Шехзаде Яхья

С прошедшего пикника Анна и Искандер регулярно выбирались к озеру и доверительно говорили с друг другом, становясь всё ближе. И в один из таких дней Искандер, как и обещал, начал рассказывать Анне свою историю. Он хотел, чтобы она всё знала, потому что уже несколько месяцев размышлял над очень важным для себя решением. — В Османском дворце, если тебе посчастливится, то только мама и будет дарить тебе волшебное ощущение дома, где всегда побеждает добро, справедливость, где нет места злу и предательству. Это всё есть вокруг, интриги, обман, кровь, но мама как твой щит от всего этого, сражается за тебя со всеми ударами судьбы. И моя матушка была именно такой. Я помню согревающее тепло, свет. Мне повезло прожить в этом ощущении любви, безопасности, заботы и абсолютной защищённости около четырёх лет. А потом мой старший брат взошёл на трон… — Искандер замолчал. И Анна, поддерживая, осторожно сжала его руку. — Казалось бы, радостное событие, для многих самое желанное, но в Османской империи и оно — это всегда боль и кровь. Девятнадцать гробов вынесли в тот день из дворца Топкапы. Мой брат никого не пожалел, ко всем отправил палачей, включая меня. Матушка спасла меня, вырвала из их рук и отправила в Австрию, в город Грац. Я с благодарностью вспоминаю эту семью, особенно приёмную маму, я чувствовал её любовь. Я вырос рядом с ней, она заботилась обо мне, нашла мне кормилицу, когда я заболел, не отходила от постели, не смыкая глаз, и выходила меня. Она была хорошей женщиной, сейчас я понимаю, почему матушка могла ей довериться. Однако, спустя годы детства, я узнал, что она же долгие годы скрывала от меня правду. Заболев, чувствуя приближение смерти, она позвала меня, прося её простить. Так я узнал, почему отец не принимал меня, почему у нас были сложные и такие натянутые отношения, и я, несмотря на заботу мамы, всегда ощущал себя чужим в этой семье. Приёмная мама не могла иметь своих детей и обманула мою родную Валиде, сказала ей, что я заболел и умер, и на долгие долгие годы фактически разлучила меня с матушкой. Мог ли я винить её? Злиться? Нет. Но она так вот просто взяла и распорядилась моей судьбой… Теперь даже не зная, а где моя родная семья, мама? Кто я? Ничего, кроме города — Стамбул! — Искандер вздохнул. — И несмотря на этот обман, её потеря была очень болезненной. Я остро и в один миг почувствовал всю тяжесть одиночества на своих плечах и словно окончательно лишился тыла. Последнее, что приёмная мама сделала для меня, отдала это… — Искандер достал из внутреннего кармана, расположенного рядом с сердцем, свою рубашку-оберег и показал её Анне. — Сказав, что это то единственное, что было у меня, на мне от родной семьи, когда человек, лица которого она не видела, передал ей меня на руки. И что, как искусно сделана эта рубашка, наверное, твоя семья очень богата, сынок. Может быть, подумал я, но разве это важно? Я держал в руках не просто оберег, а нить, связь со своей семьёй, и в моём сердце появилась надежда. Я могу найти её, своих родных, а может быть, даже посмотреть в глаза матушке? А ведь приёмная мама могла и выбросить эту рубашку, верно? Но не сделала этого. И за это я тоже ей благодарен. — Как её звали? — спросила Анна. — Елена, — тихо ответил Искандер. — Мама умерла. С этим местом и домом меня больше ничего не связывало. И когда я узнал, что через Грац пройдут янычары, набирая новых мальчишек в свои ряды, решение вступить к ним и пойти в Стамбул было единственным верным и правильным для меня. Мы шли через Белград и Софию, шли очень тяжело, многие умирали в дороге, но я не позволял себе сдаться, я знал, ради чего я прохожу это, у меня была цель. А когда у человека есть зачем жить, он преодолеет любое как. Анна продолжала не отпускать руку Искандера, и в её глазах стояли слёзы. — На этом пути в Стамбул я и встретил Анастасию, будущую Кёсем султан, а также Зюльфикяра агу, когда мы прибыли в Эдирне, он встретил нас, ведь был нашим наставником, командиром. И в будущем он же просто уничтожит Хюмашах, мою сестру, вырвет ей сердце… — Счастливая госпожа, если я верно помню твои уроки турецкого… — Да, это светлое имя как никакое другое подходит моей сестре, но… — Искандер сжал кулак. — Этот человек сделает её самой несчастной. Если бы ты только могла представить, Анна, как она страдает… И если бы я и сестры, Фатьма, Михримах, знали, как это облегчить? — Я не знаю, что произошло, но мне очень жаль. — Да-да, я расскажу, до этого ещё много лет… А тогда случилась и приятная встреча. Я оказался в султанском дворце, я и ещё молодой султан Ахмед упражнялись на мечах, и впервые увидел матушку. — Трепетно произнёс Искандер. — «Внимание, Валиде Сафие султан Хазретлери!» — прозвучал громкий голос на весь сад. Я смотрел в холодные голубые глаза госпожи и был поражён её статью, выдержкой, как великолепно она выглядела и ощущаемому от неё могуществу, силе. Она просто стояла, и ей хотелось подчиниться прямо здесь и сейчас. И я даже не предполагал, что смотрю в глаза своей родной маме, которая несколько лет спустя будет обнимать меня с такой согревающей нежностью. В матушке как будто всегда были эти две грани, холодная и искренняя, и поразительным образом они переплетались в ней с друг другом, и какой любящей мама была со мной, с Хюмашах, такой её больше никто не знал. Несколько месяцев спустя так случилось, матушка оказалась в Девичьей башне, а я подарком судьбы после участия в походе стал её охранником. Ведь моё сердце с той первой случайной встречи, как уже всё поняло и знало, чувствовало и тянулось к ней. И я благодарен потому, что получил возможность, сам того не зная, узнавать матушку под маской холодной и безжалостной Сафие султан. Я наблюдал, как она держится, с каким достоинством переносит все тяготы заключения, и не мог не восхищаться её внутренней силой. Её приковали цепью, от которой на ноге образовалась рана, а Валиде ни слова не сказала, молчала и терпела. Спустя уже время сказала мне, тоже как чувствуя, что может мне доверять, но Хюмашах так и не сказала, не желая её расстраивать. — Быть сильной в глазах своего ребёнка, чтобы он всегда знал, что мама совсем справится. Это действительно достойно. Твоя матушка — очень сильный человек. — Да, но есть моменты, когда даже самому сильному человеку нужна помощь. И в эти моменты Хюмашах хотела, чтобы мама знала, что она рядом. Сестре нравилось это, она хотела всегда заботиться о нашей маме, это не был долг. Мы все хотели быть ей поддержкой, как матушка все эти годы была нашей опорой и защитой. Мы никогда не сомневались в ней, всегда были уверены, что чтобы ни случилось, у нас всегда есть место, где нас ждут, и куда мы можем вернуться. Я помню это уютное, волшебное ощущение, я словно снова становился ребёнком рядом с ней, — Искандер тепло улыбнулся, вспоминая время, которое провёл с мамой. — Прекрасное чувство, Искандер. Очень. — С ответной улыбкой ответила Анна. — А для Хюмашах это чувство было настолько важным, таким особенным, что когда она его впервые в жизни потеряла, она как потеряла себя. Сестру, как ты понимаешь, Анна, я тоже видел, не зная, что она моя сестра. И она была очень и в то же время неуловимо похожа на матушку, в жестах, статике, поведении, всегда уверенная, гордая. — Искандер тепло улыбнулся. — Однажды она таки узнала и про рану, и про калфу, которая посмела унижать матушку, и я жёстко говорил ей перестать, и поставила всех нас на уши. Калфе очень досталось, как мне потом рассказали, сестра бы и сожгла её на месте, если бы была такая возможность. Я и не помню, чтобы видел её после этого, ходила как тень, а к матушке вообще не приближалась никогда. А теперь… — Искандер опустил голову. — Хюмашах как будто всегда сомневается, и её голос перестал звучать властно, как у госпожи, как будто вообще потерял все краски, звучит очень, очень тихо, и только нежно по-прежнему ко мне и сёстрам. — Твоя сестра очень любила маму. — Да, очень. Я украдкой наблюдал за их взаимодействием, как словно одинокий путник, который ищет хоть частичку тепла для себя, желая отогреться. После той калфы, когда сестра осталась на всю ночь в башне, категорически отказавшись уезжать, пока точно не будет уверена, что матушка в порядке. Я помню эти моменты, потому что вот так мы сближались, хотя я сам ещё этого не знал. Хюмашах освободила матушку, и я с большим удовольствием принял её приглашение навещать её в Старом дворце. Мне нравилось говорить с ней. Она внимательно слушала меня. Конечно, хотела узнать. А много лет спустя я узнал, что она в эти встречи уже всё знала. Как я разозлился на неё за это молчание, обман! Я думал, матушка играет со мной… Я очень ошибся. Но тогда… И Хюмашах тоже, она же поддерживала эти тайны! — Ты считал, что она-то точно должна была всё рассказать? — Я ранил её тогда, сам не зная, сейчас понимаю, Хюмашах на самом деле никогда не врёт мне и Фатьме, и Михримах, а со злым умыслом так тем более, просто безусловная искренность. И только одна причина её может таки сподвигнуть сделать это. — Если ложь станет защитой. — Верно, Анна, верно, — с восхищением произнёс Искандер. — Я тогда не понимал этого. Мне всё казалось, что сестра и мама сговорились и забрали у меня годы и годы, когда я мог узнать их. Когда мы все могли бы быть вместе и рядом. А ещё и момент, когда матушка мне всё рассказала, она выбрала… Когда я пришёл убить её по приказу Кёсем султан. «Сделай это ради меня». — О, она использовала… Как низко и подло. Я совершенно не могу этого понять. — Я мог убить свою мать, Анна, — голос Искандера дрогнул. — Нет, нет, Искандер, я уверена, ты бы никогда этого не сделал. — Да, я не смог, Анна, но матушка как будто это проверяла. Ты представляешь, как я себя чувствовал тогда?! — Это, безусловно, тяжело, но я не сомневаюсь, что и твоя мама была уверена, что именно ты не сделаешь этого. И, с другой стороны, разве это не лучшее доказательство любви? Она была готова принять от тебя всё, даже смерть, и при этом по-прежнему абсолютно защитить. — Да, Анна, я понял и увидел это позже, что матушка, сестра защищали меня, все их действия до встали передо мной как одно единственное желание защитить меня, когда мой бывший наставник и командир нашего корпуса, Зюльфикяр паша, назвавший меня своим сыном, отдал мою жизнь в руки Кёсем султан… Если даже он готов увидеть в тебе врага по умолчанию, что уж говорить об остальных, даже если этим людям ты сберёг их жизнь и был рядом, поддерживая? Но разве я бы смог жить с таким грузом, как убийство матери? — Нет, но поэтому ты этого и не сделал. Ты услышал своё сердце и поступил правильно для себя. — Сначала матушка и Хюмашах защищали меня своим молчанием именно от этого, чего я наивно ещё не мог ожидать, несмотря на то, что им тоже было очень непросто, что все, кому я ничего не сделал плохого, и человек, назвавший меня своим сыном, как возненавидят меня по умолчанию. Я всё это увидел, а потом матушка самоотверженно была готова, верно, принять смерть, отдать свою жизнь в руки людей, которые её ненавидели, только чтобы я жил. И я со всей очевидностью осознал, что эта любовь всегда и защищала меня, оберегала, что я всё ещё жив только благодаря этой любви. Моё сердце наполнилось благодарностью, и, вспоминая снова моменты в башне, общение сестры и матушки, сидя в холодном подземелье дворца в ожидании решения султана, которому ещё верил, я почувствовал эту любовь, она как наполнила меня, всем сердцем её почувствовал. Осознал, почему моя сестра любит матушку именно так трепетно, как я видел это. Я не знал, что мама сейчас стоит на коленях на холодной улице, а Хюмашах лежит в постели в своих покоях, сама не зная, куда себя деть от переживаний, но чувствовал, что за меня молятся. Два любящих сердца молились за меня. И мне так захотелось оказаться в объятьях матери, прямо здесь и сейчас прижать её к себе, увидеть глаза сестры, тёплые, зелёно-карие, — Искандер тепло улыбнулся, по-прежнему чувствуя руку Анны на своей руке. — Но этот волшебный момент стал возможен для меня только на следующий день. Тогда я ещё верил, что Повелитель меня помиловал… Я очень ошибался в людях, которых считал близкими, и что должен оберегать их, даже если ради этого придётся отдать свою жизнь. — Мне так жаль… Искандер горько усмехнулся. — Но в окружении этих людей, их злобы, ненависти, лицемерия, я обнял матушку, Анна… Я впервые в жизни обнял матушку! И видел сияющие до слёз глаза сестры, наблюдающей за нами. Я вложил в это объятье всё, что мне открылось, о чём успел передумать за все эти дни. Все свои благодарность, любовь, чтобы матушка забыла все те слова, что я ей успел наговорить. Нет, нет, я ни в чём её больше не винил. Матушка не может быть виновата, что она — Сафие султан, а её сын — шехзаде. И не её вина, что в Османской империи этого одного факта уже достаточно для казни, и чтобы тебя увидели врагом. Она прожила с этой истиной много лет. И желала защитить от неё меня любой ценой. Чтобы не скрываться и не прятаться, боясь обнять, не расставаться. И сделала для меня, что в прошлом, что в настоящем, всё, что было в её силах. Очень хотелось остаться с ней рядом, любить, благодарить, узнать своей мамой, заботиться, как сын. Мне хотелось этого всем сердцем… — Искандер тяжело вздохнул. — Но тогда этому было не суждено сбыться. Мой наставник и названный отец по приказу Повелителя, сопровождая меня в санджак, куда меня, как я думал, назначили, привёл меня к могиле. Я целовал руку, благодаря султана за его решение, со слезами благодарности целовал! Анна сглотнула, сдерживая слёзы, и сильнее сжала руку Искандера. — Веря в помилование и справедливость, оказаться на коленях перед собственной могилой… Такой вот финал моей искренней преданности. Хм, — Искандер усмехнулся, — сейчас даже забавно быть спасённым руками человека, который вместо того, чтобы поговорить и довериться мне, раз уж я его воспитанник, доверился всем своим янычарским сердцем Кёсем султан, хотя что уж мне говорить, когда он и Хюмашах не верил, будучи уже много лет её мужем и прожив эти годы в счастье. Кёсем султан сделала тогда всё, что она могла сделать, чтобы султан Ахмед точно отправил меня в эту могилу. Но спектакль перед этим был его личным! И стоя на коленях перед могилой в ожидании смерти, я жалел только о том, что не назвал свою маму мамой, а теперь никогда и не назову. Уйду с этим на сердце. Это единственная причина, почему даже после всего я был благодарен Зюльфикяру паше. Он спас мне жизнь, не смог стать палачом, даже он тогда всем своим живым существом воспротивился приказу своего Повелителя и подарил мне эту бесценную возможность, — Искандер посмотрел Анне в глаза и тепло улыбнулся. — Тот миг, когда я смотрел в любящие глаза своей мамы и впервые произнёс «матушка», назвал её «Валиде», стал самым счастливым в моей жизни! Я даже не стал, не смог дождаться её, пошёл с пристани навстречу по дороге к Старому дворцу, чтобы остановить на пути. И остановил! Поймал! Что касается Зюльфикяра паши? Эта могила словно провела между нами черту. И моим искренним уважением к нему. Я был с ним теперь связан долгом жизни, но не хотел ему больше ни верить, ни слушать его. — Конечно, сложно верить человеку, который отвёл тебя к могиле, даже если он в этом позже раскаялся. По-прежнему, как раньше, уже не будет никогда. — Да, как окажется в дальнейшем, твоё сердце никогда в такие моменты не ошибается, я был прав, и всё-таки не мог предположить, что он станет использовать, что Хюмашах его полюбила, и уже долгие годы они были в браке. Я не просил у него помощи! И если он так хотел меня убить, то пусть бы сделал это сам, пусть бы рассказал всё султану Осману, ставшему Повелителем после смерти своего отца, и он бы уже решал мою судьбу, ведь так бы поступил честный воин, уважающий свои принципы?! — Конечно. Ты прав. — Мой наставник не из числа этих людей, как оказалось. Он обманет Хюмашах, пообещает ей помощь и свою защиту, и только чтобы использовать её и подобраться ко мне. Чтобы она привела… — О, Всевышний, — выдохнула Анна. — Он сделал её виноватой… — Мы оба, я и сестра, думали о нём лучше, чем он этого заслуживал. Хюмашах просто его полюбила, а теперь, теперь… Он подстроил взрыв… Он взорвал меня на её глазах из-за её спины, а матушка… Она не пережила снова, что… — Боже, боже мой, — только и могла снова выдохнуть Анна. — Ещё и невиновные люди, которые имели несчастье сесть со мной на корабль… И Хюмашах, Анна, Хюмашах… Можно ли так себя казнить только за то, что ты полюбила и доверилась? Это всё, что ты сделала, всё остальное сделал он! Это подлость, предательство и обман! Он не смог быть честным! Зато легко смог быть трусом! — Можно, Искандер, можно. Если тот другой человек, которому ты даришь сердце, со своими недобрыми намерениями хочет, чтобы ты чувствовала именно это. Ты и твои сёстры могут сколько угодно говорить, что это всё сделал он. Твоя сестра и без вас знает это, но он сделал всё, чтобы именно она привела его к тебе и матери. И даже если боль уйдёт со временем, и вы справитесь, а я верю, что так и будет, это останется с ней навсегда. Данте говорил, что обманувшие доверившихся мучаются в самом последнем круге ада, потому что они забирают у людей веру в людей и справедливость. Великий поэт был абсолютно справедлив! — Я бы вырвал ему сердце именно за это! За то, что он спокойно жил, существовал, пока сердце моей сестры разрывалось от боли! Пока она уже несколько раз была близка, чтобы найти свою смерть, и если бы не матушка и её любовь, может быть, бы и уже нашла! Мне всё равно, что он сделал со мной, но за каждую слезу Хюмашах я бы вырывал и вырывал ему его сердце раз за разом! Ему повезло, что к тому моменту, как я очнулся, а потом окончательно пришёл в себя после того, что узнал, он был уже мёртв. Да и не хотел я его убивать рядом с сестрой, конечно, он перестал быть её мужем сразу после пристани, но и так вокруг неё было достаточно крови. И не моей рукой, чтобы было ещё больше даже этого человека… — Искандер усмехнулся. — Как я позже узнал, его убили свои, янычары, и прямо в корпусе, которому он отдал столько лет. — Судьба его наказала, Искандер, знаешь, как говорят, предавший однажды будет предан, пусть даже не тем, кого предал, а ты жив, у тебя есть семья… — Анна осторожно провела рукой по щеке Искандера, почувствовав незаметный шрам от ожога. — Как ты остался жив? — Не знаю, меня как будто кто-то спас, перенёс от места взрыва, а потом вернул… Какие-то силы, которые я не понимаю, но, наверное, я должен был что-то ещё сделать. И сейчас понимаю, что встретить тебя, — сказал Искандер, смотря Анне в глаза, видя, как она улыбнулась. — Я обещаю сделать всё возможное, чтобы ты стал счастливым, и твои раны исцелились. — Я уже счастлив все эти месяцы. Я так благодарен тебе, Анна, ты подарила мне свою улыбку, подарила мне чувство, которое я уже и не надеялся обрести, вернула веру в него. За эти прекрасные месяцы с тобой я понял, что хочу отдать тебе свою душу, всю свою жизнь, — Искандер встал на колено и взял Анну за руку, прижав её к своему сердцу. Она же поражённо смотрела на него. — Так как ты единственная, которую я ждал и искал так долго. — Искандер надел на палец Анны золотое кольцо. — Анна, ты выйдешь за меня замуж? — Я… — Анна приблизилась к Искандеру и почти невесомо поцеловала его. — Это значит, да, — выдохнул Искандер. Его глаза блестели, а улыбка завораживала. — Это «да» от моего сердца. Но… — Но… — нахмурился Искандер. — Я — католическая принцесса. Я не могу выйти за тебя замуж без благословения Папы. И Фердинанд этого не позволит. — Я поговорю с ним. — Нет, с ним поговорю я, мы с ним друзья. А ты, Искандер, можешь сделать другое. — Что? — Как православный христианин, ты можешь принять унию. Я не могу этого требовать от тебя, но если ты сделаешь это, то я буду счастлива связать наши жизни и пойти с тобой по твоему пути. А сейчас будет лучше, если я оставлю тебя. Решение за тобой. Несколько дней спустя. Покои герцога Тосканского. — Ты хотел меня видеть, Фердинанд? Был вечер, в комнате горели камин и факелы, свечи, герцог сидел в кресле за высоким дубовым столом. — Хотел, Анна, хотел, нам уже давно надо было поговорить. — Да, я тоже этого хотела, — сказала Анна, садясь за стол. — В последнее время ты слишком много времени проводишь с нашим гостем… — Хм, и ты против этого? — Если бы я был против, то давно бы это запретил, но я очень хорошо тебя знаю, Анна. Мы ведь ещё в детстве играли вместе. Я прекрасно видел, как ты смотришь на него гостя во время бала, поэтому запрещать тебе бесполезно, и ты, верно, хочешь большего, чем ваше общение. Об этом ты хотела поговорить? — Что ж, ты прав, я пришла поговорить о заключении нашего брака. — Брак? — Фердинанд рассмеялся. — Мне казалось, ты предпочитаешь себе не связывать этими узами? — Я была против, чтобы решали за меня, и благо мой отец всегда относился к этому с уважением. Мне повезло, я была свободна быть собой. Как и сейчас. Я принимаю решение. — Нет! Принцесса и сестра великого герцога Тосканского не выйдет замуж за неизвестно кого! — Он — принц Османской империи! Разве не поэтому ты его поддерживаешь? — Это политика, и здесь не настолько важно, действительно ли правда его рассказ или нет, одно его присутствие и существование можно использовать, но брак — это совершенно другое. Не тебе мне это объяснять. — Если тебя так волнует политика, то ты должен подумать над тем, что брак со мной только облегчит ваши цели. — Он не носитель нашей веры! — Как ты помнишь, он — православный христианин, для брака будет достаточно принять унию. — Ты уже всё продумала, да? — Мы заключим брак в традиции Итало-Албанской церкви, в соответствии с церковной унией, где придерживаются византийского обряда, но с признанием главенства Папы Римского. И это обеспечит вашим целям его поддержку. Мы получим могущественного союзника ещё и с учётом того, что Папа Урбан — флорентиец. Ты забыл об этом? Фердинанд заинтересованно посмотрел на Анну и хитро улыбнулся. — Мы обретаем союзника, наш гость влюблён в тебя и согласен, ты тоже не против… И когда же играем свадьбу? — Сейчас лето, нужно время для подготовки. В сентябре и сыграем. Фердинанд рассмеялся. — Ты не моя родная сестра, Анна, но я люблю тебя, сестрёнка. — Я тоже, братик! Я знала, ты будешь на моей стороне.