Блесна

      Рыжий приходит под самый отбой. Палата маленькая. Две койки, две тумбочки, окна в Наружность. Кран подтекает, и капли противно стучат по старой треснувшей раковине. Длинная сидит под открытой форточкой и курит. Судя по пепельнице, с того самого момента, как её сюда отправили. Передоз снотворными — надо ж было так облажаться. Скрутила бы косячок, как все нормальные люди, успокоилась. Избавиться от навязчивого чувства вины за весь день так и не получилось. Но он ведь не дурак и, в отличие от остальных, знает, где точка невозврата.       Габи трудно узнать в этих нелепых пижамных штанах. Когда они наедине, в ней вообще меняется слишком многое. Остаётся только въевшаяся под кожу фиолетовая помада. Рыжий мягко вытирает неаккуратно размазавшийся край и спрашивает:       — И нахрена?       Ему не отвечают. Стремительно темнеет, и скоро в комнате будет невозможно что-либо разглядеть. Пальцы тянутся к дужке, но Габи не позволяет. Ловит на полпути, с силой сжимает.       — Поиздеваться пришёл? — звучит устало и зло.       — Проведать. Поговорить, — глаза в глаза, – ты знаешь, что у тебя последний шанс? Или решила загреметь туда, откуда не возвращаются?       — Может, и решила. Тебе какое дело? — она придвигается чуть ближе. Так, что Рыжий теперь стоит прямо между разведённых бёдер.       — Это будет большая потеря для Дома, — рукой вверх от колена, и снова клоунская улыбка на лице. — За что так с нами?       Длинная откидывается назад и начинает громко смеяться. Нехорошо так, вульгарно и хрипло. Обхватывает ногами, притягивает близко-близко. Рыжий упирается руками о подоконник, застывает в ожидании. Габи сейчас выглядит пугающе. Очертания фигуры изломаны, хохот наигранный. Она замолкает резко, тянется за пачкой, наклоняется к самому уху и шепчет:       — Вот помню, как-то раз меня изнасиловали.       Зелёные очки тоже бьются стёклами внутрь.

***

      Рыжий надирается со Стервятником до состояния нестояния и идёт на поиски приключений. По пути разбивает кому-то нос, до чёртиков пугает Курильщика. В Кофейнике якобы случайно переворачивает стол. Делает снежного ангела в разлетевшемся по полу сахаре. После этого в памяти провал.       Он приходит в себя на общей кровати в четвёртой. Стоит открыть глаза, как рядом, как чёрт из табакерки, возникает сочащийся любопытством Табаки.       — Расскажи нам, о Великий Крысиный Король, где ты вчера потерял свою вторую голову? — обкусанные пальцы со знанием дела быстро ощупывают макушку и шею, — здесь должна быть, ан нет. Что за Щелкунчик посмел так жестоко перекусить нашим дорогим другом?       В висках стучит, во рту — помойка. Македонский предупредительно суёт в руки стакан с холодной водой. В ней что-то шипит.       — Не знаю. Лучше скажите, как я у вас оказался, – первый глоток заставляет поморщиться.       — Настало время эпических историй. Мой друг, ты был как лев, как старый и матёрый волк, как ревностный инквизитор…       — Слепой тебя забрал, — прерывает Сфинкс. — Ты сжёг трахательный мешок и таскал Мартышку за волосы.       — Теперь мы никогда не узнаем истинных корней этой саги! — возмущённо кричит Табаки. – Все скрытые мотивы главного героя потеряны для потомков!       — Увы и ах, — вернувшийся оскал Рыжего непробиваем, — но ты ведь и так будешь рассказывать эту историю со своим исключительным авторским видением.       — Именно так! Именно так, мой друг. Ведь кому, как не вашему покорному слуге, скромному скальду нашего Дома, сохранять в веках деянья вожаков… — Табаки легко увлекается. Под аккомпанемент витиеватых речей Рыжий выскальзывает из комнаты. Тяжёлый взгляд в спину он игнорирует.       В спальне второй Белобрюх со скорбным видом сметает в кучу остатки того, что ещё вчера было спальником. Мокрые ошмётки волочатся по полу, оставляя за собой грязно-чёрные следы. На душе муторно и липко, словно принял ванну в содержимом вёдер, остающихся после «мытья» полов в Крысятнике, и Рыжий больше часа стоит под душем, пытаясь смыть с себя эту грязь. Получается плохо. Горячие струи бьют в подставленные плечи. Сколько раз Длинная начинала свою речь с этого «вот помню, однажды…»? Почему он ни разу не попытался дослушать?       Рыжего тошнит. Мозг упрямо подкидывает воспоминание за воспоминанием. Прачечная. Ночной двор. Туалеты. Трахательный мешок. Слепой. Мешанина из рук и ног, духота, жар, стоны. Габи — чулки и сползающая с плеча майка. Юбка, которую даже не приходится задирать.       Он блюёт водой и желчью. Потом чистит зубы. Дважды. Надевает новую футболку, чистую и максимально нейтральную. Чтобы найти это сокровище, пришлось изрядно постараться. На все вопросы удаётся отмахнуться каким-то враньём про дежурный осмотр и проблемы с корсетом.       — Габриэлла должна начать есть и спать, — напоминает Янус. — Это необходимый минимум. Тогда я смогу убрать из бумаг хотя бы саморазрушающее поведение и оставить её в Доме.       С прошлого раза в палате ничего не поменялось, только выросла стопка книг у кровати. На тумбочке стоит нетронутый обед. Длинная не здоровается, даже не поворачивается в сторону вошедшего. Снова на подоконнике, снова курит, рассматривая улицу. При свете дня становится заметно, что носки на ней тёплые, смешного жёлтого света, а на зелёных штанах нарисованы пчёлки. Видеть Габи такой непривычно. Как будто совсем другой человек. Сигарета в её пальцах дрожит, руки покрыты гусиной кожей. Из открытой форточки дует. Рыжий стаскивает одеяло со второй койки и набрасывает на чужие плечи, утыкается лбом куда-то в складки получившегося кокона.       — Габи, — слова не вылетают. Падают тяжёлыми камнями ему же на голову. — Что было дальше?