Шехзаде Яхья

За семейным пикником наблюдал Ворон, а рядом с ним стояла душа Зюльфикяра аги. Его руки были скованы тяжёлыми цепями, но Ангел смерти взмахнул крылом, и они исчезли. Бывший янычар с облегчением размял затёкшие конечности. — Для нашего путешествия в прошлое так будет удобнее, — пронеслись в голове Зюльфикяра слова — Тебе нравится эта картина перед глазами? Ведь настоящая любовь — это самое светлое чувство, которое всегда вознаграждается. И ты мог бы быть частью этого… Он, стоя у дверей султанских покоев, впервые видит Хюмашах и словно забывает, как дышать, охваченный этим новым для себя и одновременно давно забытым чувством. Хюмашах мимолетно касается его руки, отдавая платок, а он всё не может поверить охватившему его теплу… Подойдя сзади, Хюмашах нежно обнимает и целует его в спину. Он улыбается и, обернувшись, целует её в ответ. И он так счастлив, да, очень счастлив. — Этот дар должен был помочь тебе вспомнить себя настоящего, кем ты был на самом деле, — снова возник холодный голос в голове. — После всего, что ты пережил, напомнить о человеке из прошлого, искреннего, наивного, которого любили и который тоже мог любить… Он — маленьких мальчик, сидящий за столом и наблюдающий за готовящей еду мамой. Её золотистые локоны переливаются и сияют в лучах солнца. Золотистые волосы? Неужели он неосознанно вспомнил именно это, увидев Хюмашах? Матушка подходит к столу и наливает ему в чашку чай. Он улыбается той самой своей счастливой улыбкой, а она целует его в щёку, нежно потрепав по волосам, и в её голубых глазах — то самое ощущение безусловного тепла, которое всегда охватывало его, когда на него смотрела Хюмашах. — Мама, мамочка! — прошептал потерянный мужчина. Когда ему было около 14 лет. Мама защищала его, закрывая собой, и кричала, кричала, чтобы он убегал. Вокруг люди, люди в красных одеждах, усмехаются и направляют изогнутые мечи в их сторону. Матушка сопротивляется и защищает его до последнего, но вот раздаётся крик… Кровь… И он бежит, смахивая слёзы, бежит… Внезапный толчок и его кто-то грубо схватил и потащил, не обращая никакого внимания на все его попытки вырваться. А потом он затих, продолжая только беспомощно всхлипывать. — Так меня забрали, оторвали мамы и лишили христианской Родины, — прошептал мужчина. — А затем они лишили меня воспоминаний. Я позволил им сделать это, сдался и забыл, чтобы не было так больно, как сейчас. Я вспомнил, да, вспомнил. — Эта безусловная любовь — основа всего. Она может принести счастье или превратить жизнь в кошмар. Дети Кёсем султан не дадут соврать, но сейчас не о них. Для тебя эта любовь — это тепло, спокойствие и уют на душе. И такое наполняющее ощущение собственной силы. Верно? А ты считал это чувство слабостью, обвинял за него. Помнишь, после того, как твой названный сын оказался в темнице благодаря твоим словам, что ты говорил? Но теперь ты должен понимать, что она чувствовала и чего ты лишил её, как османы лишили тебя самого. И перед Зюльфикяром пронеслась встреча матери и дочери в Старом дворце. Это же было после темницы, да? Зюльфикяр смотрел на Хюмашах. Боже, она такая красивая! И как она улыбается и счастлива! Её глаза просто светятся любовью… А уже в следующий миг он смотрел на Хюмашах, которая спала, положив голову на плечо матери. Она казалась такой беззащитно хрупкой, но обнимала мать так трепетно и нежно, как готовая в любой момент её защитить. Зюльфикяр безмолвно смотрел и любовался, Хюмашах выглядела настолько умиротворённой, расслабленной, и как он раньше не замечал эту красоту покоя души, уверенной в своей защите, и теплоту его света. — Ты чувствовал его и тепло. Согревался, но никогда не связывал его с ненавистной Сафие султан. Но без неё его просто нет. — Ты не оставил покоя в моей жизни, ты забрал у меня брата, используя меня, а мама умирает из-за тебя, мои самые любимые люди, мои сердце и душа! — пронеслось в голове Зюльфикяра. — Я… Я тогда причинил боль своими словами… Когда она боялась за Искандера, я вместо поддержки… — Причинил боль. Но важнее даже не слова, а действия. Если бы ты хотел всем сердцем защитить свою семью и названного сына, ты бы выбрал поговорить с ним, быть честным и открытым, но ты всем сердцем хотел защитить другого человека и боялся за него. Твои и сны и искренние слёзы, когда этот человек умер, не могут обманывать. Ты никогда настолько не переживал за неё и её слёзы. И никогда не сожалел о них, поэтому и усилить боль от своих же действий было несложно. — Нет… — Зюльфикяр сглотнул. — Да, я не понимал, что говорю, делаю больно, но я… Не хотел, не хотел вреда Искандеру. — Правда? А когда с удовольствием смаковал, как ненавистная Сафие султан потеряет сына, говоря ей об этом, чего ты предвкушал? Смерть своего сына, нет? — Я… — Зюльфикяр покачал головой. — Это просто слова… Перед Сафие султан… Я искренне не хотел вреда Искандеру. Я не врал Хюмашах. — То есть, ты признаешь сейчас. Перед ней, именно перед ней ты помнишь, что её брат — твой названный сын, и говоришь ей, как тебе тяжело от этого факта, а перед Сафие султан об этом можно и забыть. Здесь всё легко и просто у тебя. — Вы безжалостны, — прошептал потерянный Зюльфикяр. — Я? Смерть? Или твоя собственная, ожившая совесть? — Я хотел защитить Искандера! — Ты этого не говорил. Ты не сказал Сафие султан именно об этом, что будешь защищать и не позволишь ей навредить своему названному сыну. Ты не возмущался, что он может быть сейчас в опасности из-за неё. Ты именно угрожал и смаковал эту мысль, как смерть твоего названного и невиновного сына причинит человеку, которого ты ненавидишь, боль и докажет твою справедливость, что она — плохая, и не права. И это ты поставил важнее жизни своего названного сына. — Нет… — продолжал неуверенно сопротивляться Зюльфикяр. — Ты с лёгкостью допускал ему вред, ты легко говорил об этом. Тогда как ей, как матери, мысль о смерти сына причиняла боль, вызывала страх, самоотверженное желание защитить от тебя, ото всех вплоть до готовности отдать свою жизнь, то есть, самые искренние и естественные эмоции. И ты, папа, спокойно говорящий, как твоего сына убьют. Ведь, главное, что Сафие султан больно. Молчание — знак согласия. Зюльфикяр покачал головой. — Я спас ему жизнь, я в действиях защитил его! — Потому что не допускал, что вред будет непосредственно от твоих рук и не ожидал этого? Что твой Падишах целенаправленно сделает тебя палачом? А если бы эту неприятную обязанность отдали Давуду или непосредственно палачам, легко бы допустил? Или как Сафие султан кинулся бы на вооружённых людей? Поступил бы, как твоя мать защищала тебя, несмотря на то, что это было бессмысленно? Зюльфикяр опустил глаза. — Ты не поступил. И тогда какая разница, что ты хотел, а чего не хотел. Ты и здесь, когда твоя жена душевно разделяла участь своего брата, когда боялась за него, зная, что Валиде сейчас холодной ночью стоит на коленях перед дворцом, а она ничего не может сделать, не хотел ничего плохого, но продолжал своими словами спокойно причинять боль. Обвинил в слабости, то есть, использовал то, чем она же с тобой искренне поделилась. Напомнил о болезненном прошлом, снова заставив её хотя бы на миг, но пожалеть о своей искренности с тобой… Зюльфикяр продолжал молчать. — И снова с каким торжеством ты это говорил, считая себя правым. Твой сын может умереть, чтобы Сафие султан было больно, как мы выяснили, твоей супруге пусть будет снова больно, пусть её рана снова кровоточит, главное, что ты прав, и Сафие султан — плохая, любой ценой. И нигде нет защиты своей семьи и близких. Ты ничего не сделал, кроме того, что в миг пожалел себя, и хоть поэтому вспомнил, что привязался к своему воспитаннику, что однажды ночью уже спас его молодым, юным, когда нашёл избитым. — Я… Я хотел, чтобы Хюмашах было легче… Если она согласится… Я думал… — Легче, и как? Если вырвет свою мать из сердца, как ты? И сможет творить всё, что угодно, забыв о семье… Тебе бы действительно так было удобнее, но вот только это никак не легче, это большая и кровоточащая рана на сердце, как ты теперь помнишь. — Я не понимал, но Сафие султан действительно причинила Хюмашах боль. — Да, и она прекрасно об этом помнила и без тебя, и выбрала эту боль простить, и оставить в прошлом, чтобы оно не отравляло настоящее, и именно это исцеляющее её решение подарило вам совместное будущее. И когда это твоё прошлое ворошат без твоего согласия, это неприятно и болезненно. Ты не уважал её решение. — Однажды вечером, вернувшись в наш дворец, я обнаружил Хюмашах на балконе в слезах, дрожащую и бормочущую что-то о Египте и ребёнке. Я очень испугался, взял её на руки и отнёс в постель, лёг рядом, обнял, и наконец она уснула. А на следующее утро всё прошло, Хюмашах была спокойна и улыбалась, словно ничего и не было. Я попытался заговорить с ней, но она ответила, что это в прошлом, и она не хочет говорить об этом. Сейчас всё хорошо, а вчерашние эмоции больше не повторятся. Но я упомянул Валиде, и Хюмашах неожиданно резко прервала разговор, и ушла к себе. Я последовал за ней в покои, она позволила обнять себя… — Хасан паша поднимал на тебя руку там, как и здесь? — спросил я. — Было много боли? — Не совсем, — ответила Хюмашах, — то, что случилось здесь, я не ожидала этого, но да, было много боли… Я не хочу говорить об этом, дорогой. Это прошлое, у меня с тобой есть настоящее и будущее. Пусть не совсем так, как я бы хотела… — Хюмашах выдохнула. — Но я счастлива. — О чём ты говоришь? — Неважно, дорогой, просто встреча с тобой оживила одну мою надежду, но… Даже если она никогда не исполнится, знай, что очень и искренне счастлива с тобой. — Ты поэтому вчера плакала, любимая? — Хватит, дорогой, я не хочу больше говорить об этом. — А твоя Валиде… — Я сказала, хватит! — резко оборвала мужа Хюмашах. — Я же сказала, что не хочу возвращаться в прошлое! И тебя не касаются мои отношения с матушкой! — Но Хюмашах… — Зюльфикяр, я не прошу тебя понимать и не стану ничего объяснять, это только между мной и ей, но постарайся не переносить свои чувства к Валиде на мои чувства к ней! Я люблю её, и я не буду против. — Но она… — Я не буду ненавидеть свою мать из-за прошлого, хватит вмешиваться в это! У меня были и годы счастья, а не только боль… — Хюмашах обернулась и поцеловала мужа, нежно прижавшись лбом к его лбу. — Дорогой, я знаю, почему я простила матушку, а тебе достаточно мне в этом доверять… — На следующий день был праздник, и утром я не нашёл Хюмашах. Позже, оказалось, что она ещё совсем рано утром уехала в Старый дворец, чтобы успеть поздравить мать с праздником, побыть с ней и вернуться до начала торжеств во дворце. — И тебе не понравилось это? Что дочь думает и беспокоится о своей матери и тратит на неё своё время? А ведь при всех ваших разногласиях ты мог хотя бы быть благодарным за то, что не будь Сафие султан, и ты бы никогда не познакомился с её дочерью. Просто потому что она бы не существовала, другая могла бы, но такая, какой ты её увидел, — никогда. — Что? — Простая вечная истина, с которой тебя нужно знакомить как ребёнка: люди не возникают из воздуха… Ты мог бы встретить высокомерную госпожу, тыкающую в свой статус и глубоко раненную обесцениванием, а в данном случае даже сломленную этим. Или странное сочетание избалованной гордыни с глубинной неуверенностью в себе человека, боящегося взять на себя ответственность. Или госпожу, которая боялась бы каждого шороха, или её противоположность — абсолютно бесстрашную, но одновременно и безжалостную, и в глубине души очень несчастную. Но она в данном случае была бы очевидно несчастной и даже хрупкой, ведь здесь слишком мягкое сердце. Вместо них всех ты увидел человека, искренне любившего своих родных, по-особенному привязанного к матери, влюблённого в жизнь, воспитанного в уважении к себе и к своему статусу, а значит, и уважающего других людей. А поэтому и заметившего тебя как человека, а не просто раба у двери. Ты увидел красивого, сильного человека, который прекрасно осознавал свою силу и свою одаренность и при этом никогда не стремился использовать её с целью причинить вред. Наоборот, она хотела дарить её во благо своей семье. Тому, кого она любила, а в конечном итоге именно этим, делая мир вокруг себя и тебя лучше. Зюльфикяр снова был поражён. — Вот и осознавай, как тебе на самом деле повезло встретить именно этого человека, а не других, которые бы тебя даже не заметили. Ты обрёл 11 лет безусловного и абсолютного счастья, и никто, кроме неё, тебе бы их не подарил, а её нет и не было бы такой, какая она есть без своей матери, нравится тебе это или нет. Именно с ней её нежное, глубокое сердце стало сильным и бесстрашным, а не сломалось от обесценивания, жестокости или атмосферы страха. Сафие султан помогла одаренности расцвести, она её раскрыла, и она за все эти усилия была вознаграждена тем трепетным отношением, которое ты наблюдал. Конечно, я даже понимаю, очень многим бы хотелось взять чужого талантливого ребёнка и сделать его своим по умолчанию, и гордиться собой, и чтобы их так любили, как ты наблюдал, а вернее относились, потому что безусловная любовь есть всегда, а вот гарантией трепетных отношений по умолчанию без собственных усилий она никогда не являлась. Но поверь моему вечному опыту, это так не работает. Нельзя ничего не сделать, но при этом получить во всём великолепии чужой результат. Каждый получил своё. И в плане одарённости, способностей, характера, в плане воспитания, и отношений матери и дочери. А даже когда потенциал этого всего был выше, его не сумели раскрыть. А тебе так повезло, встретить человека, где всю важную работу сделали до тебя. — Ворон взмахнул крылом. Хюмашах с улыбкой вошла в покои матери и, увидев, что та ещё спит, тихо подошла к кровати. Она осторожно села на постель и нежно коснулась руки Валиде. — Хюмашах, — Сафие султан открыла глаза, — что ты здесь делаешь так рано? — Матушка, я вас разбудила? — с трепетом спросила Хюмашах, нежно целуя руку Валиде, и улыбнулась. — Я хотела поздравить вас с праздником! Днём я буду занята и должна быть во дворце, но я не смогла бы оставаться там спокойной, зная, что вы здесь одна. Теперь у нас есть это праздничное утро, и я так рада провести его вместе с вами. — Хюмашах, доченька, — растроганно произнесла Сафие, — и когда же ты встала, чтобы приехать к нам? — Вы не должны беспокоиться об этом, матушка, это моя забота. Я ведь ваша дочь, — с гордостью ответила Хюмашах. — Вы рады, я счастлива, что мне удалось вас согреть. И пока я рядом, вы не будете чувствовать одиночество, матушка. Никогда. — Ты — мой бесценный дар, доченька. — Я вас очень люблю, матушка, — Хюмашах снова поцеловала матери руку. — И я не могу чувствовать себя одинокой, пока нас при каждой возможности, как и ты, навещает Искандер. — Тогда я совсем буду спокойна, матушка, если не могу я, то только брат и может быть рядом с вами, — сказала Хюмашах с улыбкой, а потом внимательно посмотрела на Валиде. — Но я бы всё равно не позволила, чтобы даже на миг стала возможна мысль, что я забыла о вас, не поздравила в праздник и оставила одну. Я всегда рядом, матушка, и когда не могу приехать к вам. Я всегда знаю, что с вами, и спокойна, зная, как Бюльбюль заботится о вас. Если что-то потребуется, ему достаточно сказать, а вам попросить меня. Всегда, матушка. Я сразу же приеду. — Я и не сомневаюсь в этом, моё сокровище, — Сафие нежно провела рукой по лицу дочери, а затем встала и, накинув шёлковый халат, направилась в гардеробную. — Вы ещё хотели мне о ком-то рассказать, матушка? — Да, Бюльбюль приведёт её позже, а пока, как ты сказала, у нас праздничное утро. И последнее, что Зюльфикяр увидел, возвращаясь в реальность, была солнечная улыбка Хюмашах, которая с восхищением смотрела на вернувшуюся Валиде. — Когда мы уже позже сидели за столом в саду дворца, Хюмашах сказала, что хочет подарить мне много детей. Это была наша давняя надежда, и я был рад снова услышать её в её словах. С ней всё было в порядке, мне даже казалось, что сейчас она более счастлива, чем до утренней поездки к матери. Но ведь эта надежда не могла исполниться ни раньше, ни тогда из-за её матери. Хюмашах тем вечером плакала из-за этого? А потом такая преданность, как будто ничего не случилось… Как я должен был к этому относиться? Сафие Султан этого не заслуживает! — А ты безусловно заслуживаешь? — Зюльфикяр так удивился словам, которые звучали в его голове, что теперь смотрел на Ворона во все глаза. — Тебе-то она ничего не прощала? Ты — идеальный муж, никогда не причиняющий боли, правда? — Я… — Зюльфикяр опустил глаза. — Только ещё несколько минут назад ты сам сказал, что делал это. Так чем ты лучше Сафие султан? Тебя она должна так же ненавидеть. Ты едва не отобрал у неё брата, заставил переживать о матери… Она поверила тебе, а ты отвернулся от неё при первой же возможности, бросил и оставил разбираться со всем одной, пошёл спасать и защищать других, как и продолжишь поступать дальше. И как тебе дальше верить? Все твои действия говорят именно об этом, и ей говорили, и тем не менее она до последнего от тебя не отвернётся. И затем не простит себе этого никогда. Ты таки отнимешь у неё брата и сделаешь в этом виноватой её. Зюльфикяр посмотрел на Хюмашах, общающуюся сейчас с тёплой улыбкой с Искандером, и сглотнул. — На самом деле даже сейчас этот шрам на сердце саднит, но она снова выбрала жить дальше ради своих любимых, которые всё это время были рядом с ней. Вы, люди, в действительности всё время причиняете друг другу боль, вы не идеальны и совершаете ошибки, вы учитесь жизни, а не знаете все ответы за ранее. В этом и смысл. Вопрос лишь в том, на что вы готовы пойти, чтобы боли было меньше и готовы ли? Что вы делаете для этого? Сафие султан сожалела о своей ошибке и сделала много шагов навстречу, помня об этой ошибке и стараясь снова её не допустить, не причинить боль. Она никак не помешала тому, чтобы её дочь впустила тебя, она даже в конце-концов поверила тебе… — Мама обязательно поверит тебе, дорогой, потому что я тебе верю… Зюльфикяр снова сглотнул. — Да, да, и это уже после того, что они пережили по твоей милости и из-за твоих действий. Твоя жена прощала тебя и хотела тебе верить даже после того, как ты её снова и снова оставлял, как мы выяснили, а сколько шагов навстречу ей сделал ты? Зюльфикяр молчал. — И никогда и тебе удобно шагать рядом и тепло, а вопреки себе и не удобно? Вот ты для Сафие султан был очень неудобен, но она сражалась с этим фактом и с собой, насколько могла. И в конце доверила тебе жизнь своего сына после того, как ты уже отправил его в могилу… — звучал тихий голос, и Зюльфикяр снова сглотнул. — Молчишь? Я отвечу за тебя. Ты делал как будто всё, чтобы только боли было как можно больше и больше. Ни одно твоё действие не было шагом навстречу ей. Ты шагал только ради себя любимого и в конце, когда ты сжимал её руку, ты думал только о том, как удобно тебе её использовать. Она приведёт тебя к брату, и ты его убьёшь из-за её спины, и она останется рядом с тобой. Ты не потеряешь ничего. Что потеряет она?.. А, собственно, какая разница, правда? Какая разница… Ты можешь сколько угодно ненавидеть её мать, у тебя есть на это все причины, но ей была разница, её волновало, что о ней думает её дочь… И если она её простила, значит, это её выбор и дар, и свобода его дарить. Как человек, который говорил о своей любви, ты должен был это уважать, как терпели тебя и не вмешивались, пока ты не стал угрожать, как мы тоже выяснили. Сафие султан неидеальна, и у её ошибки, конечно, есть трагические последствия, как и твоих действий, она прощала вас обоих, и тем не менее не Сафие султан забрала у тебя, как ты сказал, надежду. Ты сам лишил её себя… В этот миг Зюльфикяр словно перенесся на залитую солнцем поляну, где рос огромный дуб. Под его ветвями сидела Хюмашах, держа в руках книгу. На коленях у неё был светловолосый малыш — самый прекрасный ребёнок, которого Зюльфикяр когда-либо видел. Он словно излучал солнечный свет. Бывший янычар почувствовал, как его сердце сжимается от тяжёлого предчувствия. Мальчик, как почувствовав, что за ним наблюдают, поднял взгляд и посмотрел на мужчину. Голубые глаза… Его глаза… Хюмашах с невероятной нежностью и трепетом поцеловала малыша в висок. Тот обернулся и тепло улыбнулся, даря своей маме абсолютную любовь. И тут же бывший янычар увидел себя перед Кёсем султан… «Мой сын выбрал сторону Сафие султан, а значит, ради защиты Повелителя…» А в следующее мгновенье уже его взрослый сын опустился на колени перед собственной могилой. — Ты жалеешь о том, что сделал? — с болью спросил Зюльфикяр. — Жалею? Я помешал вам убить бабушку, зная, что её смерть сломает маму и больше никогда не позволит ей улыбаться так тепло, солнечно, как умеет только она. Разве я могу жалеть об этом? — уверенно ответил его сын. — И вы будьте спокойны, отец, я люблю вас и благодарю за все эти годы. За свою боль и смерть я прощаю вас… Простите и вы меня, не могу простить за матушку. Вы причиняете ей столько боли, отец… Столько боли… Никто не причинил больше, и всё из-за своего страха… И вы даже не видите этого, — сын покачал головой. — Не видите… Слышал Зюльфикяр последние слова родного сына. Или на самом деле его простил Искандер… «Паша, будьте спокойны, если я хоть что-нибудь значил для вас, простите меня. И я от всей души дарую вам прощение…». — Нет, нет, нет! — в ужасе воскликнул Зюльфикяр, открывая глаза и встречаясь взглядом с Вороном. — Что это значит?! Кто этот ребёнок?! — Ты всё понял, ты не так глуп, — ответил ему Ангел смерти. — В обоих случаях это был твой сын, но в этом возможном будущем ты ещё острее осознаёшь своё предательство. Однако и в настоящем ты пытался исправить свою ошибку, потому что чувствовал её. — Я… Это не может быть правдой… Не может… — Зюльфикяр тяжело дышал, а его сердце сжимала невыносимая боль, которую он никогда раньше не испытывал. — Удивительно, правда? Но теперь ты даже понимаешь Сафие султан… То, что ты увидел, не стало правдой, но могло… Это было уже совсем-совсем близко и возможно, спустя все испытания, но ты выбрал другую развилку событий, не защитив своего названного сына и отдав его жизнь в руки Кёсем султан. Твой ключевой выбор, мы всё ждали, что ты проявишь любовь к своим близким и семье, защитишь её, но увидев твои действия, решили защитить твою жену от ещё одного возможного кошмара, пережитого по твоей милости. — Нет… Я бы никогда… — Не сдал бы своего сына? Или не убил бы его? Позволь напомнить тебе, что ты, кажется, забыл, почему мы собрались здесь сейчас. Ты уже сделал это. Ты видишь меня, потому что сделал это. И у тебя не вышло только потому что, мы вмешались. Или ты хочешь сказать, что именно твой сын, родной, — это другое? А почему? Ты сам называл Искандера своим сыном, а затем взорвал его на глазах его сестры и твоей жены. Пусть ты не убил бы один раз, как и вышло, а потом твой сын предпочёл бы защитить бабушку, просто потому что она — бабушка, то есть любимая мама его любимой мамы, и всё… — Нет, — совсем тихо прошептал Зюльфикяр. — Ты и сам не веришь в то, что сейчас говоришь… Может быть, это и было бы правдой, но пустой возможности недостаточно, а твои действия только и показали нам, что вероятность такого развития событий слишком высока, и её не следует допускать. Так ты не стал отцом, ибо ты им и не был. Учись мириться с последствиями своего выбора. Каждый выбор лишает вас тех или иных возможностей, и только со временем становится ясно, ошибка ли это для вас или нет, правильный выбор. Это цена вашей свободы, как и периодическая боль сожалений. Вспоминай человеческие эмоции и привыкай к ним. Тебе ещё многое откроется. Зюльфикяр потрясённо молчал. «Правильный выбор, о котором тебе не захочется сожалеть, даже если ты почувствуешь это не сразу, а много лет спустя…» — пронеслись у него в голове смутные слова из его прошлого. Когда он их услышал? Это ведь было так важно… Важно, а понятно только сейчас… И снова перед ним стали всплывать моменты и слова. «Ты лжешь мне, Зюльфикяр, ты лжешь мне! Ты говоришь мне не правду! Ты… Зюльфикяр почувствовал, как его щёку обжёг удар, как будто Хюмашах ударила его прямо сейчас… Это всё из-за тебя, это всё из-за тебя!» «Я доверяла тебе, как самой себе, а ты предал меня, ты предал меня!» В следующий миг он увидел себя у могилы Сафие султан. Он смотрел и видел, как Хюмашах задыхалась от рыданий, никак не хотя отойти от могилы, но сейчас, в отличие от тогда, ему хотелось провалиться сквозь землю. Зачем он вообще туда пришёл? Это не его горе, не его боль, а он — причина этой боли. «Хвала Всевышнему, наконец-то ты проснулся». Хюмашах заботливо поправила подушку мужа. «Я доволен своей должностью, к тому же я получил всё, что хотел. Главное ты рядом со мной». Зюльфикяр ощутил щемящую боль в груди. Когда Хюмашах проявляла заботу о нём, он и правда никогда не задумывался о том, как ранит её. И это был его личный выбор. Никто не мешал ему проявлять заботу, как никто не мешал Хюмашах быть с ним рядом и защищать. И естественно она ждала от него этого в ответ. Это и есть семья, которой он на самом деле не был, хоть и подарил счастье, но и сколько причинил боли? И нет, никакими действиями, как бы он не считал их правильными, нельзя это оправдать. Он относился к своей любимой женщине отвратительно, и ни разу об этом не пожалел. Он жалел себя. Как только на той пристани он осознал, что потерял Хюмашах, ему стало очень холодно. Но она… Возможно, только чудом не умерла и не уехала выпить яд. — Верно, — снова раздался голос в его голове. — Если ты действительно желаешь, чтобы кто-то остался в твоей жизни, а не на словах, даже самых красивых, никогда не стоит относиться к этому человеку равнодушно. Счастливое воспоминание раскололось, как стекло, и Зюльфикяр снова видел себя на пристани и смотрел на уходящие в небо сполохи пламени. «Не трогай меня! Не смей трогать ко мне! Я больше не хочу тебя видеть! Не хочу слышать твой голос! Я никогда тебе этого не прощу! Развожусь! Развожусь! Развожусь!!!» Зюльфикяр вынырнул из прошлого и почувствовал, как холод сковывает его тело. При этом вокруг Искандера, Хюмашах и их близких по-прежнему сиял солнечный свет. — Ты отверг этот дар Любви, — вновь зазвучал голос Ангела смерти в его голове. — Чтобы посвятить свою жизнь самовлюблённому эгоисту, который не ценил никого, кроме себя. И Зюльфикяр видел, как Ахмед замахивается на собственную мать, и почувствовал, как его желваки заходили в волнении. Он представил свою мать перед собой, и как замахивается… И тут же покачал головой. Нет, это невозможно. Неправильно. — Браво, ты делаешь успехи! Раньше ты бы оправдал своего Падишаха, он всегда прав, а сейчас уже что-то не так, да? Не по османским законам, которые тебе внушили и навязали, а по более важным законам, не так ли? Поднять руку на матушку — аморальный поступок, полный неуважения, а правда в том, что твой Повелитель вёл себя так со всеми, а не только с матерью. — Нет, он помиловал Мустафу, когда все были против, молодой и искренний… — О, да, искренний порыв, но искренность этого человека стала уже притчей, как и его благодарность… Так «искренне» оплакивал невинных 19 братьев своего отца, что потом с лёгким сердцем отправил к могиле последнего… Хм, кажется, ты участвовал в этом? — Я… — Так искренне полюбил Анастасию, будущую Кёсем султан, что принял её в подарок, как вещь. А после всех забот о нём его дама сердца так и продолжала слышать неоднократное, как ей надо знать своё место. Да, она сама сделала свой выбор, приняв то, как к ней относятся, но, может быть, и не удивительно, что всё, что о нём думает она на самом деле, в чём пока себе не признаётся: «Падишах, оторвавший от родного острова», с такой-то любовью? — Падишах имеет право… — Да? И, когда тебя отрывали от матери, как ты вспомнил, они, османы, их янычары, имели право на всё? Тогда почему же ты вспомнил боль? — Я… Я не знаю… — потерянно шептал Зюльфикяр. — Так искренне помиловал, так искренне любил Мустафу, что потом позволил любимому брату сходить с ума в одиночестве и с самой искренней заботой на 11 лет забыл о его существовании, ни разу не подумав навестить. А уж его искренние слёзы по матери с учётом отношения к ней, даже меня вынудили всплакнуть… Стоит ли удивляться, что Мустафа перестал верить в такую «искренность»? — Брат, я ведь дал слово, что не казню тебя… — Слово? Твои слова ничего не стоят! — Сафие султан и Халиме султан виноваты… — Конечно, и Сафие султан он наказал, как пожелал: «Смерть — это слишком легко для вас», а Халиме султан так и осталась во дворце, интриговать, но вот вопрос, кто же заставлял твоего Повелителя, как и тебя, отыгрываться за свои страхи именно на тех, кто вас любит, и ни в чём не виноват, кроме этой любви? Вы прям родственные души, может, поэтому и нашли друг друга, а? Твой Повелитель хотел взять фетву на казнь, когда ещё не произошло ничего, из-за просто слов гадалки. А ты не знал об этом, да? Вот тебе и снова вся его искренность, порыв прошёл. Первые даже не сложности, а мелочи, и он сразу сдался. А что это тогда за искренность, как и любовь в твоём случае, которая работает только при гарантии самого лёгкого пути? Ради которой вы ничем не готовы пожертвовать? Ни одного шага навстречу, помнишь? А только против. Твой Повелитель наказал своего брата так, как не наказал никого. Ты наказал свою жену. А ведь посмотри на неё. Сколько пережила она, и ничто не заставило её при этом отказаться от сердца и голоса своей совести. Вот это сила искренности и любви. И тебя после всего она не тронула… У каждого из вас свои пути в жизни, и некоторые из них труднее других, твоя жена вот дала этому миру больше, чем получила от него, но она была верна своей дороге и выбору, ты сдался, забыл себя, а твой Повелитель сразу же проявил малодушие, даже когда сложности ещё не случились… — Что вы здесь делаете, шехзаде? Хандан Султан ищет вас. — Я играл и порвал любимые чётки отца, — маленький Ахмед, сидя в тени огромного дерева, говорил срывающимся голосом и дрожал от страха. — Я больше не вернусь во дворец, Дервиш. — Не беспокойтесь, шехзаде, я снова соединю их и положу на стол Повелителя, никто ничего не узнает, пойдёмте. Ахмед посмотрел в глаза Дервиша и доверчиво протянул руку. Он почувствовал уверенность и полную безопасность. — Держите меч ровнее, шехзаде. — Повелитель, берегитесь! Дервиш закрыл султана Ахмеда от летящей в него стрелы. — Ты убил не только моего отца, ты убил Падишаха, Дервиш! Ахмед хладнокровно вонзил меч в сердце человека, который оберегал и защищал его, а фактически, как Зюльфикяр теперь видел, заменил ему отца. Из-за страха? Страха… А он Хюмашах… Поступил так же не из-за страха? Но Дервиш — убийца… Но не от рук Ахмеда, как и не от него… Хюмашах. Зюльфикяр закрыл глаза. — А ты столько для них сделал… — снова зазвучал голос в его голове. — Госпожа, я не хочу смерти Искандера, вы же тоже не хотите, Искандер спас вам жизнь. — Стрела уже вылетела, и чтобы вы ни делали, у вас не хватит сил её остановить. Вот, значит, как всё было. Он доверился Кёсем султан, её слову, чтобы она могла защитить Повелителя и своих детей, поверил, что у неё не было выбора, когда Искандер всё узнал. А в это время она с наслаждением смеялась в лицо Хюмашах. Она просто использовала его. Как Хюмашах ему и говорила несколько раз. А он сам-то лучше, позволив ей всё это? Нет, он хуже, Кёсем могла поступить, как она хотела, это на её совести, а он был обязан защитить свою жену и сына, а не нападать на них, и особенно, когда они именно нуждались в его защите. Он любил и Хюмашах, и Искандера, и каждый он их бросал. Он должен был и мог выполнить свой долг вместе с ними, со своей семьёй, в конце концов, что он подарил империи, кроме постоянной смуты, а Искандер — действительно заслуживал всех тех слов, что сказала о нём Хюмашах: «Он — сильный, храбрый, он может стать таким же великим правителем, как его деды». А даже если нет, даже если он был должен и обязан защитить Османа… Но всё ему рассказать, повиниться. Он был законным Падишахом, который может решать судьбу шехзаде, но никак он, обычный янычар. И никогда не лгать и не обманывать Хюмашах. Ей в первую очередь сказать правду, он должен был, как мужчина, как любящий муж, которому доверяет его жена. А что сделал он? Спрятался за свою женщину, как трус, и более того, солгав ей, использовал её. Хюмашах впустила его в свою жизнь и подарила столько тепла, сколько он не чувствовал за всю свою жизнь, кроме того самого детства, что вспомнил. А что сделал он? Глядя в глаза, солгал и продолжал лгать, потому что так удобнее, выгоднее, проще… Но абсолютно безжалостно. И как он мог так равнодушно отнестись к женщине, которую любил? Как?! Не позаботиться ни в чём. Он должен был, обязан сказать ей правду. — Мне нравятся твои мысли всё больше, но, если тебе будет легче, Кёсем султан была связана и обязана долгом жизни, а позже своим собственным словом: «Госпожа, я никогда не забуду вашей доброты». Так что вы оба, как и ваш Повелитель, ничем не лучше друг друга в подлости нарушения моральных законов. Продолжим наше путешествие. — Тем вечером я дал вам слово, что уеду, но вы захотели моей смерти, госпожа. Зачем вы это сделали? — Ты скрыл правду, Искандер, узнав её, я подумала, что ты в сговоре со своей матерью. — Я никогда не предавал Повелителя! Но дело не в этом, да? Всё дело в мести. Если бы я умер, то вы бы поквитались с Сафие султан за жизнь сестры. — Я сделала то, что должна, так как я ни капельки не доверяю твоей матери! И следующее мгновенье Зюльфикяр видел Сафие султан, стоящую на коленях перед дворцом. — Если ты справедливо не доверяешь Нам, то забери Нашу жизнь, но отпусти Нашего невиновного сына, мы обращаемся к твоей защите невинных и твоему милосердию. Появилась могила. — Хорошая защита невинных, да? — Спросил Ангел смерти. — Это всё из-за Сафие султан, — неуверенно начал Зюльфикяр, — если бы не она… Я видел на что, она способна. — Эх, ты делал такие успехи… Сафие султан предлагала свою жизнь, высшая самоотверженность в любви… Ты понимаешь, даже если она в чём-то виновата… — В смерти султана Ахмеда! — Потом она сделала всё возможное, чтобы это не навредило её сыну, она была готова умереть и отказалась от своей гордости, и твоя жена знала, что это ради её брата, что действия матери никогда не несли ему целенаправленного вреда. Это тоже секрет её преданности. Да, ты тоже этого не хотел, ты просто поверил не тому человеку, и все же снова ты ничего не сделал, ты даже не беспокоился, все вокруг говорили тебе, что Искандер в опасности, что твои слова используют, а ты просто как не живой метроном ходил и уверял всех, что Повелитель милосерден и справедлив, пока тебя буквально не ткнули в обратное. Твой Повелитель мог защитить свою семью, своих детей от истинного и опасного врага, желающего мести ему лично, но он оставил его рядом, напоследок ещё раздраконив, и выбрал то, что выбрал. Посмаковать боль такой ненавистной Сафие султан важнее, как и тебе… Ты не поверил своему сыну, а пошёл к Кёсем султан и сдал его жизнь в её руки. А твой Повелитель… Зюльфикяр видел, как Искандер опускается перед Ахмедом на колено и целует его руку, благодаря за помилования, а он стоит, опустив взгляд, понимая всё лицемерие происходящего, зная правду, куда должен отвести своего сына, и не решаясь сказать хоть слово в его защиту, словно прикованный к полу собственной трусостью, пристыженный тем, что именно из-за него Искандер, его названный сын, сейчас стоит на коленях. — Хватит! Хватит! Хватит! — Тихо. — Раздался холодный голос. — Кричать нужно было не здесь. Цинично тебе напомнили, что ты всего лишь раб без чувств, назначив палачом воспитанника, к которому ты искренне привязался, как сыну, твои чувства растоптали, унизили, обесценили, и даже ты этого не выдержал… Спас… Единственный раз ты сделал что-то для себя то, что захотел то, что имело значение лично для тебя, и сам же себя предал, отказавшись от единственного ценного и настоящего, что было в твоей жизни… Кроме них, — Ворон показал взглядом в сторону Хюмашах и Искандера, — ты не был никому нужен. Но это ты уже и так понял, да? И Зюльфикяр видел собственную смерть. Его предали те, кого он считал своей семьёй. Никто даже не попытался помочь ему, хотя, будь там Искандер, он бы без колебаний бросился защищать его, рискуя своей жизнью. Бывший янычар ухмыльнулся. Да, сейчас он даже оценил символизм собственной смерти. — И это понимание станет твоим адом, — прозвучал голос. В центре груди Зюльфикяра, словно из самого сердца, начал разгораться огонь. Рядом с собой он увидел Ахмеда и Кесем, которые были скованы цепями. Вокруг них тоже горел огонь, но, в отличие от его огня, он не обжигал, а был мертвенно холодным. — У них тоже свой ад, — продолжал голос. — Ад одиночества, холода и отсутствия любви, где они никому не интересны и не нужны, где от них все отказались, как они сами делали это при жизни. Ахмед больше всего боялся своего отца, и теперь он постоянно ощущает его присутствие рядом. В то время как его брат, Мустафа, наконец-то обрёл свой корабль и может спокойно плыть на нём куда пожелает. Может быть, он даже встретит Махмуда, и, возможно, они даже спасут и освободят свою сестру. А его Валиде и Дервиш теперь могут говорить друг с другом, как в их последнюю встречу, и даже не произнося ни слова, зная, что им никто не помешает. Отец Кёсем видит её такой, какой она была перед ним в их последний миг рядом, молодой и невинной. Но она выбрала отказаться от себя и стала той личностью, у которой словно нет и никогда не было этой семьи. Её сын, Мурад, видит её образ, который он преданно любил, но которым она сама в качестве матери никогда не была. Она видит счастливыми своих детей рядом с их близкими, Османа и Малексиму, Баязида и Калику, а рядом с ними молодой Ибрагим, погруженный в книгу… Дети, которых она предала обрели покой, а она его не обретёт, и в конце столкнётся с тем, что человек рядом с ней добьётся того, что бы её, можно сказать, дочь была отомщена и обрела свой покой… Кёсем султан с криком вскочила с кровати, тяжело дыша. В её голове звучали последние слова Ибрагима: «Дай Аллах, Кёсем султан, твой конец будет хуже моего, ты не узнаешь покоя, Кёсем султан…» Оглядевшись, она поняла, что находится в своих покоях Валиде султан. Это был всего лишь сон, просто страшный сон… Цепи, Осман, Ибрагим… Но он казался таким реальным, она чувствовала тяжесть цепей, сдавливающих её запястья, и холод, пронизывающий каждую клеточку её тела. Неужели это правда, и всё это ждёт её? Госпожа тряхнула головой. Нет. Что за глупости? Она — самая могущественная госпожа, управляющая миром, а это просто сон, просто страшный сон… Жар огня стал невыносимым, и Зюльфикяр протянул руку к Искандеру и Хюмашах. — Нет, Зюльфикяр, они больше не спасут тебя, да, они бы могли, просто хорошие и искренние люди, но у тебя больше нет твоего шанса и места в их жизни. — Хюмашах меня простила… — Для себя и, как оказалось, в исполнение последней просьбы. Она снова проявила своё золотое сердце и смирилась, отпустив тебя с миром. Отпустив свою ненависть к тебе с последним «прости». До этого мига, как она увидела тебя погибшим, она просто сжигала её сердце. Как и мучила боль разрушенного тобой прошлого, в которое она больше никак и никогда не могла вернуться. Последний раз говоря с тобой, плача, она осознавала эту горькую невозможность, которую мучительной надеждой желала всем сердцем. Мама, брат и ты… Вместе и рядом. Никак иначе, даже если она скажет такое желанное тобой «прости» и перестанет ненавидеть. Она не сказала, потому что эта надежда — слишком большой дар для тебя. Так ты бы стал верить, что всё снова возможно, но для неё это не так. Слишком много потеряно. Слишком много разрушено на той пристани. И осколки разрушенного нельзя склеить так, чтобы они не причиняли боль. Ты должен был ждать до последнего вздоха, с ним она и подарила тебе: «Я простила тебя… Последнее «спасибо» за счастье и покой себе. Я всё закрыла. А она закрыла прошлое для себя, опустив покрывало. И ты остался в этом прошлом, а не в настоящем. Тебя не пошли проводить в последний путь, и она так и не знает, где твоя могила. И никогда не спрашивала об этом. Она действительно простила и произносит твоё имя без ненависти и сожалений, но она не забыла, что ты сделал. И эта боль по-прежнему с ней… Зюльфикяру открылась картина, которая вызвала у него ужас. Он видел Хюмашах, стоящую на высоком отвесном обрыве и решительно смотрящую вниз. Ей оставалось сделать лишь один шаг… Неужели он довёл её до такого состояния? В груди мужчины как вспыхнул жар, и он прижал руку к сердцу. — А ты ранее никогда не задумывался об этом. Тебе использовать собственную жену, искренне любящую тебя, было удобно и выгодно, но вот как ей с этим жить? С собственным использованием? Виной в смерти брата, косвенно матери? Сафие султан заслужила, да? Ладно, но что заслужила она? Зюльфикяр вновь посмотрел на Хюмашах, стоящую на обрыве, и сглотнул. — Жить в аду своей совести, осознания родной крови на своих руках и своего использования от человека, который казался таким близким? Видишь, это очень тяжело. Её жизнь ты разрушил и сломал её веру, все её мечты, опоры… А сколько людей ты взорвал просто так? А ведь у них тоже были свои жизни. Мечты. Семьи, дети. Всё было уничтожено в огне. Огонь в груди Зюльфикяра всё разгорался, и он сильнее прижал руку к груди. Рядом с Хюмашах появилась её сестра, и мужчина облегчённо выдохнул, прежде чем осознал, что они вернулись в реальность. — Её близкие сделали всё, чтобы её рана исцелилась и затянулась. А ты по-прежнему считаешь себя правым? Предавший однажды будет предан, пусть даже не тем, кого предал. Ты видишь меня из-за своего поступка и греха, Сафие султан ответит за свои. — Султана Османа я не предал, — сквозь боль произнёс Зюльфикяр. — Как сказать, искренним ты с ним не был, как и со своей супругой, но, да, остался рядом, не бросил, как свою семью. Мужчина скривился от боли. — Вы безжалостны. — Ты сам делал свой выбор, не ищи виноватых. Я тебе не Сафие султан! — и Ворон начал трансформироваться, обретая очертания Ангела смерти, расправляя свои тёмные крылья. — И тем более не твоя терпеливая супруга! — Осадил его холодный голос. — Так если бы я оставил Повелителя, нарушил слово, которое дал султану Ахмеду… Каким бы он не был, но я присягал ему… — Он свалил на тебя свою заботу о защите своей семьи, но не поручал взрывать корабли со своими подданными за компанию, никак. — Оставь я султана Османа, мы бы встретились так же? — Предательство всегда предательство, неважно, кто и что предаётся. Никто и не осуждает тебя, что ты остался рядом с молодым человеком, который так в этом нуждался, и был ему поддержкой, какой смог. Твоя проблема, что это были не все твои обязательства, которые ты должен был исполнить… Ты говорил человеку о любви, подарил ей надежду, ты сам взял их на себя. От них нельзя отмахнуться, хотя безусловно так проще. Зюльфикяр утвердительно покачал головой. — Ты сам отвечал на свой вопрос несколько минут назад, как и размышлял, а чтобы ты мог сделать. — Конечно, я не должен был Хюмашах лгать, даже если должен был выбрать Османа, она не заслужила этого от меня. Она не оставила свою семью… — То, что от неё осталось. Зюльфикяр снова болезненно скривился. — Она сама мне об этом говорила, что не оставит, и была рядом с Османом. — Да, хотя внутри собственного горя, как ты видел мгновения назад, ей было по-большому счёту совершенно не до этого, могла и куда легче было бы наплевать и сдаться самой себе, но она оставалась рядом. И это снова достойный выбор, а не его противоположность. Так же как Осман и Мелексима оказались единственными, не из близких родных, кто не оставил её одну в её горе и были рядом. — Я должен был оберегать свою семью. — Оберегать свою семью — это естественные желание и потребность для большинства людей. — Я очень виноват перед Хюмашах, но если бы она не оберегала Сафие султан, то… Она бы пострадала. Она приняла этот удар за свою мать! — То есть, вот такой ты судья. Твоя супруга всё же виновата в любви и по твоему приговору наказана за неё? Любила не ту, не того и не так, как тебе бы хотелось? Нужно было любить только тебя. И защищать, спасать от яда одного тебя. — Смерть усмехнулась, глядя на растерянного бывшего янычара. — Вытаскивать тебя избитого из подвала ещё одного твоего воспитанника должна она, а что же должен ты? Мы снова вернулись к началу… Как у тебя всё просто, есть только чёрное и белое… В твоём мире так всё и было, но сейчас ты же видел, вспоминай, что жизнь, как и вы, люди в ней, сложнее, многограннее… А любящий должен разделять участь того, кого любит… Она всегда была согласна на это… В хорошие и плохие времена рядом с родными. Она сражалась за тебя. Она сейчас встала на ноги ради своих брата и сестры. Твой названный сын, Искандер, заплатил годами одиночества, отдал свою жизнь только ради того, чтобы обнять свою мать и сказать ей Валиде. Ну, а ты? Что сделал ты? Оставил… Бросил… Потерял… Жар внутри стал невыносимее, и Зюльфикяр прижал руку к груди. — Сложно понять, никак, да? И только почему-то всё горит… Твои душа, сердце. А, может, так будет понятнее… — продолжал вкрадчивый голос. — Вспомни себя тем маленьким мальчиком… Ты бы оставил и бросил свою мать, будь у тебя второй шанс? — Нет… — раздался тихий-тихий голос, а боль в груди стала ещё сильнее. — Эта любовь — действительно «преступление»? Уйти и наблюдать, как твою мать убивают, хотят убить… Зюльфикяр с трудом сдерживал крик, боль становилась нестерпимой. В его сознании всплывали страшные картины прошлого: тени в красном, кружащие вокруг него и его матери… А она защищала его, стараясь спасти, но острый меч пронзил её тело, а вокруг раздавался леденящий душу смех. — Нет… — умоляющий голос, полный ужаса и горя, словно звучал где-то внутри него. — Нет… Мама… Мамочка, — Зюльфикяр упал на колени, ощутив на своей руке что-то влажное. Слёзы? Его слёзы? Он плакал? Это слёзы того мальчика, чья потерянная душа внутри него умоляла о помощи? — Пожалуйста… — прошептал тихий голос. — Хватит… — Видишь, чувствуешь, самая важная и сильная причина — любовь. Она любила свою мать и своих родных, и этого было достаточно. — Почему так больно? — снова хриплый голос. — Это невыносимо… — О, да, терять всегда больно, когда любишь. Это ваша цена. — Я… Я… Заставил её… Эта боль… Прости… Прости… Хюмашах, — выдохнул мужчина. — Ты хотел спасти свою мать, ты любил её, но не смог… Ты был мальчиком, у тебя не было тогда сил. Она тоже любила свою, и… Ты заставил её в неё ударить. Заплаканный, но словно оживший взгляд Зюльфикяра встретился с глазами Ангела смерти. Тот присел перед мужчиной на корточки, смотря ему прямо в глаза. — Её терять было жаль? На пристани? Привык к теплу рядом и заботе, так хотелось её сохранить любой ценой, ложью? Обманом! Но то, что ты чувствуешь сейчас, это не то же самое, правда? Уничтожающе, как будто твою душу кто-то сжал из-за всех сил и хочет вырвать… Ломает всё внутри. Зюльфикяр сглотнул, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы. — Теперь ты понимаешь, насколько этот жар невыносим, однако любимую женщину ты им наградил. А если бы она не справилась? Если бы у неё было меньше сил? Если бы не её семья? Если бы Сафие султан, которую ты так ненавидишь, не оказалась рядом сразу после пристани, когда у тебя были дела поважнее и тебе было всё равно, и ты бы нашёл её безжизненной, чтобы ты тогда делал? Бывший янычар опустил глаза. — Хватит… — Ты лгал любимой женщине, которая любила тебя, и использовал её, ты предал своего названного сына, а значит, предал самого себя. А знаешь, почему до прихода сестры она так и не сделала этот шаг? Её удержала любовь к своей матери… Она не смогла её предать даже после её смерти. Кто бы мог подумать, да, что у слабости есть такая сила? Она не предала свою любовь и сердце, любовь исключает предательство, она была честной и с тобой. А ты… Растоптал… С лёгкостью. С равнодушием, безжалостностью, и именно это причина, почему ты её лишился и сейчас передо мной! Ангел смерти замолчал, словно играя с огнём, полыхающим в центре груди Зюльфикяра. Он, мучимый этим пожаром, снова бросил взгляд на Хюмашах и Искандера, которые наслаждались общением с детьми, друг с другом и со своими близкими и счастливо улыбались. — Смотри мне в глаза! — раздался голос, поражающий спокойствием, завораживающий и одновременно безжалостный. Безропотно подчинившись ему, Зюльфикяр невольно зябко передёрнул плечами. Какой пронзающий, прожигающий насквозь, ледяной взгляд! Взгляд Смерти казался ему таким же таинственным и далёким, как и тогда… Он уже смотрел в эти глаза, когда умирал в одиночестве, среди людей, которые оказались предателями, трусами и чужими. Не среди них он должен был закончить свою жизнь… Нет… Грудь снова пронзила огненная боль… Но он это заслужил и выбрал. — Так будет справедливость в том… — Я хочу высказаться, у меня есть право на последнее слово? — Передо мной? — Перед вами всегда честны. — Да, но это мало, что меняет, и часто бывает слишком поздно. — Это так, но благодаря мне, кроме вас, и некому меня выслушать. — Что ж, ладно, времени у меня вечность. — Я и ещё несколько таких же мальчишек несколько дней шли под ледяным проливным дождём или снегопадом, спали на земле, довольствовались скудными остатками пищи и почти постоянно ощущали голод. Выжили только физически сильные молодые люди. Мне помогло то, что я был старше своих товарищей. Когда меня забрали от матери, я сначала оказался на рынке, янычары выкрали меня и продали просто ради развлечения, денег. Потом меня купили на ферму, хозяин которой был жесток и требователен, наказывал за малейшую провинность. Я, домашний мальчик, не сразу привык к изматывающему физическому труду и постоянному голоду. Я забыл все удары плёткой, но сейчас, если я закрою глаза, мне кажется, я слышу этот хлёст! У меня не было никого, кроме маленького щенка, которого я однажды нашёл. Он был слабым, таким же потерянным, как я. Я был так одинок, что, наверное, поэтому и потянулся к Искандеру, когда встретил его. Я невольно почувствовал его одиночество. — И много лет спустя, обретя семью, ты так легко от неё отказался… Зюльфикяр сглотнул. — Я запутался… Оказавшись среди новобранцев, командиров и других янычар, мне казалось, что я обрёл что-то своё. Я поверил этому, потому что себе больше не верил, как потерялся, и не мог отличить правду от лжи, и всё, что мне говорили, представлялось мне тогда истиной. — Я выходил того щенка, ухаживал за ним, как не за кем. А однажды ночью, вернувшись в комнату, не нашёл его. Звал, звал… Пока хозяин не открыл дверь и не швырнул мне его. Его слова даже сейчас звучат в моей голове: «Поиграй со своим другом». Щенок не дышал. Я похоронил его, и во мне как будто что-то сломалось. Я научился не думать, не чувствовать, просто апатично существовать, как механизм. Работа, завтрак, мельница, работа… Спать. Так изо дня в день, много, много дней, лет… И вот мимо нас проходили янычары с новобранцами-мальчишками, набранными по девширме. Не знаю, как это произошло, возможно, их командир как-то увидел и пожалел меня, или хозяин от меня просто избавился, получив деньги, но я оказался среди этих мальчишек. Пройдя километры, мы оказались в корпусе… Нас накормили, отмыли, переодели в добротную, тёплую одежду… И это было так тепло по сравнению со всем тем, что я прошёл и испытал до этого… И нам говорили и говорили, наша жизнь отныне всецело принадлежит Султану. Мы должны безоговорочно согласиться с этим и порвать с прошлым. Всё, что мы получили, это потому, что Падишах так захотел, и мы можем получить ещё больше, если будем верно и преданно служить ему, приняв его веру и слова как абсолютную истину и подняв меч против неверных. Не переставая повторялось изречение: «Рай покоится в тени сабель, а янычары находятся под рукой султана». Мы часто ходили смотреть на ежедневные тренировки янычар. Будущие войны султана, они должны были в совершенстве владеть всеми видами оружия: метко стрелять из лука, фехтовать, метать ножи и сражаться голыми руками. Нам казалось, что нас тоже научат этому искусству. Нам так и говорили: если мы откажемся от прошлого, мы станем частью большой семьи, будем служить справедливой цели, нас будут уважать, ценить. Однако пока нас не допускали к этим тренировкам, у нас были свои. Каждого новобранца заставляли по много часов сидеть на корточках или стоять неподвижно, прижавшись спиной к стене, и в зной, и в лютую стужу. Так, одновременно наблюдая за старшими, мы тренировали терпение и силу воли. Это продолжалось не один месяц. Месяцы… Долгие месяцы. Постепенно мысль согласиться с ними уже не казалась такой ужасной. Тебя убеждали, что в этом решении все блага, а в непокорности нет ничего, кроме холода, одиночества, боли и голода. Ты ломался, и самое страшное, что даже не осознавал этого. Каждого, кто пытался бороться, избивали, отправляли в яму, лишив еды и воды, и даже проводили через строй, где старшие янычары оскорбляли несчастного, обвиняя в трусости и недостойности быть среди них. И всё это на наших глазах. После всего пережитого тебя как будто в один миг превращали в изгоя. Мало кто мог бы это выдержать, а ещё меньше хотели бы оказаться на этом месте. Только обладатель железной силы воли, который ощущает внутреннюю свободу и верен себе, мог бы это выдержать. Этим упрямством духа, как стеной, защищённый от влияния жестокой среды. Искандер мог бы выдержать это. Он всегда был верен себе и своей цели, даже под угрозой смерти. Человек, который с самого начала не был апатичным, как когда-то я, или жестоким, как Давуд, а помогал и защищал товарищей рядом. Я сдался, перестал вспоминать маму… — Зюльфикяр закрыл глаза. — Старшего брата, который, вернувшись с рынка и увидев, что происходит, бросился на дорогу, желая до последнего спасти меня и погиб, получив нож в сердце… — Зюльфикяр сглотнул. — Почему я вспоминаю это только сейчас? Любовь, самоотверженность… Я всё забыл… Всё… Так и провёл годы в корпусе: через тренировки, уроки с оружием, походы, сражения, дослужившись до командира. Мой наставник… — Зюльфикяр замолчал, словно вспомнив что-то тяжёлое и неприятное, и снова встряхнул головой. — Я не защитил его… И когда из-за очередного каприза Ахмеда Искандеру грозила смерть, я снова не решился ничего сделать для него… Его друзья пытались, хотя и не могли ничего сделать, а я мог, но даже не пытался совсем и слова не сказал в защиту… Струсил, или не знаю. Я сильный физически, но не морально, не душевно. Я сдаюсь. Хюмашах простила меня. А я и не замечал, какая сила души рядом со мной, каким я оказался счастливчиком, что она посмотрела на меня в том коридоре… Какое чудо появилось в моей пустой жизни, что за дар я обрёл… Сколько её силы в том, как она любит своих близких и любила меня. И у меня после потери семьи не было ничего искреннее той теплоты, что подарила мне она… Искандер, с которым я почувствовал, что значит, быть отцом, и снова предал это. И, может быть, ещё один человек, которого я встретил спустя несколько месяцев, как оказался в корпусе… Аслан, мой наставник… — Тихо, тихо прошептал Зюльфикяр. — И всех я… Не защитил, — Зюльфикяр закрыл глаза. — Подвёл и предал… Я ухожу, признавая это, я был слаб и совершил достаточно плохого, и мне за это быть в ответе. Никому другому. — То, как ты говоришь со мной сейчас, вспомнив наконец-то себя настоящего и являясь собой, говорит о том, что ты скорее не слабый, а мягкий. И твоя супруга любила в тебе именно это сочетание мягкой силы, и она верила, что рядом с ней ты сможешь стать лучшей версией самого себя. Помнишь, именно так она на тебя смотрела, и так это грело. Этого не случилось, но слабого человека она бы не полюбила, она вызывает жалость у её очень нежного сердца, как и безжалостно-злого, опасного, а это его ранит. Можешь утешаться этим, если хочешь. — Как тогда это сочетается… — Трепетность сердца с силой души, которая выдержала столько ударов и не сломалась, не поддалась ненависти и по-прежнему может дарить тепло, как видишь? — Да… — ответил Зюльфикяр, посмотрев снова на Хюмашах, которая с улыбкой раскрыла свои объятья, и дети Искандера с заливным смехом бросились к ней. — Она с самого рождения была окружена любовью, а настоящая и искренняя любовь делает человека сильнее. Когда сталкиваешься с трудностями, эта внутренняя уверенность, что ты сможешь их преодолеть, приходит к тебе сама собой. А если вдруг не справишься, рядом всегда будут люди, готовые помочь и вытащить тебя из темноты, а не сломать. Она в своём сердце знает именно это. — Я понял… Семья… Только вспомнив о маме, я осознал, что это такое… Всё начинается с этого… Мне давали шансы, прощали, потому что умели любить… — Зюльфикяр снова посмотрел на Хюмашах, продолжающую обнимать племянников и светящуюся сейчас абсолютным счастьем. — Она знала эту любовь и возвращала её в мир. А если вырвать эту привязанность… Как сказал мне Искандер: «Здесь моя семья, мой дом и моя родная земля». Если заставить это забыть, вырвать из сердца, то не останется ничего… Пустота… Именно это и было нужно нашим хозяевам… А я получил такой шанс, и сам же опустил его, отказался и выбрал встретить смерть, вас, именно так, как встретил… Сейчас, вспомнив о семье, я бы хотел увидеть матушку, очень бы хотел, но ведь это невозможно для меня, да? — Ты слишком долго её не помнил, и теперь она не знает тебя. Но сейчас она счастлива и в покое, она видит тебя таким, каким всегда представляла, каким ты станешь, когда вырастешь. — Да, действительно, прошло так много времени… Эти годы не вернёшь даже здесь, где время не властно… Я вспомнил, но я не тот человек, которым был и должен был стать. След прошлого не сотрёшь. Но вы помогли мне вспомнить тёплый образ прошлого, и я благодарен за это. И мне очень тепло слышать ваши слова, что матушка не чувствует боли за меня и мои поступки. Я действительно не хотел бы этого… Хм, я понял это желание оберегать, не причинять боль, наконец-то понял, действительно оно как дыхание, и желание сражаться за семью, это так естественно, по-другому просто невозможно, а тем более невозможно любимое сломать так, как сделал я… Я не понимал, а раз так, то у меня и не должно было быть семьи, верно, у янычар её нет, потому что мы должны и обязаны сражаться за Падишаха, нас этому учат, ломают, чтобы у нас не осталось человеческих привязанностей. Но на годы я чудом встречи обрёл этот дар, и это были самые счастливые годы в моей жизни, когда я обрёл Хюмашах и Искандера, любящую жену и сына, которым мог бы гордиться, но я так и не понял этот дар. «Это мой главный дворец, это мой дом! Я в такой момент свой дом, свою семью не оставлю!» Как я оставил, — прошептал бывший янычар. Слова Хюмашах зазвучали теперь совершенно по-другому. Да он и в прошлом чувствовал себя ужасно, но не понимал почему, а сейчас… Он чувствует свою душу, он обрёл её снова, а тогда его живая душа, страдающая, сожалеющая, хотела пробиться к нему, пыталась за безжизненной маской янычара, которым он стал. А он не слышал её. И даже практически не чувствовал, только непроходящую тяжесть, которую он не мог объяснить, но которая нашла свой выход в том самом: «Прости, я буду ждать до последнего вздоха». — Значит, Хюмашах полюбила мою душу, она увидела и видела её… — Бывший янычар посмотрел на Ангела смерти. — У её сердца есть такой дар. Видеть и согревать. — И сражаться за своих любимых, а я ни разу не сражался за них. — Зюльфикяр ещё раз посмотрел на Хюмашах и Искандера, как прощаясь, и закрыл глаза, на миг опустил голову, а затем выпрямился и посмотрел прямо в ожидании своего приговора. — Давайте, закончим. — Так будет справедливость в том, что отныне этот мучительный огонь вины принадлежит тебе. Огонь, разгорающийся из груди, полностью охватил его, и Зюльфикяр исчез в этой ослепительной огненной вспышке. Ангел смерти снова принял облик Ворона, бросил взгляд на Искандера и Хюмашах, и широко взмахнув крыльями, взлетел в небо.