усмехается. – Разве нет? Молчу, не знаю, что ответить. Раньше эта была дружба, а сейчас? Всё ещё она. Неправильная, искалеченная. Мы должны были ненавидеть друг друга. Должны были оставаться на максимальном расстоянии. Но я у него в руках. А он у меня в сердце. – Это любовь? Скажи мне, Драко, у нас любовь? – Впервые, кажется, называю его по имени, но это не неловко ни капли. Это правильно. – Разве она такой бывает? – Он садится напротив меня по-турецки, перестаёт касаться. И сразу становится не по себе, мне не нравится не чувствовать его, я уже жалею, что вообще вылезла из-под одеяла. Лучше бы с ним хоть сорокаградусную жару терпеть, чем это расстояние в два сантиметра между моей коленкой и его рукой, кажущееся теперь невероятно огромным. – Что с ней не так? – Я знаю ответ, конечно знаю, но хочется услышать это от него. – От неё всем вокруг больно. Мне не хватает воздуха, потому что это не его слова, но мои, однако, произнесённые им они приобретают какие-то новые, ещё более трагичные смыслы. – Нам надо прекратить? – Не могу смотреть в его глаза, и от того ковыряю ниточку, вылезшую из подола майки. – А ты хочешь? – С его голосом что-то не так, но у меня не хватает смелость поднять голову. Глаза и так на мокром месте, не стоит плакать, вновь заставляя успокаивать меня. Не просто успокаивать. Спасать. – Нет, – не уверена, что он меня услышал вообще, настолько тихо пробормотала это слово. – А как же твои друзья? – Он упомянул о Гарри и Роне, не обозвав их? Это начинает пугать. – Они поймут. Они правда хорошие, но всем надо время. Я ведь действительно, ну, поступила хреново. Не потому что начала общаться с тобой, но от того, что не рассказала им всё сразу, – мне страшно, что он может подумать, будто я всё ещё виню его во всех бедах магического сообщества. По кусочкам собирая отрывки его фраз, поступков, взглядов, поняла, что никто не хотел войны меньше, чем мальчишка, распланировавший свою жизнь на сто лет вперёд. Счастливую, полную удовольствий и наслаждений жизнь. Жениться на аристократке, построить карьеру в министерстве, воспитать несколько новых слизеринских принцев и принцесс – вот такой у него был план на жизнь. Без убийств, крови и смертей. Без шрамов. Почти без гордости. Он был засранцем, Драко Малфой, полным придурком, но не плохим человеком. Он любил друзей, квидич и задеть кого-нибудь своими шпильками. Он представить не мог, что станет изгоем: без денег, без власти, без семьи. У него ведь только я есть. Мне вновь становится трудно дышать, но это другое. Это не боль и не ужас теперь. Страх. Я нужна Драко Малфою. А он нужен мне. У Гарри есть Джинни и Рон, как бы там ни было, мальчики всегда были чуть ближе друг с другом, чем со мной. Никакой ревности – это вполне естественно, я, не пережившая войну, не обратила бы внимания. Я, пережившая войну, нуждаюсь в ком-то, кто может быть моим без остатка. В Драко Малфое. У Рона есть семья, и то, как Уизли поддерживают друг друга – это магия, куда более настоящая, чем та, что появляется из палочек. Их связь настолько сильна, что никакие несчастья не смогут её разрушить. Фред всё ещё часть семьи. Он в воспоминаниях каждого из них, и его столь скоро и жутко закончившаяся жизнь – их мотивация жить свои и за него тоже. Я бы так не смогла. Мне и без смертей близких хреново до сумасшествия, я не справлюсь, если кто-то умрёт. Мне нужен человек, который цепляется за жизнь так цепко, как это возможно. Мне нужен Драко Малфой. – Грейнджер? – Что? – Забываю о смущении, смотрю в его глаза. Они светятся. Он улыбается, он спокоен, он кажется человеком, получившим замечательную новость. – Почему улыбаешься? – Ты же всё решила у себя в голове, верно? Продумала все варианты, разложила всё по полочкам и пришла к выводу. Какому, Грейнджер? Нам надо прекратить? – Смешинки в его глазах заставляют моё сердце истерично кувыркаться где-то в районе горла. – Я скажу тебе, только сперва, – многозначительно тяну последнюю букву, он поднимает бровь вверх, и это почему-то чертовски сексуально, – сперва назови меня по имени. Он ошарашен. По его лицу видно, что он не особо задумывался над тем, как мы друг к другу обращаемся. Меня это тоже не сильно заботило, но сейчас хочется услышать от него своё имя. – Гермиона? – Его интонация, вопрос в глазах и в голосе, неуверенно проглоченное окончание – всё это почему-то причиняет боль. Хорошую боль. Ту, от которой я уже отвыкла. Когда на сердце до того спокойно, что начинаешь просто по инерции бояться конца этого чувства. – У нас любовь, Драко. Она не может причинить боль. Мальчики поймут, когда узнают тебя получше. – Не горю желанием общаться с этими придурками, – он перебивает, корчит злую рожицу, но это нормально. Ничто не может наладится за один день. – Я стану замечательной целительницей. Верну своим родителям память. Избавлю тебя от метки. И от шрамов. Не потому что они отвратительные, – замечаю беспокойство на его лице, – потому что у тебя не должно их быть. – А у тебя не должно быть этого, – он берёт меня за руку, с сожалением смотрит на надпись. – Я и её уберу. И мы будем счастливы. Очень-очень. – Ладно, – говорит он и целует меня. – У нас любовь, Гермиона.