Шехзаде Яхья

Несколько дней спустя, глубокой ночью, Хюмашах снова сидела у камина, когда Анна спустилась к ней со второго этажа. — Госпожа, — произнесла Анна, присаживаясь в кресло рядом с ней. — Михримах султан, когда была здесь, сказала, что вы почти каждую ночь проводите у камина. Вы мало спите? — Я никому об этом не рассказываю. — Вы не хотите ранить родных, не хотите, чтобы они чувствовали вашу боль, вы их очень любите. С человеком, который не связан с прошлым, говорить может быть легче. Если хотите, я выслушаю вас, выскажете мне свою боль, ничего не скрывая. Хюмашах посмотрела на Анну и, выдержав паузу, продолжила: — В детстве мне нравилось смотреть на огонь. Это было наше время. Не было титулов, просто семейные вечера у камина. Мама, брат Мехмед и я — мы разговаривали обо всём. Мама рассказывала разные истории, читала, пела колыбельную, иногда даже вспоминала своё прошлое, хотя, думаю, это было нелегко. Но я помню эти небольшие моменты, когда она говорила о своей родине — Албании, и они всегда звучали с куда большим теплом, чем её рассказы о Венеции. Я часто засыпала у неё на руках, и мне было так спокойно, так тепло. Я ощущала себя в полной безопасности, самым счастливым ребёнком, дочерью. Широта и сила моей любви к маме, иногда мне казалось, что они поглотят меня целиком. Я не просто любила матушку — я её боготворила. Мама расспрашивала меня о том, чему меня учат учителя. Я подробно рассказывала, она внимательно слушала, и когда речь заходила о религии, этике или морали, мама сразу распознавала, когда я давала заученный ответ или повторяла слова учителей. «Сейчас ты пересказала мне мнение своего учителя», — говорила она. Или: «Мы знаем мнение этого писателя, жившего несколько веков назад. Но какой отклик находит все это у тебя вот здесь?» — спрашивала она, прикладывая руку к моему сердцу. Теперь я понимаю, чего она добивалась. Учителя учили меня фактам и непреложным истинам. Мама предлагала мне подвергать их сомнению: откуда взялись эти факты и истины? Кто держал в руке перо, излагая их, и почему я должна верить этому человеку? В такие моменты временами меня захлестывало ощущение, что мы вдвоём обладаем знаниями, скрытыми от остального мира. Она говорила: «Имей смелость иметь свое мнение, Хюмашах, имей мудрость скрывать его». — Это очень мудрое и полезное умение, действительно, вы очень любили вашу Валиде. Искандер рассказывал мне об этом, и теперь я чувствую, каждое ваше слово наполнено, дышит этим чувством. Расскажите о ней. Как вы её видите? — Я и сейчас её люблю. Мама, она красивая, мягкая, но закаленная сталью, сильная, очень любящая, самоотверженная и гордая. Я смотрела на неё и восхищалась, она была как будто той самой королевой из сказок, моей королевой. Матушка ею стала, а не родилась, и это заставляло меня только сильнее гордиться ею, но порой мне казалось, что у матушки получалось это само собой, будто она просто всегда знала, как ведут и держат себя королевы, а я училась этому у неё, впитывала, быть принцессой, госпожой, королевскому достоинству. «Повелевать, но не унижать», — я запомнила эти слова на всю жизнь… Вам правда это интересно? — Конечно. Вас это удивляет? Хюмашах легко и тепло улыбнулась. — Простите мой вопрос, но в прошлом это никого не интересовало, вы — первая, кому захотелось увидеть матушку моими глазами и спросить о ней меня. — Мне жаль, госпожа, что люди, которым вы верили, даже не стремились узнать вас и понять. — Да, по большей части они просто грелись от меня… Мне было так легко и приятно отдавать тепло тем, кого я люблю. Я всегда искренне интересовалась их делами, настроением, заботами и всегда была готова помочь. Я даже не представляла, что может быть по-другому. За всем этим я и не заметила, как мои чувства, боль и страхи остаются в стороне… Нет меня, неинтересно, всё равно. Только грей и согревай, как этот самый огонёк камина, оставшийся со мной с детства, — в голосе Хюмашах звучала неприкрытая горечь. — Я до сих пор задаю себе вопрос, что сделала не так, и не могу найти ответа. Вся моя боль… Мне нужно было быть более требовательной, эгоистичной, настаивать на своём… В этом ли проблема? Но я искренне не могу так поступать с теми, кого люблю. Моё сердце разрывается. Но вся эта боль… — Госпожа… Вы чувствуете, как ваши родные любят и оберегают вас — Михримах султан и Искандер? — Конечно. Я счастлива, что они рядом. Сестрёнка и Искандер бесценны для меня. — И как они счастливы и благодарны вам! Это естественные чувства искренней любви. Здесь не нужно ничего говорить, ведь так? Они просто есть… У вас друг к другу… А если другие люди не смогли быть благодарными, то это их проблема, их любви, а не ваша. Вы не должны оправдываться за свои любовь и сердце, за то, что любили, дарили и были счастливы… Вы можете видеть по брату и сестре, что делали и делаете всё правильно. Вы любите, они счастливы, они любят и благодарят вас. А те, другие, они, возможно, даже любили вас, как умели, но это не значит, что они были правы, когда причиняли вам боль. И это они, а не вы! — Окружающие меня видели в матушке безжалостную Сафие султан. Их взглядом, мне сложно их в этом винить. Матушка делала плохие вещи, ужасные. И не всегда они были ради защиты, но она одна была рядом со мной, с нами, и если бы она ничего не делала, я бы ещё раньше пережила всё то, что переживаю. Сейчас я это только ещё больше осознала. Я никогда в жизни не защитила бы ни сестрёнок, ни Искандера бы не вырвала от палачей, хотя я готова отдать жизнь за родных, но я была бы беспомощна, замерла, как на этой роковой пристани, и просто бы смотрела, как мои близкие умирают, а моя жизнь рушится, превращаясь в руины. Я вернулась во дворец, скинула плащ, все украшения, корону, опустилась на колени, на пол и… — Хюмашах сглотнула, сдерживая слёзы. — Мне было до ужаса страшно сказать матушке то, что я должна была ей сказать… Причинить ей такую боль, но я её ждала… Ждала, как свою единственную защиту снова, чтобы мне перестало быть так страшно. Как в день, когда мой старший брат взошёл на трон и отдал приказ… Из нашего дворца вынесли 19 гробов. А я пряталась от этого ужаса в объятьях матушки. Как я сказала, я понимаю чужой взгляд на свою маму, а вот они, не все, но близкие мне, как мне казалось, люди, хоть раз хотели понять мой? Что матушка для меня значит?! Я пробовала им… — Хюмашах горько усмехнулась. — Ему рассказать, хотя бы чуть-чуть… Он не хотел ничего не слышать и… — Он не захотел быть для вас, — тихо прошептала Анна. — Вы злитесь на это? — Я злюсь, что не видела этого, как вижу сейчас… В своей глупой надежде, что он не может просто совсем не захотеть, это невозможно! Возможно, очень даже возможно, так всё и было, а всё старалась, доверяла ему… А он видел меня врагом моей матери, я должна была воевать с ней его глазами… И он таки заставил меня сделать это. Мой муж и человек, которого я любила, совсем не понимал меня! Да даже не хотел понять! Вот что приводит меня в ярость и приводило, а я… В конце концов, я просто смирилась, снова… Уговорила себя, что мне это сделать легче, значит, пусть, я же счастлива. Я смогу быть и для матушки, и для сестрёнок, братика и для него. А он как сделал матушку не то что своим, а моим врагом, так и требовал этого от меня! Или я сама, не зная, сделала её такой для него, когда просто поделилась… Рассказала о прошлом… Мне было грустно, больно… Я просто… Я проявила слабость. Сейчас я бы никогда этого не сделала. Я на самом деле могла и могу, но тогда я не думала, что должна защищаться. Я просто отпустила, позволила себе быть собой. Мне казалось, что ничего такого я и не сказала, просто поделилась эмоциями и чувствами, на самом деле я сказала даже больше, чем должна была. Я подпустила его туда, куда не должна была, но я никогда ему не говорила, что предам матушку! — О чём вы говорите, госпожа? — Однажды я и матушка… Мы серьёзно поссорились. Это было очень больно и совершенно неожиданно для меня. Никогда ранее мы так не ругались. Я тогда сказала, что не хочу больше её видеть… Я очень обиделась на неё. Мы не виделись после этого четыре года. — Хюмашах смахнула слёзы. — Я не люблю это вспоминать… Но мы никогда не были врагами, и я не была им! Знаете, скандинавы верят в «Вальгаллу» — это дом Богов и место, где храбрейшие воины проводят свою жизнь. После битвы валькирии ходят между павшими воинами, решая, кто сражался храбро и достоин ступить на землю Богов. Матушка была готова отдать жизнь ради защиты меня и моих братьев и сестёр. Она пожертвовала своим сердцем, закрывая нас от всей той грязи, что царила вокруг. Такая храбрость впечатлила бы и валькирию, я уверена. И, как мне не говорили, что порыв к защите своих детей — это естественно, инстинкт матери, я восхищаюсь матушкой за это. Но её самая храбрая битва для меня была внутри неё. Она началась в тот день, когда я вернулась, чтобы забыть эти четыре года между нами и её простить, и с тех пор каждый день она боролась, чтобы показать, как сильно она меня любит, и убедить меня ей снова доверять. Она шла мне навстречу, вопреки себе отступала, доверяла, даже если я заслужила все её сомнения. Она сжимала мне руку. И она победила в этой борьбе. Она много раз в ней победила. Я уверена, что мама, любившая меня настолько сильно, — это моё благословение, только с ней я стала той, кто я есть. Так, как она, меня никто не любил. И я её очень люблю. Только вот эта ссора не для меня, но кому я доверяла, стала абсолютом. Из раза в раз я стала слышать обвинения матушки, тогда как я сама уже давно была счастлива и оставила всё в прошлом. Я хотела, чтобы это прекратилось, но мне не хотелось снова и снова в это прошлое возвращаться, я снова смирилась. Пусть болтают. А у меня всё было хорошо. Наша ссора закончилась, как только мы поговорили. Я её закончила, потому что мне было это нужно. Никто этого снова не понимал. Это я простила матушке, а она мне простила… Искандер для мамы был всем, я знаю. Я видела, как тяжело она его обретала, и я заставила её пережить его потерю ещё раз. — Хюмашах снова сглотнула. — Я не знаю, как она меня простила, но матушка меня очень любила… И, понимаете, мы обоюдно простили друг друга. Наша связь преодолела это, и стала только сильнее. Сейчас, и все эти годы я скучаю, очень, невыносимо. Мне нужна матушка, я хочу снова чувствовать её защиту, её присутствие рядом… Я как задыхаюсь без этого, чувствуя такую тоску, которую даже не могу выразить, а ночью особенно, и я ничего не могу с собой поделать. Эта пустота, как не имеет дна, я не могу её ничем наполнить. — Ваша матушка была человеком, полным противоречий, и порой требовала терпения от вас? — Да, — с тёплой улыбкой согласилась Хюмашах. — Она не терпела ограничений. Но мне было не сложно ей его подарить. Может быть, иногда… — Конечно, в любимом нравится всё, даже недостатки, ведь без них человек, который нам по-настоящему дорог, не был бы самим собой, а значит, и не обладал бы теми качествами, которые привязывают нас к нему. И нельзя во всём мире найти человека, который был бы нам нужнее. Я понимаю, вы знали мир одним, были счастливы, чувствовали любовь, находили рядом с Валиде покой и защиту, и вот этот знакомый мир рухнул, разрушился, перестал существовать. И вы остались одна в мире, который словно никогда не знали и видите впервые в жизни. — Вы знаете это чувство? Вы его пережили? — Моя мама, Анна ди Франческо Медичи, и отец, граф Пьеро Дривасто, потомок правителя албанского княжества Кастриоти Георгия Кастриоти, которого османы за храбрость и мужество, проявленные в сражениях, прозвали Искандером, в албанской транскрипции Скандербегом, в честь Александра Македонского, были уже в зрелом возрасте, когда встретились и полюбили друг друга. Благодаря родному дяде мамы герцогу Фердинанду, моему крёстному, отцу Козимо и дедушке нынешнего герцога Фердинанда, они смогли обрести друг друга. Мама умерла, когда я была ещё маленькой, и меня воспитывал отец, окружив любовью, заботой, вниманием, а самое главное — уважением к свободе. Он никогда не давил на меня и всегда интересовался моим мнением, и принимал его во внимание. Мне очень повезло… Как и вы, я могла быть собой, в нашем замке в Которе был наш мир… Но когда отец умер, мой безопасный мир рухнул. Я не могла больше находиться в нашем дворце, он давил на меня, поэтому я уехала во Флоренцию, ответив на приглашение герцога Козимо. В прошлом мама несколько раз привозила меня в этот город, я не очень хорошо это помню, но именно в эти встречи я и Фердинанд впервые, можно сказать, познакомились. И потом ещё мы играли вместе, когда уже отец приезжал по делам во Флоренцию. Он младше меня на два года, но, по-моему, всегда хотел считать себя моим старшим братом, хоть иногда он и предстаёт поверхностным человеком. Я ответила на приглашение, потому что вспомнила слова отца: как бы ни было трудно, нужно всегда быть открытой к возможностям, которые предлагает жизнь. Тогда мы сможем увидеть, как прекрасна жизнь, даже в самые трудные моменты. — Матушка говорила мне похожее… — Я не ждала ничего особенного, просто решила воспользоваться возможностью, и, как оказалось, не зря. Флоренция действительно стала дверью в мою новую, счастливую жизнь, ведь там я встретила нашего Искандера. Когда я думаю о всех этих совпадениях — у вашей мамы есть связь с Албанией и Венецией, предок моего отца носил имя Искандер, а его отец был почётным гражданином Венеции, наш замок в Которе — это Венецианская Албания, — я начинаю верить в судьбу и предначертанность нашей встречи. — Сейчас, глядя на огонь, я пытаюсь вернуться в те моменты прошлого, когда мы, я и матушка, были вместе у камина. Когда мне это удаётся, я словно снова оказываюсь там, вижу себя и её, но не могу обнять, прижать к себе. Ощущение одиночества не покидает меня никогда, но с этим можно смириться, я научилась и тогда я могу пойти, попробовать уснуть. Мне нужно это, потому что днём я хочу быть для Михримах, когда она здесь. — А если у вас не получается вернуться в те моменты? Что вам снится? Хюмашах тяжело вздохнула, погружаясь в свой повторяющийся ночной кошмар. — Кровь. Мне снится, что Валиде ранена в самое сердце, и я пытаюсь ей помочь, но кровь не останавливается. Я вижу кровь на своих руках и хочу её смыть, но не могу. Её всё больше и больше, и я тону в ней, слыша голос мамы, который обвиняет меня, что я во всём виновата, так зло, так безжалостно… Нет, Анна, не нужно, говорить мне, что это не матушка и её голос, я знаю, это я. Я не могу простить себя, матушка меня простила. Но разве я отношусь к себе несправедливо? Разве я заслуживаю прощения? И на моих руках нет крови матери? Да, я не хотела этого, но мой муж меня в ней испачкал, и мои руку в ней! В другой раз, в другую ночь — я захожу к матушке и как вижу себя со стороны. Я вне себя от радости, что она жива, не ранена, я подхожу к ней, хочу обнять и вижу, как замахиваюсь на неё и хочу остановить себя, но не могу. Мои руки не слушаются меня, и я наношу удар, а потом ещё и ещё. Каждый удар матушке наношу я, видя, как она не защищается от меня, и сама же не могу защитить от себя! Потом я в ужасе и с криком открываю глаза. Смотрю на свои дрожащие руки и говорю себе, что это невозможно, что я бы никогда не ударила матушку, не подняла на неё руку. — Хюмашах горько усмехнулась. — Я и не подняла, но это сделали мной, и я позволила. Я не видела, не хотела видеть, но я ударила. — Хюмашах покачала головой. — Простить… Если бы я знала, как это сделать… Я столько раз делала это с близкими… Это и стало моей болью, в конце концов. Но теперь простить себя… Я просто не могу простить то, чему позволила случиться. Я могла бы провести ещё столько времени с мамой, я должна была её защитить, а вместо этого я не уберегла её и потеряла. Я злюсь на себя, но злости так много, что кажется, будто меня раздражает всё. Несколько дней назад я сорвалась на Михримах, в моей душе уже много лет нет покоя. Только небольшие моменты облегчения. Да и их не то чтобы я заслуживала, просто иначе я не выдержу, а я всем сердцем не хочу оставлять Михримах одну. И хочу провести ещё время с Искандером. — Вы любите брата и сестру, вы никогда не сделаете того, чего боитесь. Вы не навредите им. — Да, когда-то я была в этом абсолютно уверена, я не могу сделать им больно, а потом… Случилось то, что случилось. И всё, что мне осталось — беспомощно смотреть, как моя Валиде днём за днём угасает фактически на моих руках! — Вы забывайте, что вас обманули, поступили очень подло и жестоко, а не вы сами сделали то, в чём себя казните. И то, как вы смогли собрать себя после этого ужаса… Для этого нужна просто огромные сила души и любовь к своим близким. Вы не замечаете этого… Сколько вы делаете просто потому, что хотите согреть, и сколько много ваше присутствие значит для ваших родных… Вы правы, простить себя всегда сложнее, чем подарить этот дар близким… Но попробуйте сделать это, найти силы снова, и вам станет легче. Вы сможете снова почувствовать жизнь, воспоминания наполнятся светом и теплом, перестанут настолько болезненно задевать рану потери и мучить вас. — Моему брату так повезло с вами, я очень рада за него. Но моё сердце, кажется, остановилось в тот момент, когда перестало биться сердце моей мамы. Я словно перестала его чувствовать. Эти воспоминания не только причиняют боль, они… Благодаря им я снова начинаю ощущать, снова слышу удары собственного сердца. Как будто у него снова появляется желание биться, только когда я вижу маму, хотя бы так. — В жизни бывают ситуации, над которыми мы не властны. Мы не можем предвидеть и предугадать всё, не всё в этом мире зависит от нас. Мир несправедлив, и, теряя близких, мы осознаем, что смерть всегда рядом. Я знаю, как тяжело жить с этим осознанием. Мы не можем контролировать это, и это пугает нас. Простите себе это несовершенство и впустите в своё сердце любовь. Раньше любовь выражалась в совместных моментах, словах, взглядах, прикосновениях и радости. Теперь же она говорит на языке душевной боли. Плакать — значит любить. Со временем любовь найдёт своё место в душе, отзываясь иногда радостью и теплом, иногда грустью, но всегда оставаясь с нами и благословляя нас на жизнь и время с родными. Да, как было, уже никогда не будет, но может быть по-другому. Радость ещё может вернуться к вам. Это не значит, что вы забыли или предали прошлое, но жизнь идёт дальше. Так разрешите себе жить. Вы всё ещё живы, у вас есть семья, Искандер рядом с вами. Разрешите себе жить и быть рядом с родными, с племянниками и племянницами, наслаждайтесь этим. Ваша Валиде хотела бы этого. Ушедшие хотят жить в нашей душе, а не быть похороненными под её обломками. Именно так вы всегда будете вместе. Пожалуйста, подумайте над моими словами и простите себя. С этими словами Анна встала и вышла из комнаты, оставив Хюмашах одну. «Простите себе несовершенство…» — когда-то давно Михримах сказала ей об этом. — «Ты не прощаешь собственное несовершенство… Но я напомню тебе, Хюмашах, ты тоже человек, и ты на самом деле замечательный, бесконечно добрый человек», — всплывающие в голове слова сестры вместе со словами Анны заставили Хюмашах задуматься. — «Я совершаю ошибки, как и все, я — живой человек, и пока это так, я могу жить, любить и дарить любовь, не так ли? Могу…» — Спросила себя Хюмашах.