Блесна

      Дни в Доме подчинены своему распорядку. Приёмы пищи, уроки, внеклассные занятия. За кажущимся хаосом таится строгая система, обойти которую не так просто. Особенно вожаку. Подумаешь пропустить какую-нибудь обязательную часть — тут же заявится воспитатель и создаст неиллюзорную головную боль всей стае. Рыжему остаётся только ждать. Он высиживает положенное время с учителями, возглавляет спектакль в столовой, выслушивает нагоняи и даже организовывает массовую сдачу Крысиных шмоток в прачечную. Вырваться из этого колеса удаётся только во второй половине дня.       Длинной в палате нет. Но Паучихи на входе ничего по этому поводу не сказали, и Рыжий не особенно беспокоится. Он падает на свободную койку и, разглядывая потолок, ловит себя на мысли, что впервые чувствует себя гостем в Могильнике. Мысль неожиданная и не сказать чтобы приятная. Развить её дальше мешает тихий хлопок двери и неразборчивые, но явно нецензурные возмущения Габи. Она стоит к нему спиной, на халате под волосами медленно расплывается пятно воды.       — Косметичку подай. Она в тумбочке, — а голос чуть заметно дрожит.       — Всегда было интересно, на кой чёрт ты красишься? Лучше же не становится, — Рыжий лукавит. Гораздо интереснее всегда было узнать, что там, под этим фиолетовопомадным кошмаром.       — Тебя спросить забыла, — огрызается Длинная. — Явился татарин, ещё и выпендривается. Мне самой, что ли, за ней идти?       Смерть кладёт очки на тумбочку и лезет в её недра. Там нет абсолютно ничего хотя бы отдалённо напоминающего искомое. Шмотки, карандаши, фантики. На верхней полке лежит розовое облезлое полотенце. Он подхватывает его и медленно подходит к Габи, следуя неожиданной шальной идее, набрасывает ей на голову и разворачивает девушку к себе за плечи. Внутри что-то замирает то ли от собственной неожиданной смелости, то ли от глупой интимности момента. В палате мир отрезан от всего остального Дома, так почему бы и не попытаться сделать то, чего давно хотелось.       Без грима Длинную не узнать. Она словно впервые выглядит на свой возраст — не прожжёной проституткой, а юной, едва начавшей оформляться девушкой.       — Оставь так. Хотя бы пока волосы не высохнут, а то ведь опять всё смажется.       Габи судорожно дышит, сжимает челюсти. Смерть стоит так близко, что может видеть, как в уголках глаз собираются слёзы.       — Я не могу.       — Почему? — Смерть искренне недоумевает, ведь сейчас она кажется ему совершенно невероятной. Он, конечно, знал, что в Доме есть и другие оборотни, но не ожидал от Длинной настолько сильного перевоплощения. — Посмотри, мы же совсем одинаковые — я без очков, ты без косметики. Я никому не расскажу.       — Ты не понимаешь! — девушка срывается на крик. — Мне нельзя быть такой, нельзя, чтобы кто-то увидел.       Она пытается оттолкнуть, упирается тонкими руками в плечи Смерти. Сил не хватает. Длинная безвольно обмякает и, ссутулившись, прячет лицо в изгибе его шеи.       Бывшего нежильца отчего-то пробирает мелкая дрожь. Чтобы унять её, он обнимает девушку и медленно увлекает на койку. Держаться на плаву становится легче, когда Габи оказывается боком сидящей у него на коленях. Она так и не осмеливается поднять взгляда, только нервно теребит край халата, но хотя бы не пытается спрятаться, закрыть лицо руками. Смерть медленно гладит Длинную по спине, поднимается к волосам, зарывается в них пальцами. Не стянутые резинкой, они оказываются мягкими и лёгкими, рассыпаются по плечам.       — Ты очень красивая без всего этого, — говорит Смерть.       Длинная дёргается, словно от удара, сдавленно шепчет:       — Пожалуйста, не надо.       И от этого шёпота внутри у Смерти что-то обрывается, лопается с тихим звоном и брызжет осколками, впиваясь болью в самую его суть. Он прижимает Габи ближе, словно боится, что она может сбежать. Давится воздухом и всё никак не может подобрать нужные слова.       Повисшую тишину разбивает стук каблуков по коридору и распахнувшаяся дверь в палату. Воздух наполняется истеричными криками Душеньки.