Шехзаде Яхья

Неаполь, июль 1635 год. В небольшой уютной комнате с камином, в котором потрескивали дрова, Искандер сидел в кресле из красного дерева у колыбелей и, улыбаясь, тепло смотрел на спящих в них детей, а затем нежно провёл рукой по их волосам. — Маурицио, Алессандро, мои бесценные близнецы, и моя совсем маленькая принцесса — София, пепельно-золотоволосый ангел. Сначала Анна подарила мне улыбку, потом любовь, покой, детей… — Проносились мысли в голове шехзаде. Ещё девять месяцев после свадьбы он и Анна оставались во Флоренции, переписываясь со всеми королевскими дворами Европы. Анна была беременна и в конце весны, начале лета 1632 года должна была родить и хотела сделать это в своём родовом замке. Незадолго до родов они покинули Флоренцию, чтобы прожить, наслаждаясь друг другом, два спокойных и очень счастливых года в Которе, Венецианской Албании. А в конце июня 1634 года прибыл курьер испанского короля Филиппа IV, в котором он приглашал Яхью в Неаполь, сопроводив своё приглашение рекомендацией к графу Лемосу, вице-королю Неаполя, относится к османскому принцу с уважением. Итогом этих переговоров и стал их переезд в этот город, где они проживали последний год. Им были предоставлены резиденция, выезд, то есть лошади и кареты, а также ежемесячное пособие в размере одной тысячи скуди. Раздавшийся стук в дверь прервал размышления Искандера. — Войди. — Господин, вам пришло письмо. — Давай. Распечатав письмо, Искандер так погрузился в его чтение, что не заметил, как в покои вернулась Анна и осторожно дотронулась до его плеча. — Искандер? — нежно обратилась Анна к мужу, бросив ласковый взгляд на своих детей. — Прости, Анна, я не заметил, как ты вошла… — В письме пришли плохие новости? — Последние новости в принципе не хороши, Валленштейн был убит, император Фердинанд, как и в прошлом, отмалчивается, магистр Мальтийского ордена ответил отказом… Султан Мурад в марте отправился в поход на Реван, это была хорошая возможность, но… — Тебя ведь беспокоит не это, любимый? Улыбнувшись, Искандер взял руку Анны, нежно сжал её и поцеловал. — Ты права, дорогая. Все последние месяцы и даже годы я был очень счастлив с тобой… — Но… — Я очень соскучился по сёстрам и волнуюсь за Хюмашах. Даже не представляю, за что ей столько ударов, да ещё и, как специально, один за одним. И только она хоть немного оправится в любви Фатьмы и Михримах, рядом с племянниками и племянницами, и новый удар… Снова безжалостная смерть. И она должна хоронить сестру… — Мне очень жаль, дорогой, очень… Стамбул, 1632 год… Тюрбе султана Мехмеда III после похорон Фатьмы Султан. — Матушка… Я так соскучилась по Вам… — Михримах, — тихо позвал супругу Ахмед. Михримах бросила взгляд на Хюмашах, одетую в траурное платье, и осторожно вышла на улицу. — Что? Ахмед паша указал в сторону, госпожа перевела взгляд и увидела служанку Кёсем султан — Мелике хатун. — Госпожа, Бюльбюль ага тяжело болен, и он очень просил позвать вас. Пожалуйста, исполните его просьбу. — Почему ты подошла сейчас? — Я и моя госпожа идём в её вакф, госпожа. — Склонила голову Мелике. — С вашего позволения. — Хорошо, можешь идти. — Михримах обернулась в сторону гробницы и через паузу обратилась к мужу. — Хюмашах говорит с мамой, оставайся рядом с ней, я скоро вернусь. — Ты не расскажешь, дорогая? Михримах покачала головой. — Я понимаю, что хочет Бюльбюль, но моей сестре сейчас не до этого. Я не хочу, чтобы она мучила своё сердце. Хватит. Достаточно. Я всё сделаю. Ахмед кивнул. — Не волнуйся, я буду рядом. Дворец Топкапы. — Госпожа, — увидев вошедшую в его скромные покои Михримах султан, одетую в чёрное, Бюльбюль тут же попытался привстать. — Тише, тише, не вставай, — Михримах тепло улыбнулась и, опустившись на постель, сжала аге руку. — Как ты? Мы давно не виделись. — В целом неплохо, госпожа, чувствую себя в соответствии с возрастом. Примите мои соболезнования, Фатьма султан была замечательным, очень искренним человеком. И тут эта болезнь… Внезапно, неожиданно. Я был очень расстроен, госпожа. — Спасибо, Бюльбюль. Мы похоронили сестру в тюрбе отца. — Вам спасибо… Я боялся, что вы не придёте, — седовласый ага опустил голову. — Мне на самом деле так одиноко, госпожа. — Бюльбюль сглотнул. — Никак в прошлом, раньше, когда я ещё мог что-то делать, это позволяло отвлекаться. А сейчас… Я скучаю, госпожа, очень, по вам, по прошлому, по Сафие султан. Михримах грустно улыбнулась. — Ох, вы понимаете меня, конечно… — Невозможно не скучать по матушке, но моя рана затянулась, а… — Хюмашах султан? — По ней прежней я скучаю уже много лет. — Да, — грустно ответил Бюльбюль, опустив голову. — Я видел, госпожа. Когда она вернулась, и… Кто бы мог подумать, что этот город станет для Хюмашах Султан чужим. — Она не желает быть в нём ни одной лишней секунды. Вечером нас ожидает корабль в Египет. Затем я вернусь домой. Прости меня, Бюльбюль, но ей больно, невыносимо, я это чувствую. Я не могу привести её к тебе. В этот дворец особенно, даже в отсутствии Кёсем султан, это всё… Боль только оживёт. Вдали от этого города она хотя бы начинает дышать, а не выглядит, как натянутая струна, которая вот-вот разорвётся. Может быть, и нужно дать ей разорваться? Порой мне так и хочется сказать ей: покричи, вырази всю эту боль, дай ей проявиться, не борись, освободи себя, но она очень боится, что ранит меня. Всё это очень непросто… — Михримах вздохнула. — Внутри Хюмашах сейчас столько боли, страха, и всё это давит на неё, как не даёт дышать, как раньше, легко, уверенно, полной грудью, с любовью к жизни. Она держится ради меня, но сейчас она как постоянно зла, чего раньше никогда не было. — Конечно, я понимаю, госпожа, мне очень жаль. Сафие султан… — Была главной опорой нашего мира. Он держался на ней, теперь всё изменилось, и никто больше не способен наполнить его и нас этим обволакивающим ощущением защищённости и покоя. Я стараюсь делать всё возможное, быть рядом, поддерживать, благодарить, что вопреки всему Хюмашах рядом со мной, но я не Валиде… У матушки было столько сил… Конечно, я знала это, но пока она была рядом, не чувствовала так отчётливо, как сейчас, когда её так не хватает… Сколько мама для нас делала, и при этом я даже не могу вспомнить, чтобы видела её уставшей… Мама все свои усилия делала для нас незаметными, и мир вокруг нас казался нам естественным, что он у всех такой, но истина всегда была в том, что он был только нашим. И далеко не всем так повезло, как нам. И для кого-то естественным своим миром мог быть мир, наполненный страхом, болью, жестокостью, не любовью. Я скучаю по маме, она бы всё исправила, а я не могу… А теперь ещё и Фатьма ушла. Мы похоронили её рядом с мамой. Это было последними её словами мне. К матушке... — Михримах смахнула выступившие слёзы. — Ну что вы, госпожа? Вы ни в чём не виноваты. Вы делаете всё, что в ваших силах. Мне от всего сердца жаль, что всё так горько случилось. Но то, что вы рядом сейчас, абсолютно бесценно для Хюмашах султан, очень важно и ей необходимо. Это её исцеление… Михримах мягко улыбнулась. — Спасибо, Бюльбюль, я желаю этого всем сердцем. — Ваша улыбка, как у Сафие султан. — Да, мне это много раз говорили. — А у вас всё хорошо? И как… — У меня и Ахмеда всё хорошо, и у брата тоже, — тихо прошептала Михримах, — он в Италии сейчас, обрёл семью. Совсем недавно стал отцом. Бюльбюль расцвёл улыбкой. — О, я так рад! Вы осчастливили меня, спасибо, спасибо, что пришли и добавили ещё несколько счастливых минут в мои тёплые воспоминания о вашей семье. Мне повезло узнать вас. Повезло, когда много лет назад Сафие султан увидела меня на рынке и спасла меня. Я искренне благодарен ей, вам, судьбе. — Ты тоже всегда был рядом с нами. И сейчас, спасибо, что выслушал. Ты не хочешь мне ещё что-нибудь рассказать? — Вы знаете, не так давно во дворце был праздник — Кёсем султан выдала замуж свою служанку — Эджен. — Бюльбюль усмехнулся. — Интересно вышло, что человек, который предал, выдал Кёсем султан в одной очень давней интриге Сафие султан, сейчас получил от неё больше всех благ. — Как раз это закономерно. Она научилась подстраиваться под Кёсем, а она очень любит таких людей рядом с собой. Она ценит не искренность, а лицемерие — то, чем наполнена сама. — Вы всегда были очень проницательны, госпожа… — Бюльбюль замялся. — Госпожа, Хюмашах султан очень зла и на меня. Мне очень жаль, если я ненароком тоже ранил её, но, прошу, скажите ей, что я не предавал Сафие султан, и все свои сбережения я передал в мечеть Аль-Малика Сафие в Каире. — Ты ведь знаешь, что Хюмашах злится не на тебя, она злится на весь мир, в котором нет матушки. Она злится на себя, что он оказался возможен. Она скучает по матушке каждый миг. И как всюду ищет её, зная, что не найдёт. Не волнуйся, Бюльбюль, я ей скажу. Ты был свободен и не сделал ничего плохого. Это правда, что матушки больше нет, а жизнь продолжается, она поэтому и освободила тебя, но представь, что будет с Хюмашах, если она действительно, всем сердцем эту правду признает? Это конец. А она нуждается хоть в чём-нибудь сейчас, вернуть себе это ощущение дочери и хоть так почувствовать рядом матушку. Так для её сердца мама всё ещё здесь, она жива. Хюмашах не может обнять, но защитить — да, как раньше. Понимаешь, Бюльбюль? В сложившихся обстоятельствах ты не сделал ничего плохого, но если бы матушка была здесь… — Я бы так не поступил. Никогда. — Конечно. Мы все это знаем, иначе Кёсем бы уже давно знала, где сейчас наш брат. И снова бы дотянулась до него. Но для Хюмашах матушка здесь… Она не может разорвать эту связь. Ей и так очень страшно и больно всё это время, как всё случилось. Бюльбюль кивнул, опустив голову. — Мне так жаль, госпожа, так жаль. Я сделал, что мог, когда… — Бюльбюль смахнул с глаз выступившие слёзы и отвернулся. — Я знаю… — Посидев ещё несколько минут, Михримах поднялась. — Ты выздоравливай! Мне нужно идти… Подняв голову, Бюльбюль мягко улыбнулся. — Благодарю вас, госпожа. Вы подарили мне покой и, конечно, идите, не заставляйте Хюмашах султан ждать и волноваться за вас. Вы очень нужны ей, особенно сейчас. Кивнув, Михримах сжала Бюльбюлю руку, прощаясь, и вышла из покоев. *** — Всё в порядке? — спросил у вернувшейся Михримах её муж. — У меня да, а здесь всё хорошо? — Твоя сестра искала тебя. Я сказал, что ты скоро вернешься, но она волнуется. — Безусловно… — ответила Михримах. — Нам нужно побыть одним, Ахмед. — Конечно, столько, сколько нужно, вам больше никто не помешает. — Спасибо, — Михримах благодарно и нежно поцеловала мужа в губы и направилась в тюрбе брата. *** — Хюмашах, — Михримах тихо окликнула старшую сестру, которая стояла перед гробом их сестры, прошла и встала рядом. Хюмашах подняла взгляд, и Михримах поняла, что она зла. — Что ты делала во дворце, Михримах? И почему ушла, не предупредив меня? Но говорила сестра тихо, и голос, не скрываемо, был взволнованным. — Мне кое-что сказали, и мне нужно было во дворец… — Кёсем что-то хотела от тебя?! Ты в порядке?! — Хюмашах обернулась к сестре, с тревогой осматривая её, убеждаясь, что она в порядке. — Да, да, я в порядке, перестань, Хюмашах. — Михримах закрыла глаза, раздражение сейчас неуместно. — А Кёсем я даже не видела. Не волнуйся. — Что именно тебе сказали и кто? — Хюмашах… — Михримах, ответь мне. — Я всё понимаю, но я что, на допросе, Хюмашах? Хюмашах закрыла глаза. — Прости, ты права, сестрёнка. Я заволновалась, не увидев тебя рядом. — Ты же не думаешь, что во дворце мне бы кто-нибудь навредил? Мы таки там выросли. — Для меня он — чужой. — Хюмашах прошла к гробу матери и тяжело облокотилась на него. — И я не знаю, что уже думать, сестрёнка. Мне только страшно потерять ещё и тебя. — Я не хотела волновать тебя, — тихо ответила Михримах, — но мне нужно было во дворец. — Не уходи больше никогда, ничего мне не сказав. Никогда! — Хорошо, я обещаю. Выдохнув, Хюмашах снова обернулась к сестре. — Так ты расскажешь мне, что произошло? Если хочешь, конечно, сестрёнка. — Бюльбюль хотел поговорить со мной. — И Михримах почувствовала, как в душе сестры снова разгорается огонь. — Что он хотел?! — Он болен, Хюмашах. — Ох, я… — Гнев снова отступил. — Тяжело? — В соответствии с возрастом. — Нужна помощь? Может быть, средства? Я дам… — Возраст, Хюмашах. Мы не можем ничего сделать, в остальном лекари делают всё, что они могут делать. — Что он сказал? — Хотел, чтобы мы знали, и я сказала тебе, он передал все свои сбережения в мечеть в Каире, которой покровительствовала наша Валиде. Ты знаешь… — Да, через Османа агу, он помогал мне в Египте в делах мамы… — Хюмашах выдохнула. — Бюльбюль любил матушку и искренне оберегал её, и я всегда была спокойна, зная, что он рядом с ней… Я доверяла ему и благодарна за это, но… То, что он сделал… Нет причин, по которым я это забуду! Никто и никогда не заставит меня перейти на сторону Кёсем! Он сейчас на её стороне! Он предал маму! Будь она здесь, и он бы даже в глаза не осмелился ей посмотреть! А раз её нет, значит, так сразу можно с матушкой поступать, да?! Нет, Михримах! Нельзя! Нельзя так с мамой! По-прежнему нельзя! Никогда! — Хюмашах забила нервная дрожь, и Михримах бережно заключила её в объятья, чувствуя, как бешено бьётся её сердце. — Тише, тише, Хюмашах, прошу тебя, успокойся. Тише, прошу тебя… Я ничего от тебя не требую. Ты любишь матушку, я знаю, и защищаешь её. Я знаю… Хюмашах отстранилась от сестры, в её глазах по-прежнему горел огонь злости. — Ты оправдываешь то, что он сделал, Михримах?! Оправдываешь?! — Сердцем? Нет, не оправдываю. Я тоже люблю матушку, Хюмашах. Но всеми своими годами рядом Бюльбюль заслужил понимания, и ты знаешь, будь мама здесь, будь всё как раньше, он бы никогда так не поступил, но теперь её, к твоей боли и нашей общей боли, нет… И каждый справляется с этим как может. Он смог так. Я не могу у него это забрать. И он только хотел, чтобы я, ты знали то, что я тебе сказала. Это всё, Хюмашах. И перестань смотреть на меня как на предателя. — Что? Нет, нет, Михримах, сестрёнка, я… Я… — Злишься, потому что тебе больно. Всё ещё больно, Хюмашах, я знаю, — Михримах отвела взгляд, посмотрев на гроб матери, сдерживая готовые появиться слёзы. Приблизившись, Хюмашах максимально ласково заключила сестру в свои объятья. — Прости, прости, пожалуйста, прости, сестрёнка… — Хюмашах выдохнула. — Я люблю тебя. Я злюсь не на тебя, никогда… Михримах… Посмотри на меня, — отстранив сестру от себя, Хюмашах нежно поцеловала её в лоб. — Сестрёнка… Моя маленькая сестрёнка. — Он тоже умирает, Хюмашах… — тихо прошептала Михримах. — Мне сходить к нему? Если ты скажешь, что так будет лучше, я сделаю это. — Нет, Хюмашах, нет. Тебе будет тяжело. Я не хочу, чтобы ты себя мучила. Я поговорила, выслушала, всё хорошо. Хюмашах сильно прижала Михримах к себе и поцеловала её в висок. — Спасибо, сестрёнка, спасибо за всё, что ты для меня делаешь, что ты рядом. Михримах отстранилась и осторожно дотронулась рукой до сердца сестры, к которому постепенно возвращалось спокойствие. — Мне жаль, что твоя рана всё ещё кровоточит. — Всегда… — Хюмашах доверительно сжала сестре руку, которая лежала у неё на сердце. Михримах мягко улыбнулась, смотря в тёплые зелёно-карие глаза сестры. — Я люблю тебя, Хюмашах. — Я тоже тебя люблю, сестрёнка… — вздохнув, Хюмашах снова подошла к гробу матери. — Я очень тоскую, невыносимо скучаю. Я злюсь на себя, на свою беспомощность! — Хюмашах сглотнула, сдерживая слёзы, положив руки на гроб матери. — Я допустила это… Я позволила сделать это своими руками! Михримах осторожно приблизилась. — Если тебе будет легче, можешь злиться на меня. Я буду в порядке. — Перестань, Михримах. Я ни за что не буду кричать на тебя. Ты моя сестра, а не средство для битья. И хватит об этом. Не обижай меня. Я не настолько на грани и не справляюсь, чтобы дойти до подобного! — Ты так безжалостна к себе, Хюмашах. — Я справедлива. И об этом мы тоже не будем говорить. — Хюмашах снова сглотнула, продолжая стоять у гроба матери, опустив голову, закрыв глаза и держа на нём руки. — Я хочу тебе помочь. — Ты рядом со мной, сестрёнка, мне бесконечно и бесценно помогает это. — Хюмашах подняла голову и посмотрела на гроб Фатьмы. — Что я могу сделать для тебя сейчас? — спросила Михримах. Воцарилось молчание, а потом Хюмашах тихо заговорила, что так контрастировало со всеми её огненными эмоциями, которые были ещё несколько минут назад. — Казалось бы, ещё совсем недавно вы снова гостили у меня, мы рядом, как в детстве, а теперь Фатьмы нет… Я помню, как впервые держала её на руках, как впервые осознала себя старшей сестрой… Конечно, я помню и Османа, и Махмуда, помню боль их потери, как мама переживала, но всё-таки я была тогда ещё недостаточно взрослой, чтобы осознать полностью эту ответственность, а тут на моих руках бесценная жизнь моей родной маленькой сестры и… Мама… Мама была тогда рядом, всё было прекрасно… — Хюмашах быстро посмотрела на Михримах, которая смотрела на неё с сочувствием, и её голос задрожал. — Береги себя, сестрёнка, я очень тебя прошу… Я устала терять тех, кого люблю, я больше не могу, — Хюмашах снова посмотрела на гроб сестры и перевела взгляд на гроб матери, подойдя и нежно проведя по нему рукой. А затем вернулась к Михримах. — Я словно умираю каждый раз… Не дай Аллах, — Хюмашах сжала Михримах руку. — Нет, нет. Я здесь, Хюмашах, я здесь. Со мной всё хорошо. — Ты — моя последняя связь с моей жизнью, ты помнишь наше детство, наши вечера, как мама читала нам, пела, наши разговоры с ней, ты была в них и словно каждый раз, когда рядом, говоришь мне, что они были, что моя жизнь действительно была, и что я в ней была, что когда-то я жила… И что ради этого я должна продолжать сейчас… — произнесла Хюмашах, всхлипывая. — Хюмашах… Ты чувствуешь, моя рука в твоей руке, — Михримах подняла руку сестры, сжимающую её руку, и поцеловала её. — Я обещаю, ты никогда не перестанешь её чувствовать, я никогда тебя не отпущу! Михримах заключила сестру, которую начали сотрясать рыдания, в свои тёплые объятья. — Ты можешь поехать со мной, — тихо прошептала Михримах, — ты всегда можешь поехать со мной… — Нет… Нет… Я… Нет. — Ладно, ладно… Всё так, как ты хочешь, я не сделаю ничего тебе во вред… — Михримах усилила свои объятья. — Нужно проведать Фахрие перед отъездом, — сказала Хюмашах, как только смогла хоть немного успокоиться. — Она не должна чувствовать себя одинокой. — Конечно, Хюмашах. Обязательно. А потом, давай немного погуляем, до вечера у нас будет время. — Нет, нет. Я не могу. — Хюмашах, пожалуйста, прошу тебя. Совсем недолго. Чуть-чуть, одна прогулка и вернёмся на корабль. Хюмашах вздохнула. — Ладно, хорошо, сестрёнка. Хорошо. Через полчаса, как сёстры посетили могилу Фахрие, Михримах вела Хюмашах с закрытыми глазами за руку по улицам города. В то время как Ахмед наблюдал за ними на полшага за спиной. — Куда ты ведёшь меня, сестрёнка? — Ты мне доверяешь, Хюмашах? — Конечно, сестрёнка, конечно. — Не волнуйся, я хочу тебе кое-что показать. Осторожно, ступеньки. — Лестница? Мы поднимаемся? — Да. Ещё немного, несколько шагов… — Мы в Галатской башне? Сестрёнка? Михримах подвела сестру к смотровому окну. — Открой глаза, Хюмашах. Открыла и замерла. Залитый закатным солнцем город. Их родной город, как на ладони. Если бы у неё ещё были силы, как раньше, для этой красоты… И тем не менее Хюмашах улыбнулась. — Очень красиво, сестрёнка… Я помню… Помню тот день, когда мы были с тобой здесь в прошлый раз. — Я была в детском восторге у тебя на руках, когда тогда увидела впервые наш город вот так и таким. Я хотела тебе это показать снова… Когда я возвращаюсь в тот день, он согревает меня в сложные моменты, ибо буквально наполнен любовью. Эти моменты важны, Хюмашах… Они — наша жизнь. И они с нами, в нашем сердце говорят нам, как она прекрасна. Хюмашах снова посмотрела в окно и улыбнулась. Но улыбка вышла грустной. — Да, сестрёнка, да… — тихо ответила Хюмашах. А затем закрыла глаза, сдерживая слёзы, и покачала головой, облокачиваясь на стену. — Ты помнишь, что любишь этот город? — Любила, сестрёнка, я его очень любила. Сейчас же он — только моя непроходящая боль… — Хюмашах сглотнула. — Мы не можем вернуться в прошлое, как бы мы ни пытались. В тот день в нём были матушка и Фатьма рядом, и оно было чудесным, но прошлое — это только несуществующее прошлое… — Хюмашах выдохнула. — Давай вернёмся на корабль. Прости… — Хюмашах всхлипнула. — Прости, я не могу. Михримах бережно заключила сестру в объятья и прошептала. — И тем не менее, спасибо, что пошла со мной. Я не хотела прийти сюда одна. Это было бы холодно. Я тебя люблю. Хюмашах тихо, сквозь слёзы, улыбнулась. — Я тоже тебя люблю, сестрёнка. — Давай пойдём… Верно, нам пора возвращаться… Неаполь. — Мы обязательно приедем в Египет, дорогой, не волнуйся, твоя сестра не одна. Это самое главное. — Конечно, слава Богу, Михримах рядом с ней. Но все эти раны, которые из раза в раз получает Хюмашах… Если бы ещё они были поверхностными, но они все, все связаны с нами и бьют её в самое сердце. Она так глубоко это переживает. Очень глубоко. Не дай Бог, с Михримах что-то тоже случится… Хюмашах не выдержит. — Нет, нет, любимый. Не впускай в сердце эти чёрные мысли. Они не имеют никакого отношения к реальности. Искандер мягко улыбнулся. — Ты — чудо, Анна. Какой я счастливчик, что обрёл тебя. Да, да, ты права. У Михримах всё хорошо, как и у племянников. Мурад и Мехмед уехали в санджаки, создали семьи. Айлин тоже вышла замуж. Сафие выросла настоящей темноволосой кареглазой красавицей, — Искандер снова улыбнулся. — Вся в маму. А младшая племянница очень похожа на свою тётю. Даже удивительно похожа. — О чём ты? — спросила Анна. — Не об очевидном внешнем сходстве, здесь дочь тоже похожа на маму, скорее о неуловимом. Оно в невероятной искренности, в том, как окружающим рядом с ними становится легко и уютно. Племянница, желая согреть и исцелить, как возвращает Хюмашах всё то, что она сама всегда дарила нам. Михримах как действительно угадала с именем. Наша семья обрела второе золотое сердце. И Хюмашах-младшая просто обожает свою тётю, в честь которой она названа. — Мне светло на душе каждый раз, когда ты говоришь о своей семье. Жаль, я не смогла узнать твою матушку. Но с твоими сёстрами я обязательно познакомлюсь. Я хочу узнать Хюмашах султан, чувствуя, как вы все её любите. Рано или поздно тепло ваших сердец исцелит её боль. Верь мне, любимый. — Анна… — Искандер встал и направился в соседнюю спальню, упал на просторную, роскошную кровать с бархатным балдахином и потянул за собой Анну для поцелуя. — В тебе тоже есть этот свет. В нашу первую встречу ты неуловимо напомнила мне в том числе Хюмашах и на самом деле матушку. Они очень были похожи. И так же неуловимо это просматривалось в жестах, статике, внутренней силе. — Ты каждый раз говоришь о сестре с таким безусловным теплом, что я всё больше хочу узнать её и увидеть. — сказала Анна, отстраняясь от Искандера. — Она удивительная и замечательная, Анна. Ты сразу это почувствуешь, с первой секунды оказавшись рядом. Именно почувствуешь. — Снова очень тепло. Конечно, с таким сердцем всегда хочется познакомиться. Это не такой уж частый дар в нашем мире. — К сожалению, не все оказались способны это понять. Для них это — слабость. — Мы оба знаем, что это не так. Слабость и трусость — это то, что сделали они. — Но, к сожалению, это проще… — Искандер вздохнул. — Да, дорогой, с неидеальностью мира и его несправедливостью мы ничего не сделаем, — Анна сделала паузу. — Послушай, у меня есть и хорошая новость. Папа Урбан хочет видеть тебя. И, думаю, раз так, ему действительно есть что тебе предложить. — Значит, едем в Рим. — Рим… Анна крепко сжала руку Искандера, ответила улыбкой на его улыбку, и оба они невольным движением приблизились друг к другу и крепко поцеловались.