Шехзаде Яхья

Встретив сестёр, Хюмашах вернулась в свои покои. Прислонившись к двери, она задумалась о своих чувствах. Испытывает ли она радость или хотя бы облегчение от того, что больше не одна и что сёстры не отвернулись от неё? Она понимала, что благодарна за их заботу и поддержку. То, что они сделали и сказали своим приездом, было для неё поистине бесценно. Но что же она чувствует на самом деле? Горькая правда заключалась в том, что она не ощущала ничего. Как будто часть её души, которая раньше умела любить, умерла. Она хотела и старалась проявить тепло, раньше это выходило как само собой, а сейчас как же она устала от постоянного напряжения и контроля над собой! Сколько сил это отнимало! Мощная и всепоглощающая волна одиночества, которая как постоянно накатывала, словно забирала все силы. В последнее время она много узнала об одиночестве, поняла, что раньше никогда его не испытывала, даже в прошлом, в Египте. Ведь одиночество — это не про расстояние от дома, это чувство — ощущение постоянного холода, проникающего словно в самое сердце и сжимающего его тисками. И раньше здесь, в этом самом месте, несмотря на все проблемы, боль, она не была одна, в её сердце не было этого холода. Его согревала надежда вернуться. Она верила, что матушка скучает, ждёт её, и они вместе всё преодолеют, обязательно помирятся. Сердцем она всегда верила в это. И мама так была рядом. А сейчас она одна. Совсем одна. Реальность такова, ей не к кому больше возвращаться, матушка её не ждёт. Глаза защипало, и горькие слёзы потекли по щекам. Хюмашах сделала несколько глубоких вдохов и прикусила губу, стараясь успокоиться и заставить себя держать себя в руках. Хюмашах легла на кровать и натянула одеяло до подбородка, пытаясь забыться в воспоминаниях о тёплом и спокойном времени, когда матушка была жива. Но ни в коем случае нельзя спать, нельзя. Каждую ночь она изо всех сил старалась не заснуть, пока усталость, наконец, не овладевала её телом, веки тяжелели, а дыхание становилось поверхностным. И каждую ночь ей снился один и тот же кошмар. В нём она шла по коридорам Старого дворца, заходила в покои Валиде, обнимала её, переполненная радостью от того, что мама жива, но затем видела, как на её одежде расползается кровяное пятно. Она давила и давила на рану, пытаясь остановить кровь, но ничего не получалось, и пятно становилось всё больше и больше. Её руки в крови матери, и она тонет в ней, пока Валиде, постепенно исчезая, обвиняет её во всём. Этот обвиняющий самый родной голос… Она слышала его так отчётливо, что каждый раз просыпалась в холодном поту, на скомканных простынях, зовя маму и крича, как сильно её любит. Хюмашах с криком вскочила с постели, сжимая в руках простыню. Скомканное одеяло валялось на полу, а за окном уже сияло утреннее солнце. Госпожа посмотрела на свои руки — она делала это каждый раз, когда просыпалась, в страхе увидеть на них кровь. — Нет, нет, не может быть… — в ужасе прошептала Хюмашах и бросилась в хаммам. Подойдя к умывальнику, она принялась с силой тереть свои руки. Избавиться от крови, смыть её. Смыть, она должна. — Что ты делаешь, Хюмашах? — спокойный, уверенный голос Михримах, которая моментом ранее увидела, как мимо неё промчалась сестра, словно вывел её из оцепенения, Хюмашах вздрогнула. — Кровь, на моих руках кровь. Ты не видишь? Сглотнув, Михримах подошла и бережно взяла руки сестры в свои. — На твоих руках ничего нет, — Михримах нежно погладила руки сестры, а затем поцеловала каждую из них, — видишь, ничего нет, — сказала Михримах, заключая дрожащую сестру в объятья, — пойдём со мной. Я рядом, всё хорошо. Вернувшись в покои сестры, Михримах посадила её в кресло, а затем поправила простынь и помогла Хюмашах лечь, и укрыла её одеялом. — Не уходи, — тихо прошептала Хюмашах, сжимая руку сестры. — Я здесь, я здесь, Хюмашах, не волнуйся, я здесь, — вытащив свою руку, Михримах подошла к небольшому столику у кровати, рассматривая пузырьки, стоящие на нём. — Выпей, тебе станет легче, — Михримах протянула Хюмашах снотворное. — Знаю, ты не любишь, но ты должна спать… Хюмашах, я прошу тебя. — Вы знаете, что я не могу вам отказать, — прошептала Хюмашах и взяла пузырёк из рук из рук сестры, сделав глоток. — На столике стоит шкатулка… Михримах подняла глаза на деревянную шкатулку серо-бежевого цвета с расписной нежно-розовой бабочкой, которая летела к букету благородных и прекрасных розовых роз, и узнала её, видела у Валиде. Кажется, Мехмед рассказывал, что это был их с Хюмашах подарок. Конечно, она выбрала именно эти розы для росписи, потому что они символизируют все её чувства к маме: гордость, благодарность, восхищение и нежность. К тому же роза — королева цветов, а их мама была королевой… — Да, я вижу, — ответила Михримах, сдержав слёзы. — Там письмо, дай его мне. Открыв шкатулку, Михримах увидела изумрудное ожерелье, две нефритовые бабочки, рубашку, служившую оберегом, и письмо, написанное рукой матушки. Взяв его, она передала его Хюмашах. — Знаешь, Михримах, горе приносит физическую боль. Что-то словно выжигает всё изнутри, оставляя одну большую рану. — Проговорила Хюмашах, раскрывая письмо матушки, каждое слово из него она знала уже наизусть, но каждый раз перечитывала, стараясь почувствовать маму рядом с собой. — Ты помнишь, что говорила наша матушка: «Любая боль стихнет. Мы не знаем таких ран, которые бы не смог исцелить лекарь времени». Хюмашах покачала головой, но снотворное начало действовать, и она заснула, так и не выпустив письмо матери из рук. Осторожно забрав его, Михримах, не читая, убрала его обратно в шкатулку, закрыв её. — Да, вот так это принадлежит не нам, — как похвалил её внутренний голос. — «Конечно, я уважаю свою сестру, или ты думал, я сейчас буду читать за её спиной… Это называется предательство, к твоему сведенью. Или использование доверия в своих целях. И его в жизни Хюмашах уже было достаточно. Смотри, сколько здесь пузырьков…» — Ну, различные лекарства от головной боли, в основном… Что не удивительно, наша сестра почти не спит… — «Хюмашах почти ничего и никогда не принимала… Она и снотворное-то выпила с трудом…» — Да, мы видели, но это было раньше… Сейчас всё изменилось. Михримах покачала головой, поправила одеяло и, закрыв за собой дверь, вышла из покоев, в коридоре столкнувшись с Фатьмой. Приложив указательный палец к губам, Михримах попросила сестру не шуметь. Они прошли в гостиную. — Я шла проведать Хюмашах. Всё плохо, да? — Я дала ей снотворное, чтобы она хотя бы немного поспала без кошмаров. Фатьма печально опустила голову, пытаясь сдержать слезы. — Я никогда не видела её такой беспомощной, хрупкой. Хюмашах всегда была сильной, всегда поддерживала нас и заботилась. — Валиде была её опорой, её присутствие придавало ей сил и спокойствия. Без неё Хюмашах утратила свою поддержку, веру и опору. Теперь всё по-другому. И мы не можем ждать прежнего. — Мы, ты должна что-то сделать! Должна вернуть её! — Фатьма схватила Михримах и несколько раз встряхнула. — Только матушка могла бы вернуть её и смягчить боль, которую Хюмашах причинили, одним своим молчаливым присутствием… Я не наша Валиде, Фатьма! — Уверенный голос Михримах вернул Фатьме самообладание. — Мама — её исцеление. — Прости, прости… Я сама не знаю, что говорю и что делать, я так беспокоюсь, всё рухнуло, Валиде нет, Хюмашах сама не своя… Мне страшно, Михримах, так страшно, как ещё никогда не было, — Фатьма несколько раз всхлипнула. Михримах заключила сестру в объятья. — Ну что ты, Фатьма, что ты, всё будет хорошо, мы справимся, я обещаю. Со временем всё будет хорошо. Верь мне. Вечером Михримах вновь пришла в покои сестры, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. К счастью, Хюмашах мирно спала. Закрыв за собой дверь, Михримах обернулась и увидела свою дочь. — Матушка, я хотела показать тёте свои рисунки. — Сафие, сейчас не время, Хюмашах отдыхает, давай не будем её беспокоить, хорошо? — Да, Валиде, — согласилась девочка, и Михримах нежно обняла и поцеловала её, беря дочь на руки. — Расскажешь мне, что ты хочешь показать Хюмашах? — Конечно, Валиде, — с улыбкой произнесла Сафие. — Айлин сказала, что тёте нравятся лошадки. — Да, мы катались верхом в детстве, — Михримах с теплотой улыбнулась, вспоминая их с сёстрами прогулки верхом. — Прекрасные воспоминания… — А сейчас, Валиде, вы не можете покататься вместе с нами? — Знаешь, давай ты сначала покажешь Хюмашах свои рисунки, а потом мы посмотрим, — предложила Михримах, наблюдая, как её дочь радостно улыбается. Внезапно Сафие посмотрела на неё серьёзным взглядом и спросила: — Матушка, вы скучаете по своей маме, как и тётя, да? — Да, Сафие, мы очень скучаем. Я назвала тебя в её честь. — Я бы хотела узнать бабушку, уверена, она бы мне понравилась. — Почему ты так думаешь? — Это просто, матушка, вы же её любите. Жаль, что я не успела действительно познакомиться с ней. Михримах мягко улыбнулась. — Ты бы ей тоже очень понравилась, — произнесла она, нежно целуя дочь, удивляясь зрелости её мыслей. Проснувшись, Хюмашах некоторое время ощущала лишь стук своего часто бьющегося сердца и гул крови в висках. И снова эта волна опустошающего одиночества. Сев на постели, госпожа поднесла руку к лицу и потёрла виски, стараясь успокоиться и прогнать отголоски головной боли, ставшей привычной в последнее время. Взгляд упал на золотое кольцо, которое она почти никогда не снимала. Хюмашах осторожно дотронулась до него. Подарок матушки… В голове тут же зазвучал её тёплый, родной голос: «Такое кольцо есть только у королевы Англии и теперь у вас». Это был подарок Елизаветы Тюдор в честь рождения Фахрие. Всего их было пять: одно — для мамы, а другие — для неё и её сестрёнкам. Хюмашах сглотнула, ей снова хотелось плакать и успокоиться никак не выходило, но нужно вставать. В конце концов у неё всё ещё есть ответственность перед сестрёнками. Она любит их, а они её. Хюмашах подошла к шкафу и открыла его. В нём висели несколько нарядов мамы, уезжая, она забрала их с собой. Достав чёрно-золотое платье, Хюмашах обняла его, стараясь уловить знакомый с детства успокаивающий запах матушки, её любимые духи с ноткой цитруса. И она снова в Старом дворце, Валиде, стоящая у окна. Она подходит, бережно обнимает маму и, нежно дотронувшись до её руки, трепетно подносит её к своим губам, матушка улыбается. — И эта улыбка словно проникает мне в сердце, становится так тепло, радостно и спокойно, как в яркий, солнечный день, — прошептала Хюмашах. Стук в дверь вернул госпожу в холодную реальность. Иллюзия исчезла. Хюмашах вернула платье в шкаф и закрыла его, смахнув слёзы и несколько раз глубоко вздохнув. — Войди! — Доброе утро, — пожелала вошедшая Михримах, — я принесла кофе. — Спасибо, — поблагодарила Хюмашах, забирая чашку. — Как я сказала, уже утро, ты проспала день и ночь, Фатьма приказала подать завтрак в сад, я не хочу давить на тебя и, если хочешь, прикажу принести блюда сюда, но мы были бы рады, если бы ты присоединилась к нам. Дети соскучились по тебе и будут очень рады видеть тебя. Фатьма очень беспокоится о тебе. Тебе не обязательно быть с нами долго, в любой момент, как только захочешь, ты сможешь вернуться сюда, но не закрывайся от нас совсем, Хюмашах. Ты не одна. Мы рядом. Да, я знаю и понимаю, как ты скучаешь по Валиде, но её любовь по-прежнему с тобой, с нами, она живёт в нас, в наших сердцах. — Мне нужно переодеться. — Хорошо. Я подожду тебя в коридоре. В саду царила атмосфера радости и тепла, и Хюмашах с наслаждением наблюдала за тем, как Мурад и Мехмед увлечённо сражаются на мечах, а Айлин и Сафие играют вместе. Она была безмерно благодарна Михримах за то, что та вытащила её из дома. Сёстры тоже были рядом, их молчаливая поддержка согревала её и словно возвращала к жизни. Вдруг Сафие подошла к ней и протянула рисунок с её портретом. — Тётя, это тебе, — произнесла она с застенчивой улыбкой. — Спасибо, ты нарисовала это только что? — спросила Хюмашах, принимая подарок. Сафие кивнула. — Очень красиво, — произнесла она, с теплотой глядя на племянницу, и попыталась улыбнуться, а затем чмокнула девочку в щёку. Фатьма и Михримах переглянулись. Эта искра жизни была подобна чуду: несмотря на всё, что пришлось пережить их сестре, огонёк света и любви в её сердце до сих пор не угас. Её душа продолжала бороться, даря надежду всем им, что всё… Нет, не будет так, как раньше, но обязательно будет хорошо. — Сафие, подойди ко мне, — сказала Михримах, обнимая и целуя дочь, и прошептала ей на ухо. — Какая ты умница! Сафие улыбнулась и, поцеловав маму, вернулась к Айлин. Хюмашах с лёгкой улыбкой рассматривала свой подарок, чувствуя, как тепло разливается по её сердцу. Но внезапно… — Ты радуешься! Ты забыла, что случилось! — вспыхнула мысль в её голове. — Ты не имеешь права забывать! Я не позволю тебе! Хюмашах поморщилась от боли и, словно бы неосознанно, потянулась к сердцу. Вернувшаяся вина превратила всё тепло в холод, в сердце вернулась пустота, взгляд Хюмашах померк, а появившаяся искра жизни исчезла. Страдания не проходят постепенно. Они то отступают, то внезапно накатывают. — Я устала и хочу побыть одна. Спасибо за замечательное утро. — Хорошо, — ответила Михримах, нежно сжав руку уходящей сестры. — Помни, о чём мы говорили, я и Фатьма всегда рядом, — произнесла она. Хюмашах кивнула. — Ты сильная и храбрая, ты справишься со всем. Со временем станет легче, Хюмашах. Я обещаю. — Я бы очень хотела в это поверить, сестрёнка, но… Прости, но невозможно оставаться сильной, когда всё потеряно. Оказавшись в своих покоях, Хюмашах положила свой подарок рядом со шкатулкой, подошла к окну, открыла его и и глубоко вдохнула раскалённый солнцем, тяжёлый воздух. Щёки были влажными от слёз, а в горле стоял комок. Госпожа вышла на балкон, выходящий в сад, сёстры и дети всё ещё были там. Слушая их голоса, смех детей Хюмашах ещё раз убеждалась, что её родные в безопасности, с ними всё хорошо. И это дарило ей сейчас хотя бы небольшой покой. Хюмашах прошла к камину в гостиной и приказала его разжечь. В последнее время она заметила, что когда ей удается сосредоточиться на пламени, она словно возвращается в детство. У камина в Манисе она сидела рядом с мамой, и они разговаривали обо всём на свете, о книгах, она слушала истории, а иногда засыпала у Валиде на руках, чувствуя себя в полной безопасности. Сейчас ей так не хватает этого ощущения… Есть только воспоминания, дарящие ей хоть немного отдыха от терзающей вины. — «Я очень скучаю по тебе, мамочка, — думала Хюмашах. — Мне так хочется, чтобы вы вошли в комнату, крепко обняли меня и сказали: «Всё будет хорошо, доченька, я рядом». Даже за один час с вами я бы отдала всю свою жизнь. Мне так больно… Кажется, я каждый раз заставляю себя двигаться дальше. Сейчас уговариваю себя стоять ради сестрёнок, когда на самом деле мне хочется закрыть глаза и уснуть. А проснуться где-нибудь в будущем, когда уже не будет так тяжело. Или не проснуться вообще. Я никогда больше не увижу вас, не обниму, не услышу ваш голос, не увижу вашу улыбку. Это холодное «никогда» звучит моим безжалостным приговором. И я злюсь. Злюсь на Искандера за то, что он так глупо попался на глаза Кёсем. Невольно злюсь на вас, матушка, потому что вы оставила меня. Но больше всего… Больше всего я злюсь на себя. Если бы я не поверила, если бы не позволила Зюльфикяру вновь приблизиться к себе, не приняла в наш круг, если бы рассталась с ним после первого его обмана, если бы не поверила, что он спас Искандера ради него и меня, а приняла горькую правду, что он сделал это только ради себя, не смог в тех условиях стать палачом, но это не равно, что не станет в других… Слишком много если бы. Тогда вы бы не пережили, мамочка, страшную боль потери Искандера и были бы живы, вы были бы рядом со мной. Однако я заслуженно обитаю сейчас как в какой-то абсолютной пустоте вокруг себя. Я ничего не чувствую, кроме боли, и всё кажется таким пустым и бессмысленным». Тяжёлые мысли разрывали сердце на части, заставляя слёзы струиться по щекам. За ними Хюмашах не заметила, как прошёл день, и провалилась в тяжёлый сон.