House Dimitrescu.

Бэла прекрасно знала, когда это началось. Она как раз поднималась по лестнице, ведущей в подвал. Одна из глупеньких горничных умудрилась разлить вино прямо перед мамой. Естественно, такой проступок требовал наказания. Альсина обычно сама этим занималась, но в тот момент именно Бэла предложила помощь. И она корила себя за это долгое время, ведь всё, что требовалось – промолчать. Но слова были сказаны, и вернуть их назад не представлялось возможным. Поэтому она схватила неуклюжую женщину за лодыжку, протащила через залы и спустила вниз по лестнице, не забывая следить, чтобы каждая ступенька приложилась к её абсолютно пустой голове. Сначала горничная пыталась извиняться, давясь слезами, затем молила, старалась извернуться и вырваться из тяжёлой хватки, а после всхлипывала, понимая, что ничего не добьётся словами и нелепой человеческой силой. Бэла втолкнула её в камеру с такими же, как она, бесполезными наказанными отродьями. Они, правда, уже изменились, девушка специально выбрала именно такую. Эти существа, в которых превращались люди, они научат манерам. Посмертно. За спиной слышались чавкающие звуки, когда блондинка покидала темницу. Возможно, нужно было остановиться, наблюдать с улыбкой за извивающимся телом, окружённым другими, более высохшими и старыми. Смотреть, как они рвут женщину на части, тянут за волосы, обнажая шею, чтобы впиться сломанными зубами в податливую плоть. Она не осталась, и это тоже была её вина. Похоже, всё вообще было её виной. Нет, не всё. Бэла выполняла негласные правила, следовала им, она хотела быть образцовой дочерью. Той, которой можно гордиться. Вот только образцовость и идеальность разрушились до основания, когда она встретила Кассандру на выходе. – Хочешь развлечься? – эти слова будто выжглись в памяти, как и зубастая улыбка, окружённая подтёками крови на лице младшей сестры. Ещё один момент, когда можно было отступить. Сказать «нет» ведь было так легко. И она не сказала. Хуже того, она согласилась. День казался таким ужасным. С утра Даниэла бубнила на ухо, пересказывая книгу, которую прочитала накануне. Бэле нравилось проводить с ней время, но не тогда, когда она пыталась по ролям передать сюжет, добавляя от себя несколько сцен. Кровавых, конечно же. В конце все умирают, таковы истории Даниэлы. Впрочем, таковы все истории, не так ли? Ещё эта горничная, которая не могла удержать бутылку. Трудно было что ли сжать пальцы крепче? На неё Бэла злилась сильно, и, если бы служанка уже не умерла к тому времени, она бы лично спустилась в подвал, чтобы проводить её в последний путь. Кассандра тащила за собой девчонку в крестьянской одежде. С одного взгляда понятно, откуда она её взяла. Всё-таки выходила из замка, несмотря на запрет матери. Становилось уже прохладно, но её сестра всегда игнорировала большую часть правил. Мама могла заметить новенькую, обратила бы внимание совершенно точно. Почему всегда всё исправлять приходилось Бэле? Следи за сёстрами. Не дай им попасть в беду. Будь хорошей дочерью. Помогай с замком, помогай с прислугой, помогай с чёртовым вином, которое, вообще-то, приносило деньги, но это не значит, что она должна была тратить на него всё свободное время. Да, Бэла злилась. Ей хотелось хоть на секунду почувствовать себя свободной, или нет, не свободной – отдохнувшей. Снять напряжение, расслабиться. Развлечься, как сказала Кассандра. Она просто, чёрт возьми, хотела развлечься. – Хочу, – произнесла она тогда, ещё не зная, во что это превратится. А отказалась бы, зная? Девчонка попалась упрямой, ударила Кассандру её же серпом, заставив расслоиться на рой. Бросилась бежать, удивительно точно выбирая правильный путь. Отличная память, Бэла бы похвалила, если бы не была занята погоней. Перехватила её у самой двери, сбивая с ног и рыча в лицо, как дикий зверь. Упиваясь этим взглядом, наполненным ужасом и пониманием. О, она понимала, что это конец. И даже не вырывалась, пока Бэла тянула её за ногу обратно. Сжимала зубы, пока острые лезвия вспарывали кожу. Бесполезно, они всегда кричат. Она не стала исключением, сломавшись. Пусть не сразу, но её визг эхом затопил не одну комнату на этаже. Служанки, конечно, попрятались, боясь выбраться из своих углов. Им всё равно убирать этот беспорядок, они ещё увидят его. А если сделают ошибку, случайный взгляд, бормотание, сплетни – сами превратятся в бардак. Они кружили вокруг неё с Кассандрой, царапая, кусая, не давая передышки. За болью следует боль, за страданиями ещё больше страданий. Сильнее, яростнее, выплеснуть всё на невинную жертву. А так ли она невинна? Все виновны в чём-то. Бэла знала свою вину, знала ли её Кассандра? Младшая сестра была несдержанной, не такой необузданной, как Даниэла. Не такой горячей и запальчивой. Кассандра была охотником, правильным, тактичным, опасным. Она казалась спокойной снаружи, в то время как внутри бушевал ураган ярости, сметающий на пути всё. И в моменты гнева, когда эмоции наплывали красноватой дымкой перед глазами, она становилась чудовищем, неспособным ни к чему, кроме разрушения. Но разрушение точное, прямо в цель, как пущенная стрела. Жертва постоянно отключалась, надо же, попалась с низким болевым порогом. Они не торопились, давали ей время прийти в себя, ужаснуться своему положению, и снова заставляли кричать, лаская собственный слух предсмертными воплями. Мгновение, когда Кассандра вцепилась в чужую шею, стискивая зубы, запомнился хорошо. У девчонки не было сил даже оттолкнуть её, да что там, она уже и не кричала. Булькала что-то непослушным голосом, давясь кровью. На один миг, всего на один, Бэла почувствовала отвращение ко всему этому. Развлечение перестало быть таким, когда восторг ушёл, на его месте появилась усталость. И хотя они не должны были ощущать её физически, Бэла чувствовала себя опустошённой. Словно забавные игры не приносили больше удовлетворения. Именно тогда Кассандра сделала то, чего не должна была. Всё ещё в крови умирающей девушки, опьянённая её вкусом, теплотой, разливающейся внутри нестабильного тела, она неверной походкой добралась до Бэлы. Мягко схватила за руки, дёргая на себя. Ей надо было вырваться, оттолкнуть сестру, может, выйти из комнаты, оставляя охотника с добычей. Но Бэла могла только смотреть, заворожённая такой привычной, но в то же время абсолютно новой картиной происходящего. Они убивали вместе, они питались вместе, они рождались вместе. Её связь с сёстрами была настолько крепкой, что сама Альсина, при всей её любви к ним, не могла с этим сравниться. В какой-то мере они были едины, одинаковые, но разные. Три элемента одной мозаики. И мозаика, красивый витраж, созданный божественным вмешательством, разбилась, когда Кассандра поцеловала её. Хотя, вероятнее всего, она рассыпалась, когда Бэла ответила. Хотела ли она? Нет. Абсолютно нет. Но сделала. Запустила пальцы в тёмные волосы, чувствуя широкую улыбку на губах, потянула за ворот платья ближе, стремительно теряя возможность оторваться, отпустить, оттолкнуть. Она не желала свою сестру, она никого не желала, если на то пошло. Возбуждение, какой-то невероятный голод, не имеющий отношения к пище, появлялось лишь во время охоты. Пока жертва убегает, охотник желает её поймать. Это правильные чувства, правильное их проявление. Хотеть сестру – нет. Идеальная дочь, отличная сестра, прекрасная убийца. Ничего не существовало, кроме тёплых губ, прижимающихся к её рту, и ярко-жёлтых глаз, смотрящих из-под полуприкрытых век. Кассандра не закрывала глаза полностью, так почему Бэла должна была? В огненных радужках отражалось веселье, пламя, сжигающее нормы, установленные в замке негласно. Нормы, чёрт её побери, морали, которым необходимо следовать, чтобы всё не покатилось в пустоту, зависнув над бездной. Они – чудовища, но и у чудовищ есть ориентиры. И те сломались самым поганым образом. Мама бы такое не потерпела, не дала Кассандре свободы в действиях, не наказала бы, но проследила, чтобы подобное не повторялось. И какой бы хорошей дочерью Бэла себя не считала, не пыталась стать, она не была собственной матерью. Она позволила. Она последовала за сестрой в бездну. И она ненавидела себя за это. Губы Кассандры переползли на шею, прикусывая кожу. Бэла чувствовала эти бродящие прикосновения, влажность, которую оставляла чужая кровь. Чувствовала руки, цепляющиеся за застёжки платья, и не прекратила, разрешая без слов. Было так просто отдать управление ситуацией, не контролировать каждое слово, каждый поступок, каждое движение. Легко потеряться, сказать, что она не виновата. Виновата Кассандра, почему-то подумавшая, что это всё весело. Не было ничего весёлого, было отвратительно. Проблема оказалась лишь в том, что Бэла наслаждалась этой мерзостью. Поцелуи смешивались с кровью, кажется, Кассандра всё-таки прокусила ей плечо, или же так показалось. Не хотелось раздумывать над этим. Стоны забирались в уши, скользили в голову, задерживаясь, мешая, разламывая любые рациональные мысли. Тело действовало само по себе, Бэла надеялась на это, боясь признавать, что сама отдавала ему приказы. Сама тянула сестру за волосы для очередного поцелуя, сама направляла руки, сама ловила каждый вздох губами, не давая распространяться на комнату. Неправильно. Это было неправильно в её мире. И она нуждалась в этом больше всего. Нет постоянного напряжения, нет разрушающего желания следовать выбранному пути, нет стандартов, до которых она пыталась дотянуться, но всегда проигрывала. Нет ничего, кроме Кассандры. Её Кассандры. В эту секунду, длящуюся целую вечность, Кассандра принадлежала лишь ей. Мама, Даниэла, Матерь Миранда – они не имели власти, затёрлись и рассыпались в памяти, как ненужные мысли. Только Кассандра, только она. Всегда она. Мама бы сошла с ума, узнав о том, что они, как глупые деревенские парочки, прятались в полутёмных нишах коридоров, целуясь и смеясь, будто сбежав от присмотра надоедливых родителей. Периодически натыкались на горничных, оказавшихся в неподходящем для уборки месте. Пришлось избавиться от них, Бэла следила, чтобы каждая из них умерла. Быстро и бескомпромиссно. Она словно чувствовала, как небьющееся сердце реагирует ударами о грудную клетку, когда глаза служанки расширялись, замечая необычную для сестёр близость. Кассандра понимала с одного взгляда, разрезая чужое горло ловким движением. Слизывала кровь с серпа, затем позволяя Бэле почувствовать её в собственном рту, разбивая их губы в грязном поцелуе. Да, это началось давно, несколько месяцев назад. Бэла помнила. Как неудачно, что вместе с прекрасным телом досталась феноменальная память. Ей хотелось бы стереть всё, отказаться от воспоминаний, от чувств, пробуждающихся внутри. Хотелось, чтобы это стало злым сном, перестало быть реальностью, в которой она участвовала. И одновременно с этим было ещё желание, прятавшееся внутри разума, ускользающее от понимания. Чтобы это никогда не заканчивалось. Бэла ощущала вину. За мысли, за чувства, за желания. И делала всё, лишь бы усилить её до предела. Быть может, когда вины станет достаточно, она выплеснется через край, сливаясь с границами. И тогда она исчезнет, потому что границ не будет. А если их не будет, можно ли в таком случае быть виноватой?