Шехзаде Яхья

На следующее утро Хюмашах, Фатьма, Михримах и Искандер заканчивали завтрак в напряжённом молчании. Каждый был погружён в свои мысли. Наконец, Фатьма нарушила тишину, задав вопрос брату: — Искандер, ты говорил, что позже собираешься в Крым к Мехмед Гирею, крымскому хану. Ты хочешь отомстить? — Сейчас только это может принести мне покой и облегчить мою боль. Вы против? — Я просто беспокоюсь за тебя, брат. Месть может быть опасной. — Время, проведённое раненым в монастыре, не прошло даром. Я усвоил урок и теперь буду очень осторожен. К тому же я могу за себя постоять. — Я понимаю тебя, Искандер, — сказала Михримах, отводя взгляд от Хюмашах, которая, казалось, весь завтрак была мыслями не здесь. Она сделала глоток кофе. — Я хотела бы того же. Есть вещи, которые невозможно забыть… Фатьма посмотрела на Михримах, Искандера и на грустную, апатичную Хюмашах. Ей не нравилась эта тягостная атмосфера за столом, и она хотела её разбавить. Вспомнив светлый момент из детства, госпожа улыбнулась, надеясь, что это вызовет улыбки и на лицах брата с Михримах, и Хюмашах вернёт в реальность. — Вы помните пикник, когда мы были все вместе в Эдирне? Мама, ты был рядом с ней, Искандер, играл с Мехмедом, складывал кубики — кто бы мог подумать, что произойдёт буквально несколько месяцев спустя? Отец с Фахрие на руках, с любовью смотрящий на матушку, я и Михримах за одним столом. Мама наблюдала за тобой, Искандер, а потом улыбнулась нам, а мы ей в ответ. — Фатьма и сейчас снова улыбнулась. — А позже отец и Мехмед устроили бой на мечах, и ты с таким интересом наблюдала за ними, Михримах. — Да, — Михримах мягко улыбнулась. — Я помню, а после Мехмед показал мне, как стрелять из лука и дал выстрелить, и я неожиданно даже для себя попала в мишень. — У меня мелькали смутные картинки, а я даже не мог сказать, правда ли это, или я это придумал. Эти тёплые мгновенья в тяжёлые моменты согревали меня и дарили надежду найти свою семью, — сказал Искандер. — Ты помнишь, Хюмашах? Поймав взгляд Хюмашах, который тут же стал наполняться слезами, Михримах поняла, что именно она вспомнила, и посмотрела на сестру с искренним сочувствием и состраданием. В тот момент, о котором они говорили, она подошла сзади и обняла Валиде, заботливо укрывая её покрывалом от ветра, поцеловала в щёку и, поймав её нежную улыбку, не разрывала объятья ещё некоторое время, улыбаясь в ответ. — Я… — рука Хюмашах будто неосознанно потянулась к сердцу, рядом с которым хранилось бесценное последнее письмо мамы. — Простите. Резко встав, Хюмашах быстро ушла в свои покои. — Ой, я не подумала… — Ты не сделала ничего плохого, Фатьма, не стоит винить себя за искренний порыв. Ты вспомнила прекрасное и тёплое время, когда мы все были так счастливы. Мы должны помнить об этом, особенно сейчас, в это непростое время. Спасибо, что согрела нас и заставила улыбнуться. Как и говорила мама о тебе, ты объединяешь нас, всегда стремишься, чтобы мы были вместе. — Но… — Фатьма с грустью и болью посмотрела на Михримах. — Это не из-за тебя, — ответила Михримах, сжав руку сестры. — Искандер! Не сейчас. — Мы не можем просто смотреть. Надо что-то сделать. — Искандер, вернись. И послушайте меня оба. Когда Хюмашах была рядом с мамой, её глаза светились. Она словно становилась самой любовью, наполняя матушку светом, счастьем и теплом. Её улыбка искрилась, точно солнечный луч, дарящий и согревающий не только того, кто был рядом с ней, но и, казалось, весь мир наша сестра любила через эту улыбку маме. Их отношения, их взаимная поддержка и чувства Хюмашах к Валиде были прекрасны. Я искренне восхищалась ими, что иногда мне даже хотелось почувствовать то же самое, хотя я знала, что матушка меня тоже любит, как и всех нас. Но теперь, когда мамы не стало, для Хюмашах в этом мире осталась лишь холодная и пустая синева, словно небо, где когда-то всеми цветами переливалась радуга. Мы все любили нашу Валиде, но Хюмашах её боготворила. Каждый раз, когда она ловила на себе взгляд мамы, полный гордости, её сердце наполнялось радостью. Для неё это было высшей похвалой. Поэтому её потеря всегда была бы страшным ударом, но потерять её при таких обстоятельствах… Это не просто кошмар, это самое страшное, что могло произойти. Как бы мы ни хотели, мы не можем облегчить эту боль, и ты тоже не можешь, Искандер. Всё, что мы можем — это быть рядом, насколько Хюмашах позволяет, поверьте, сейчас это уже много, что она разрешает нам быть с ней. И ждать, веря, что слова мамы окажутся правдой: нет таких ран, которые бы не исцелил лекарь — время. Искандер, ты уже сделал многое, просто оставшись в живых. Я понимаю, как мучительно ощущать собственную беспомощность, но вы должны понять, что терпение — это не просто пустое слово, а именно тот дар, в котором наша сестра сейчас нуждается. Да, нам всем хочется, чтобы она была прежней и в порядке, но её исцеление начинается с того, что мы можем принять факт: сейчас она не в порядке, она душевно ранена. И тогда наше искреннее желание помочь не будет звучать для неё как требование дать нам то, что она сейчас дать не может, как бы мы в этом не нуждались. Если она услышит это требование, а в её состоянии вины и ответственности за нас она именно это и услышит, это станет лишь ещё одним поводом для личных обвинений и попытки нас оттолкнуть в стремлении защитить от себя единственным возможным, но неверным способом. Верить и ждать. Быть рядом. Исцеление должно произойти изнутри, а не снаружи… — Михримах сделала паузу, а затем, желая развеять тягостные мысли, которые всех охватили, продолжила. — Дети пошли в сад, давайте к ним присоединимся. Ты, Искандер, ближе познакомишься с ними. Жизнь продолжается, и матушка хотела бы от всего сердца, чтобы мы жили. А как только Хюмашах будет готова, она к нам присоединится. Уверенность и вера Михримах были заразительны, и Фатьма с Искандером даже позволили себе лёгкую улыбку и в компании сестры направились в сад. Сад этого дворца был маленьким и уютным. Высокие деревья окружали его, словно защищая от посторонних глаз, и зелень создавала атмосферу спокойствия. Светило солнце, щебетали птицы, в центральном фонтане журчала вода, в небольших клумбах, которые пересекали аккуратные дорожки сада, раскрывались лилии, разноцветные тюльпаны и розы, наполняя воздух своим ароматом. Брат и сёстры подошли к небольшой беседке, обвитой виноградными листьями. Увидев их, дети поспешили поприветствовать взрослых. — Валиде, — обратился к Михримах Мехмед, — мы с Мурадом хотели пострелять из лука… — А мы с Сафие собирались поддержать их, — добавила Айлин. — Да, — подтвердил Мехмед. — Я как раз предложил позвать вас, — сказал Мурад. — И тут вы пришли, — закончил Мехмед. — Прекрасно, Мурад и Мехмед, покажите вашему дяде, как вы стреляете. Думаю, он будет очень рад увидеть и оценить ваши таланты, — ответила Михримах. — Да, Искандер? — Да, да… — Валиде, а тётя — Хюмашах не придёт? — спросил Мурад у Фатьмы. — Нет, Мурад, она сейчас не может, — грустно ответила Фатьма, мысленно ругая себя за то, что вспомнила о пикнике. — Фатьма, ты ни в чём не виновата, перестань, — прошептала Михримах, нежно обняв сестру. Мурад и Мехмед начали по очереди выпускать стрелы. Первые же выстрелы попали точно в центр мишени, а ещё три попали в десятку, но чуть дальше от центра. Девочки, сидящие в беседке, восторженно зааплодировали. Михримах и Фатьма их поддержали. — Вы — молодцы! Прекрасная стрельба, — похвалил Искандер племянников. — Спасибо, дядя, мы много тренируемся, — почти одновременно ответили ему Мурад и Мехмед с гордостью. Время в саду пролетело незаметно. Михримах наблюдала, как Искандер с кинжалом в руке что-то рассказывал племянникам, а те с интересом слушали. Потом брат сделал несколько шагов назад и метнул кинжал, попав точно в центр мишени. Мурад и Мехмед ответили ему восторженными взглядами. В этот миг няня принесла младшую дочь, и Михримах посадила её к себе на колени, нежно поцеловав. Она посмотрела на сидящую рядом Фатьму, которая слегка улыбалась, наблюдая за общением брата и детей. Михримах была рада, что время с ними заставило брата и сестру забыть о грустных мыслях хотя бы на какое-то время. Но, к сожалению, то, что Хюмашах так и не пришла ни ко времени ужина, ни даже к его концу, когда дети разошлись по своим покоям, вновь погрузило всех в грустное настроение. В конце концов Искандер встал и направился в покои сестры. Он постучал. — Входи, — тихо произнесла Хюмашах, сидя на кровати и держа в руках шкатулку. Взглянув в её глаза, Искандер заметил следы недавних слёз. — Хюмашах, я хотел… — Я не голодна, Искандер, и хочу побыть одна. Не стоит обо мне беспокоиться. — Прости, мне очень жаль, что я не смог прийти раньше. Я бы очень хотел… — В тёплых медово-карих глазах Искандера читались сочувствие и сострадание. — Ты был ранен, и не должен извиняться за это. Учитывая, что я привела к тебе убийцу, это мне стоит просить у тебя прощения. — Ты не… — Не надо, Искандер, не надо, — произнесла Хюмашах с болью в голосе. — Я подвёл Валиде и тебя, совершил ошибку, позволив Кёсем увидеть себя… — Да. Глупость. Мы оба совершили глупости, братик… Повисла тяжёлая пауза. Искандер повернулся к двери, но остановился, услышав, как Хюмашах окликнула его. — Искандер. — Да, Хюмашах. Сестра встала и протянула брату рубашку-оберег. — Это принадлежит тебе. Пусть напоминает о маме, о её любви и согревает тебя. Искандер бережно взял рубашку из рук сестры и прижал её к сердцу. — Спасибо, Хюмашах, спасибо, я не думал, что она сохранилась после всего. — Ахмед прислал её Валиде после твоего лживого помилования! — гневно произнесла Хюмашах, и её голос дрогнул. — Перед смертью она попросила Бюльбюля отдать её мне, а я думаю, что должна передать её тебе. Искандер заключил Хюмашах в объятия, и она нежно прижала брата к себе. Через некоторое время она отстранилась, замечая на груди брата крестик. — Ты принял христианство? — Хюмашах… — брат посмотрел сестре в глаза. — Когда я очнулся, спустя несколько месяцев, один, узнал о смерти мамы… Я был потерян, а эти люди в монастыре спасли меня. И я жил с ними несколько месяцев. — Не надо, братик, не объясняй. Если ты так обрёл покой и нашёл его, снова вернулся ко мне, я рада за тебя и благодарна. — Хюмашах снова обняла Искандера. — Главное, уважение, матушка всегда говорила мне об этом, и любовь, братик, а я тебя люблю всем сердцем. Искандер ничего не сказал, но его тёплый взгляд на сестру говорил Хюмашах даже больше слов. — А сейчас, извини, я хочу остаться одна. — Конечно. Хюмашах вернулась к кровати, вновь открыла шкатулку и нежно провела рукой по лежащим там нефритовым бабочкам — их обоюдному с мамой подарку друг другу. В её мыслях сразу же зазвучал голос мамы: «Моя любовь всегда будет рядом с тобой». Она снова представляла себя в Старом дворце, её последние мгновенья с мамой, она обнимает её стоящую у окна, и снова её голос: «Вспоминай главное, моя прекрасная доченька, я тебя люблю». «Я очень сильно вас любила, мамочка, вы ведь знали об этом, да? Сейчас вы слышите меня, матушка? Я очень сильно вас люблю. Мне так не хватает вас… Я скучаю, мамочка, я очень скучаю. Мне плохо… Я не защитила, простите… Простите меня… Мама… Мамочка…». Хюмашах закрыла шкатулку, опустила голову на руки и горько, болезненно заплакала. — Хюмашах хочет побыть одна, — сказал Искандер, вернувшись к Михримах и Фатьме. — Я… — Я уже говорила утром, что ей нужно время. Мы все знаем, как много значила матушка для Хюмашах, как сильно она её любила… Лучшее, что мы можем сделать, — это дать ей это время, возможность быть ей сейчас одной. Вместе мы справимся с этими трудными временами. Я в этом уверена. — Но ты тоже переживаешь, Михримах? — спросила Фатьма. — Конечно. Хюмашах очень страдает, но я верю в её сердце и его силу, она справится. Сейчас прошло слишком мало времени. А мы будем рядом. — Михримах сжала руку сестры, и они с Искандером улыбнулись, переглянувшись. — Спасибо, что не даешь нашим сомнениям и страхам победить нас, Михримах, — сказала Фатьма. Михримах только сильнее сжала руку сестры. Поздней ночью Михримах нашла Хюмашах в гостиной. Она сидела в кресле у камина и смотрела на языки пламени, закрыв глаза, словно ведя внутренний диалог. На коленях у неё лежали письма. Михримах взяла поднос с едой и подошла к сестре. — Ты пропустила ужин. — Я не голодна. — Тем не менее, я оставлю это здесь, — сказала Михримах, поставив поднос на небольшой столик. — Спасибо. Михримах села на кресло рядом. — Ты вспоминаешь наши вечера с мамой у камина, — Михримах улыбнулась. — Я так рада, что эти воспоминания тебя успокаивают. Ты видишь Валиде? — Нет, но иногда мне кажется, что я почти слышу её голос. У меня возникает ощущение, будто я снова прикасаюсь к ней, и мне нравится думать, что она рядом, что я обнимаю её. Это всё, что у меня есть. Мгновения, наполненные воспоминаниями о нашем совместном времени, длятся, и я хочу, чтобы они длились бесконечно. Но это мгновение — всё, что у меня осталось. Стоит мне потерять концентрацию, как оно исчезает, и я снова оказываюсь в холодной реальности. И как бы я ни старалась вернуться, это едва уловимое ощущение теплоты не возвращается. — Это происходит на самом деле? — Не знаю… Но так легче. — Это письма, которые ты получала от Валиде, когда вы были в ссоре? — Да, я сохранила их все. Они давали мне надежду, что когда-нибудь я вернусь… Сейчас же этой надежды нет. Возможно, мне следовало вернуться раньше. Я так скучала по матушке, но всё тянула, боялась, что не получится, мы не помиримся, и потеряла столько времени. — Хюмашах, хоть в этом не вини себя. Ты вернулась тогда, когда была готова, ты вернулась вовремя. И ты и матушка ещё много раз сказали друг другу о своей любви. Это самое главное, ценное, не обесценивай это, потому что сейчас готова винить себя во всём. Хюмашах с благодарностью сжала руку сестры. — Хюмашах, когда я поеду домой, ты не хочешь поехать со мной? — Нет, Михримах, я останусь здесь. — Хюмашах, это ведь не обязательно, тебе не обязательно быть одной. Ты можешь быть со мной, с детьми, наблюдать, как растёт маленькая Хюмашах. — Михримах, моя дорогая сестрёнка, — Хюмашах посмотрела на сестру с любовью и сильнее сжала её руку. — Я очень благодарна тебе за всё, что ты сделала для меня, сказала мне, говоришь мне, поверь, больше сделать просто невозможно. А поэтому не расстраивайся и не волнуйся за меня. Насколько возможно, я в порядке и буду в порядке. — Я знаю, тебе здесь не нравится. Зачем ты это делаешь? — Потому что я не могу жить, Михримах! Я не могу себя простить! Здесь я же никогда не жила, понимаешь? Иначе я бы уже давно и скорее всего взяла в руки яд, но матушка простила меня и как взяла с меня слово, что я никогда этого не сделаю. Михримах сглотнула. — Твои слова звучат так страшно, Хюмашах… Ты часто думаешь об этом? — Да, — тихо ответила Хюмашах. — Я хотела… Пока убегала от янычар, хотела, думала, искала, не вышло… Ещё вчера я смотрела вниз и хотела. Но ты права, сестрёнка, я не сделаю этого… Я очень вас люблю, и пока у меня есть вы, не сделаю. Не бойся. — Хюмашах, — Михримах посмотрела на руку сестры, нежно сжимающую её руку. — Я хочу спросить тебя, но не знаю, могу ли? — Ты можешь спросить меня о чём угодно, Михримах, ты — моя сестра. — А Стамбул? Ты могла бы остаться там? — Хм, — Хюмашах ухмыльнулась и разжала руку. — Понимаю, почему ты боялась… Думаешь я могла бы жить на родной крови? — Холодно спросила Хюмашах. — Он испачкал меня в ней… Использовал меня, чтобы добраться до Искандера, и лишил, отобрал у меня матушку! — Конечно, нет, Хюмашах… Но там было хорошее прошлое, может быть, тебе было бы легче остаться в Стамбуле, а не здесь. — Может быть, сестрёнка, но только в родном дворце, а это невозможно. Не под одной крышей с Кёсем, а больше у меня нет там никакого прошлого и не было его после того, как на моих глазах взорвали нашего брата. Я попрощалась, отпустила с миром и закрыла его для себя, я не тоскую по нему, но прощение исцеляет, а не превращает яд в лакомство. И дворец, где когда-то я была счастлива, теперь только как отравлял меня или душил. Каждый его угол был мне противен. Я делала всё возможное, чтобы не оставаться в нём. Я задыхалась, а стены как нависали надо мной… — Прости… Прости, я не хотела вернуть тебя в прошлое. — Всё хорошо, сестрёнка, ты беспокоишься, переживаешь обо мне. Разве я могу злиться на это? Я не видела никакого смысла оставаться в Стамбуле, у меня ничего там не осталось, кроме болезненных и мучительных воспоминаний… — А здесь они тебя не мучают? — Да, Михримах, здесь я тоже достаточно потеряла… Четыре года моей жизни остались здесь навсегда, вычеркнутыми и перечёркнутыми. Я ненавидела эти место и дворец, а особенно когда должна была вернуться сюда второй раз. Я думала, что никогда в жизни не переступлю порог этого дворца снова, я пообещала себе это, уезжая, как я думала навсегда в Стамбул, к новой, счастливой жизни, из которой Хасан исчез навсегда. Но всё в нашей жизни познаётся в сравнении, верно? И то, что я оставила здесь, закрывая в прошлое дверь, сейчас не кажется мне таким страшным и пугающим, ведь я увидела ад… После него уже ничего не может напугать. Только бы с тобой, Фатьмой и Искандером было всё хорошо. И удивительно, но только этот дворец способен дать мне небольшое, но умиротворение. Здесь я могу вспоминать, и воспоминания о детстве успокаивают меня, тогда как в Стамбуле, вне родного дворца, после победы Кёсем, они и не только они, как впивались в меня кинжалами, разрывая сердце и душу. Там всё напоминало о том, что произошло. Всё… — Боль прошлого, чтобы не умереть в настоящем… Вина отпускает тебя, ибо знает, что тебе здесь нехорошо. — Пусть, но это всё равно облегчение. Это то, единственное, что я себе позволила, потому что другого я просто не выдерживаю. Я не могу ни жить, ни умереть, но при этом умираю словно каждую секунду… И не говори мне, что это не заслуженно. Я знаю правду, и ты её знаешь, но никогда мне её не скажешь, потому что любишь меня, сестрёнка. Я тоже тебя люблю. Михримах закрыла глаза, сдерживая слёзы, а затем поднялась, раскрывая свои объятья. — И ты сражаешься со всем этим ради нас… — Михримах… — неловко произнесла Хюмашах, — сестрёнка… — Ты не хочешь объятий сейчас? — спросила Михримах, снова грустно замечая, насколько сестра изменилась. Раньше она бы никогда не отказалась, она сама первая всегда заключала в объятья, даря тепло и наполняясь счастьем. — Сестрёнка… — Хюмашах закрыла глаза и тяжело выдохнула, вновь смотря на сестру. — Я люблю тебя, но, прости, у меня нет сил сейчас. — Тогда спокойной ночи, — пожелала Михримах, стараясь чтобы её голос не прозвучал совсем грустно. — Я расстроила тебя? Михримах отрицательно покачала головой. — Нет, Хюмашах, что ты. Вся эта ситуация не добавляет мне радости, я волнуюсь за тебя, и всё очень изменилось… Кроме твоего любящего сердца и желания нас защитить. — Да уж, защитница из меня… — Хюмашах, ну, перестань. Ты сделала всё возможное, каждый раз это делаешь. — Нет, Михримах, я могла сделать больше, и я этого не сделала. — Это сейчас ты так думаешь, тогда не могла… Тебя обманули, солгали тебе, это ключевое. И не человек с улицы, а близкий. — Спасибо, сестрёнка, — тихо прошептала Хюмашах. — Спасибо. То что ты, Фатьма здесь, рядом со мной, приехали после всего… Не то чтобы я сомневалась в вас, но если бы вы больше никогда не захотели меня видеть, то это было бы справедливо. — Хюмашах… — Подожди… Я хочу всё сказать… Я очень благодарна и люблю вас, и моя усталость не от вас. Вы очень нужны мне рядом, я хочу этого, всем сердцем хочу. Но одновременно я очень боюсь. Я всегда была уверена, что со всем справлюсь, но я была беспомощна спасти матушку. Во мне так много страха, боли, вины, злости, конечно, на себя, но всё-таки. Это так тяжело выдерживать. Никогда в жизни я не чувствовала такого выжигающего всё огня внутри. Я не хочу ударить в вас всем этим, если сорвусь, как после похорон. — Хюмашах, ну, перестань, мы же всё понимаем. — Поэтому когда вы дальше, иногда становится легче, но сердцем я очень хочу, насколько я ещё могу хотеть, чтобы вы были рядом, очень. — Мы тоже очень этого хотим, Хюмашах. И тебе нужно поспать… Постарайся сделать это. Хюмашах кивнула. Михримах направилась к выходу, но остановилась. — Хюмашах, я всё-таки хочу, чтобы ты меня услышала. Я скажу это ещё раз. Ты не совершала то страшное, за что себя так безжалостно казнишь. Хорошо, я соглашусь, ты ошиблась, поверив, это горько, но… — Я ошиблась, Михримах, этого достаточно. — Ты не могла контролировать и не должна отвечать за подлые действия другого человека, тебя обманули, и разве не ты всегда проявляла понимание к тому, что люди ошибаются? Так где же оно сейчас? Ты забыла о нём? Нет, ты готова безусловно, безмерно дарить это понимание нам, но, когда его необходимо подарить себе, ты абсолютно безжалостна, до жестокости. Ты не прощаешь, не принимаешь собственное несовершенство. Но я напомню тебе, ты тоже человек, Хюмашах, и ты на самом деле потрясающий человек. Бесконечно добрый, любящий человек. И я прошу тебя, проявляй эти прекрасные качества и по отношению к себе. Хюмашах закрыла глаза, сдерживая слёзы, и ничего не ответила сестре. Михримах вышла на балкон и устало опустилась в кресло. Она вспоминала: свой приезд в Стамбул, тёплые объятия сестры и её солнечная улыбка, Валиде, с любовью наблюдающая за ними и тоже мягко улыбающаяся. И на контрасте: недавний вечер у обрыва и полные боли слова: «Отойди от меня!» Михримах не знала, сколько времени прошло, прежде чем до неё донёсся голос Фатьмы. — Хюмашах уснула у камина, я укрыла её пледом. Теперь не спишь ты, Михримах. О чём ты думаешь? — Об убийстве. Мне никогда ещё так не хотелось убить человека, как сейчас. — Он уже мёртв, Михримах, — ответила Фатьма, сев на соседнее кресло. — Ты видишь, что он сделал, Фатьма? Ты видишь, что он сделал?! Вместо того чтобы быть благодарным, оберегать, защищать Хюмашах, этот подлец равнодушно убил нашу сестру, не убивая, самым жестоким образом! Одна смерть — слишком мало за это! — Я понимаю и всё вижу, но, пожалуйста, успокойся, всё уже случилось, и как бы ни было горько и больно, мы должны оставаться спокойными насколько возможно. Ты права, говоря, что это лучшее, что мы можем сделать сейчас. Терпение и время. — Я должна была убить его раньше. Я знала, что он не понимает и не ценит нашу сестру, — говоря, Михримах старалась сдержать слёзы. — Её заботу, её любящее сердце… Несмотря на то хорошее, что видела в нём Хюмашах. — Она ценила мягкую силу, нежность с ней… Это было важно для Хюмашах, особенно после… Ты понимаешь… Порой я сейчас так и думаю, то, что было здесь, Хюмашах переживала, пока я не приехала, и пережила одна, ничего и никому так и не сказала. Никогда, ни до, ни после, и справилась, а сейчас… Она и она, и в то же время я как будто не узнаю её… Тогда она не была сломленной, несмотря ни на что, а сейчас да… — Фатьма смахнула слёзы. — Матушка, Фатьма, мама, тогда она всё равно была рядом, за спиной, одним своим присутствием… Никто не в силах заменить для Хюмашах это ощущение покоя. — Она взяла с меня слово… — Фатьма снова посмотрела на сестру. — Я никогда ничего и никому не расскажу о том, что здесь произошло, я его дала и не нарушаю. — Конечно. — А он первым появился рядом с ней после всего, когда она вернулась, проявил внимание и не был плохим человеком, это всё и сыграло свою роль, наша сестра влюбилась. Она почувствовала себя защищённой, любимой и… Я видела, как она расслаблялась рядом, как будто отпускала что-то внутри… Контроль. — Что не она оберегает всех нас, потому что любит, а её оберегают. — Да, что-то вроде этого. Мы очень любимые, родные, но всегда для Хюмашах те, кого она должна защищать… Она просто даже не может отступить здесь. Не может сама. Я еле уговорила её сделать это тогда, здесь, она сопротивлялась мне до последнего, позволяла приблизиться, быть рядом, но не помочь, и ведь не потому что не доверяла, а защищала и от своих проблем тоже. А с ним она могла… чуть уйти в сторону, остаться сзади… И Хюмашах поверила этому… — И это оказалось иллюзией… — Но наша сестра не могла этого знать. Конечно, Хюмашах заслуживала в идеале большего, чем сторожевой пёс у двери, более наполненного, глубокого человека, но она была с ним счастлива и, думаю, действительно верила, что сможет его одарить, как любит только Хюмашах, нашей сестре нравится одаривать, она чувствует себя в процессе этого очень вдохновлённой и воодушевлённой, и он внутренне потянется за ней, поднимется. Этого не случилось, но главным образом не это было определяющим для неё здесь. — Да… — Михримах тяжело выдохнула. — И ты прекрасно знаешь, то, о чём ты говоришь, тогда не было бы правильным. Она доверяла нам и очень доверяет, а мы не он, мы не предатели Хюмашах и её доверия. Любовь исключает предательство. — Случившееся очень горько. Очень болезненно. Очень несправедливо. Хюмашах никак не заслужила такого варварского равнодушия. — Я знаю. В конечном итоге разочарование настигло нашу сестру, и она ушла, но… — Она должна была признаться себе в нём раньше, но сердце нашей сестры и его терпение безграничны. — Да, это правда, но именно это нежное, тёплое сердце делает Хюмашах собой, такой, какая она есть. Она же дарит его нам, дарила маме. И то, что произошло, ты знаешь, что никто не винит и не судит её больше и безжалостнее за всё, чем она сама. И она не заслуживает, чтобы это делали ещё и мы… — Конечно нет, Фатьма, я и не собиралась! — Я знаю, тебе тоже больно, нам всем больно, и мы злимся, а Хюмашах сильнее всего… И особенно на себя. Михримах, сдерживая слёзы, закрыла глаза, отвернувшись от сестры. — Михримах, — Фатьма сжала руку сестры. — Как бы ни было горько, больно, мы будем все рядом, как нас учила мама, и мы справимся со всем этим, именно потому, что мы вместе и доверяем друг другу. Я стараюсь верить, Михримах. — Спасибо, — Михримах доверительно слегка улыбнулась, снова смотря на сестру. — Всегда, Михримах. Открыв глаза, Хюмашах оглянулась и узнала свои покои во дворце Манисы. — «Матушка», — пронеслось у госпожи в голове. И она вскочила с кровати, стремительно пробежав по пустынным коридорам дворца к покоям матери. Отдышавшись, Хюмашах открыла двери и увидела Валиде, которая читала книгу, сидя на подушках у горящего камина. Некоторое время она просто смотрела на матушку переполненным любовью взглядом, словно желая запомнить каждую её чёрточку. — Мама, мамочка… — тихо прошептала Хюмашах. Её Валиде сейчас была перед ней, молодая, красивая с золотистыми локонами, такими же как её. Как давно она не видела маму такой? Наконец, Хюмашах вошла в покои, опустилась на колени рядом с матушкой, окликнула её, желая дотронуться, но поняла, что мама её не слышит и не видит. В этот момент двери распахнулись, и в покои вбежала маленькая Хюмашах, бросившись в объятия Сафие султан. — Мамочка! — Здравствуй, моё сокровище, — нежно произнесла Сафие, целуя дочь. — Я соскучилась по тебе, матушка, — Хюмашах слегка отстранилась и подняла глаза на Валиде, ловя её любящий взгляд. Взгляд маленькой девочки был наполнен любовью, той же самой безусловной, что и у взрослой. Он совершенно не изменился за все годы, как и её золотистые локоны. Оставаясь в объятиях мамы, Хюмашах повернулась к камину. — Мамочка, огонёк очень красивый, правда? — Да, моя прекрасная доченька. Взрослая Хюмашах тепло улыбнулась, наблюдая за собой и мамой. Этот сон согревал её, но в глазах стояли слёзы. И внезапно она почувствовала, как её уносит. — Нет! Я не хочу! Матушка, пожалуйста, услышь меня! Я не хочу… Расставаться с вами… Мама! Последнее, что она увидела, было, как она, маленькая, и мама улыбаются друг другу. — Я не хочу… Вздрогнув, Хюмашах открыла глаза, оглядываясь вокруг. Было темно, а она находилась в гостиной Египетского дворца. Камин давно потух, и госпожа вновь остро ощутила своё одиночество. Она поёжилась от холода, скорее душевного, чем физического, и укуталась в плед. Мысль о том, что её укрыли сёстры, на мгновение согрела сердце, но холод одиночества был сильнее. — Мамочка… — Хюмашах закрыла глаза, пытаясь вернуть себе тёплые ощущения сна, и горько заплакала. Неделю спустя Фатьме и Михримах настало время возвращаться домой. Искандер, как и планировал, отправлялся в Крым. Родные люди прощались в теплых объятиях друг друга. После того, как Хюмашах нежно обняла Мурада, Мехмеда и Айлин, она присела на корточки перед Сафие, чтобы обнять и её. И маленькая племянница обратилась к ней: — Тётя, я хотела показать тебе лошадок, которых нарисовала, но не успела. Я хочу подарить тебе одну на прощание, — Сафие протянула Хюмашах рисунок, нарисованный графитным карандашом: лошадь и стоящего рядом с ней жеребёнка. — Спасибо, Сафие, — с теплотой произнесла Хюмашах, беря рисунок. — Ты замечательно и очень талантливо рисуешь. Мне очень дороги твои подарки, я обязательно буду хранить их. Племянница смущённо улыбнулась, а Хюмашах нежно обняла и поцеловала её. Затем она поднялась и, взяв из рук няни маленькую Хюмашах, нежно поцеловала её в лоб, благословляя на прощание, и вернула дочь сестры няне. — Спасибо, что вы приехали и были рядом, я не могу выразить, как для меня ценна ваша поддержка, — говорила Хюмашах, поочередно обнимая своих родных и единственных близких людей, которых любила всем сердцем. — Я очень вас всех люблю. — Мы с Михримах непременно навестим тебя ещё раз, Хюмашах, — сказала Фатьма, отпуская сестру из объятий. — Я всегда буду рада вас видеть, — с улыбкой ответила Хюмашах. — Береги себя, братик, я не хочу больше потерять тебя, — прошептала Хюмашах, обнимая на прощание Искандера. — Не волнуйся, Хюмашах, я обещаю, что обязательно вернусь сюда, — сказал Искандер, с нежностью отвечая на родное объятье. — Я буду ждать тебя. И пообещай мне, прошу, несмотря ни на что, вернуться собой, — сестра положила свою руку на сердце брата. — Обещаю. — Серьёзно ответил Искандер, нежно сжимая руку сестры. И, посмотрев брату в глаза, Хюмашах кивнула. — Хюмашах, — обратилась к сестре Михримах, — у меня есть для тебя подарок. — И ей принесли турецкую ангору, очень похожую на Елизавету, кошку их матери. — Я бы не хотела, чтобы ты оставалась одна и в окружении слуг. Пусть этот преданный друг согревает тебя своей любовью и напоминает о нас, как мы тебя любим. — Михримах, я не знаю, что сказать… — растроганная Хюмашах подошла к сестре и погладила кошку, услышав, как она замурчала. — Спасибо, спасибо за всё! — Я всегда буду рядом, — тихо ответила Михримах, обнимая сестру, и Хюмашах чувствовала в этом объятии всю любовь, всю заботу родного сердца. Ночью, после возвращения домой, Михримах долго не могла заснуть. Она посмотрела на своего спящего мужа, и её сердце наполнилось любовью и нежностью. Ахмед был красив: правильные черты лица, высокий лоб, густые тёмные волосы и аккуратная борода. Однако Михримах больше всего привлекал его открытый и смелый взгляд прекрасных голубых глаз. Когда они познакомились, она подумала, что обладатель такого взгляда должен обладать недюжинной силой воли. И годы совместной жизни показали ей, что она не ошиблась. Она знала, что может положиться на него и быть абсолютно уверенной в своём муже. Он ни разу её не обманул, как и обещал много лет назад. Михримах отвернулась, но услышала, как Ахмед её окликнул. Его проницательный взгляд смотрел на неё с любовью и беспокойством. — Я не могу заснуть, это была очень тяжёлая неделя, — произнесла госпожа. Ахмед сел рядом, нежно взял руку жены в свои и поцеловал её. Затем он заключил Михримах в объятия, она положила голову ему на плечо и заплакала. От её спокойствия не осталось и следа. Её било и колотило, она едва разжимала зубы, чтобы произнести слова. Словно все те эмоции, которые она запрещала себе раньше, — её тоска о маме, её боль потери и переживания за родных, Хюмашах, — наконец вырвались на свободу. — Мы словно все потеряли опору с уходом мамы, Ахмед, и не знаем, что делать, — сказала она. — Все смотрели на меня, как будто я знаю… Но на самом деле я ничего не знаю. Я не знаю, будет ли Хюмашах в порядке. В ней что-то надломилось со смертью Валиде — что-то, что всегда заставляло её смотреть на каждый день, даже в самую суровую зиму, как на дар. И мне тоже страшно. Мне было так страшно на обрыве, — на губах Михримах появилась нервная улыбка, а затем нервное напряжение вырвалось наружу истеричным смехом. — Даже поразительно, что мой голос звучал спокойно, что каждую минуту я контролировала, что должна сказать. Но я умею делать вид, что всё хорошо. Ахмед сильнее прижал Михримах к себе, и постепенно она успокоилась, и её напряжённые плечи расслабились. — Ты делаешь самое важное и необходимое, Михримах, — сказал он. — Твои родные очень напуганы сейчас, они не знают, что делать с этим страхом. Их пугает неизвестность, эта новая жизнь, в которой нет вашей матери, человека, который всегда вас любил и защищал. Верно, что тебе тоже страшно, но этот страх не руководит тобой и не управляет, он не может, ты контролируешь его, ты умеешь делать именно это. Твои родные чувствуют эту уверенность. И это ощущение, что они тоже смогут контролировать свой страх, им сейчас необходимо. Думаю, твоя Валиде тоже не всегда знала, что делать, но вряд ли вы когда-нибудь чувствовали её сомнения рядом с ней. Это ощущение контроля, безопасности — именно то, в чём твои близкие сейчас нуждаются, поверь мне. Михримах посмотрела на Ахмеда с благодарностью и тепло улыбнулась. — И твоя старшая сестра со всем справится, я же не должен напоминать тебе, как ты говорила, насколько она душевно сильная. Благодаря тебе пик боли прошёл. — Да, правда, я даже сейчас, при всём что происходит, невольно ищу и нахожу в ней опору. Мне просто важно, что она рядом. Это невероятная сила души и сердца, как и то, что Хюмашах ещё в принципе стоит на ногах, борется, она сражается. Но я просила её поехать со мной. Так ведь будет лучше, она отказалась. — Прошедший пик не означает, что ушла вся боль. — Да, ты прав, я хочу слишком многого, хотя сама говорила о терпении и времени. Но, может быть, я увидела такую возможность, потому что почувствовала, что Хюмашах несколько ожила рядом с нами. — И это уже хорошо, любимая. — Да, да, ты снова прав. Я благодарна, что ты рядом со мной, Ахмед. — И я всегда буду рядом, как и обещал тебе в день нашей свадьбы. И Михримах крепко поцеловала мужа в губы.