The Ghost of Me

      Я плохо себя чувствую. Мне страшно. Мне ничто не кажется значащим. Будто все вокруг в конечном итоге не имеет ни малейшего смысла, а я не получаю удовольствия ни от чего, что бы ни делал. Как будто только разумом я понимаю, что должен ценить то, что имею. Разумом, но не чувствами. Это вообще возможно почувствовать? Человек способен на это? Разве не свойственно человеческой сущности вечно стремиться к большему? В этом суть нашей современной эволюции в том числе. Просто у кого-то желания вполне приземлённые, а у кого-то не понять, что.       Я снова путаюсь, не хочу видеть никого из своих родных. Есть желание, которое страшно даже озвучивать. Хочу, чтобы они никогда не существовали, или не знали меня, или думали, что меня нет более, не страдая при этом. Не поймите неправильно, никто не сделал ничего плохого, просто есть такое желание, оно эгоистично. И никого я не хочу наказать таким образом, я просто пытаюсь понять, зачем я, и в чем мои желания.       Стоило мне проснуться с этими мыслями в субботу, в свой первый день зимних каникул, как я услышал звук открывающейся входной двери и голос отца. Он приехал, приехал из командировки на рождество. Это жутко пугало, я не знал, чего ожидать. Вчера вечером я виделся с матерью, но она как будто пыталась избегать меня: не смотрела в мою сторону и ничего не говорила. В комнату постучали, это был Майки, его стук и шаги я узнаю из тысячи. -Джи… П-привет, послушай, там папа приехал, нас зовут завтракать. -Иду, - чувство вины по отношению к Майки заполнило все тело и мне стало очень больно.       Я поднялся с кровати, проверил длинные рукава кофты на наличие кровавых пятен и пошел в ванную, где быстро умылся, а затем спустился вниз ко всем. На кухне Майки сидел за столом, мама стояла у плиты, а отец около раковины. -Доброе утро, - проговорил я осипшим голосом. Мама лишь с опаской взглянула на меня. -Доброе, - ответил отец, развернувшись.       Он сделал пару шагов ко мне и задрал рукав моей кофты, открывая всеобщему обозрению истерзанную руку. Майки быстро спрятал взгляд в тарелке, отец лишь взглянул на мать и кивнул мне, чтобы я садился есть. Я в полном ахуе сел за стол. Что еще выкинет моя семья?       Оставшийся завтрак прошел спокойно, отец как ни в чем не бывало рассказывал о Нью-Арке и новых делах на работе, Майки и мама задавали все новые и новые вопросы. Я ковырял вилкой в яичнице и делал вид, будто ем. Оставшийся день я провел на своем чердаке, пока меня не позвали ужинать. Я также, как и утром, не стал рисковать, тем более что уже отказался от обеда, и спустился ко всем. Через минут десять Майки слишком поспешно ушел к себе в комнату, а я остался на едине с родителями. Пиздец... -Итак, объясни нам всем, что с тобой твориться, черт возьми, - наконец проговорил отец.       Я молчал. Что я мог сказать на это? Ничего? -Ничего. -Вот как? Тогда почему ты по ночам не появляешься дома, от тебя несет сигаретами, ты пропускаешь школу, и что с твоими руками? Это все - ничего? И это все-ничего за последнюю неделю! – он повысил тон. -Извините, - пробормотал я. Мне правда было немного стыдно перед ними. - И это все? Меня это не устраивает, я все ещё жду объяснений, Джерард.       И тут я снова вышел из себя. Они хотят объяснений, они их получат. Пусть я сам всегда отрицаю, что у меня проблемы, сейчас я найду в себе силы и скажу то, что боюсь сказать себе в своей же дурацкой голове! -Ты знаешь, что такое депрессия? -Знаю, - ответил он, и, помолчав, добавил, - Это тяжелая болезнь, серьезная болезнь у людей, получивших серьезные травмы в своей жизни, но это не твой случай, Джерард. Скажи, у нас война? Голод? Ты рос в концлагере? Нет. Ты просто ипохондрик, которому нужно сейчас внимание, который хочет казаться взрослее, и который связался с непонятной компанией укурков. Это ваше поколение все оправдывает психическими расстройствами. Как ты можешь говорить, что у тебя депрессия, если тебе ее никто не ставил?       Это было очень больно и гадко, это било по самым уязвимым моим местам. Я не мог отстаивать свою позицию, потому что объективно отец был прав, и я был с ним согласен. -Джерард, давай ты сходишь к психологу, - начала мама. -НЕТ! -Да какой здесь психолог, это обычный подростковый максимализм, он просто хочет казаться, а не быть. Скажи мне имена людей, которые затащили тебя во все это. -Нет. -Нет? Ну понятно. В общем, ты остаешься под домашним арестом и тебе запрещено в любом случае с ними общаться, ты понимаешь? -Я так понимаю, разговор окончен? -Если тебе больше нечего сказать, то да. И я надеюсь, это всем прекратиться в ближайшее время!       После ужина нам с Майки наказали нарядить елку, которую достал отец, и родители уехали за покупками к завтрашнему празднику. Мы остались вдвоем, но я, не в силах сдерживать истерику, поспешил скрыться на своем чердаке. Закрыв дверь на замок, я стал нарезать круги по комнате. Я чувствовал, что задыхаюсь, я хотел кричать, но голоса не было. Я издавал странные гортанные звуки. Наконец я сел на пол и запустил руки в волосы, а затем, бесшумно открывая рот, глотал воздух. Они ничего не знали, ничего не хотели понимать, они все портили, хотя, казалось бы, куда еще сильнее можно было все испортить. Пэнси буквально вытаскивал меня из этого омута. Все пластыри с динозаврами, которые он успел налепить на открытые раны, сейчас сорвали, а гноящиеся дыры прижгли кислотой. Людей, которые пытались помочь мне, полили грязью. Более того, мне было запрещено теперь с ними общаться. Это был крах моего мира. Мира, затопленного болью. Мира, где был единственный маленький островок по имени "Фрэнк и его компания".       В тот момент я понял, что все действительно кончено. Может, это было и не так, но тогда я почему-то был уверен, что я больше не увижу своих новых друзей, что судьба сложилась подобным образом и мне не стоит ей противостоять. Ко мне резко пришли спокойствие и… силы? Я встал и подошел к окну, где закурил сигарету.       Я стал думать, как сделать это. У меня была бечевка, она осталась с наших с Майки костюмов. Мы делали робо-человека, сейчас эти воспоминания вызвали у меня только новый приступ щекотки в носу и всхлипывания. Докурив, я полез за ней в шкаф, через минуту в моих руках была петля, и я стал думать, куда ее прицепить. Люстра не выдержит, вешалки в шкафу тоже. Господи, что это за комната такая, здесь даже повеситься негде! Я в отчаянии ходил по мансарде и оглядывал углы по сто раз. В конце концов я решил попробовать зацепить конец веревки за балку над окном, я залез на кровать и на цыпочках стал закреплять ее там причудливыми узлами, она еле-еле проходила между стеной и балкой, но я смог пропихнуть.       Все было готово, я отодвинул кровать, подставил стул и обернулся, чтобы последний раз посмотреть в окно. Снежинки падали и огни светили также, как и в тот день, когда был по настоящем счастлив, поедая чипсы с Пэнси. Слезы стекли в последний раз, после я уже ничего не чувствовал. Такая пустота, такая чистота мыслей. Я просто знал, что нужно делать. Я накинул веревку и затянул потуже, немного присел на стуле, так, чтобы бечевка натянулась до предела, и почувствовал боль в горле. Как будто в глотку пытались воткнуть металлический лист. Это будет больнее, чем я думал. Веревка намного тоньше, чем казалось. Она была как будто непропорциональна всей массе моего тела. Я приподнялся обратно, поняв, что мне нужно сделать еще кое-что. Последнее в своей никчемной жизни.       Я ослабил узел и подошел к столу, вырвал лист из скетчбука и принялся писать.       Когда с запиской было покончено, я вернулся назад, накинул петлю, затянул и выпнул стул из-под своих ног.

***

      Пронзительная боль и грохот.       Они почему-то все не прекращались. Я чувствовал, как кровь гремит в моих ушах отчетливыми толчками, а комната расплывалась перед глазами.       Прошла еще сотня лет прежде, чем я понял, что лежу на полу и задыхаюсь. Сработал инстинкт самосохранения, когда я ослабил пальцами веревку и глотнул слишком много воздуха. Легкие пронзил еще один приступ боли. Я обмяк на полу, не в силах что-либо предпринять. -Джи, что за шум?! – я услышал где-то в далеке своего сознания взволнованный голос Майки.       Я прокашлялся, затем сфокусировал взгляд на потолке, где увидел оборванную около балки веревку, которая не выдержала трения. -Джи!! – Майки уже кричал. -Все, все в порядке, - еле ответил я осипшим голосом. -Открой дверь! Пожалуйста! Что там происходит?! -Да, сейчас. Погоди, минутку.       У меня сердце разорвалось, я так ненавидел себя. Как я мог допустить мысль о том, чтобы поступить так с ним? Какое же я эгоистичное ничтожество. Я быстро отвязал веревку, свернул письмо и сунул в ящик, лучше бы я сжег его тогда. Я взглянул в отражение окна, мои опасения подтвердились. На шее была красная полоса, которая кое-где уже начала превращаться в синяк. Я надел водолазку, вытер глаза и подошел к двери. Когда я отпер ее, Майки тут же ввалился в комнату и быстро осмотрел ее. -Видишь, все в порядке. -Почему кровать не на месте? -Что за допрос? Карандаши упали за кровать, и я отодвинул ее, чтобы поднять, - Майки подозрительно покосился на меня. Я понимал, что откровенно плохо лгу ему прямо в лицо. Так или иначе, мой брат был не глупым, он смог бы догадаться, поэтому я быстро решил сменить тему. -Пошли елку наряжать.       «А ведь это могло бы быть мое последнее рождество…» - пронеслось у меня в голове. Хотя спорно, ведь рождество еще не наступило. Не суть, Майки кивнул, и мы спустились вниз.       Оказалось, он уже начал, но его прервал шум из моей комнаты. Мы в гробовой тишине стали доставать по очереди шары из коробок и вешать их на декоративную ель. Спустя минут пять, я прервал напряженную тишину между нами. -Этот дебильный шар лучше повесить пониже, он слишком большой, - Майки улыбнулся и сделал, как я сказал, - Как тебе комикс, который я принес? – все, что я купил в тот раз, я отдал ему, и по известным причинам мы не успели ничего прочитать вместе. -Я не читал без тебя, Джи, - покачал головой брат. -Вот как… Прости, - начал я, но Майки отмахнулся. -Все в порядке. -Нет, правда прости за все, ты не должен был никак участвовать в этом.       Майки стоял ко мне спиной, он замешкался. И только спустя пару мгновений, когда он шмыгнул носом, я понял, что мой брат пытается сдержать слезы. Он, конечно, хотел спрятаться от меня, быстрым движением руки смахнул влагу с глаз, но я уже заметил. Как я мог не заметить, когда стал таким чувствительным к любым проявлениям боли. Я замечаю боль других людей, особенно близких. Детство, проведенное рядом с моей непостоянной матерью, сделало меня в высший степени эмпатичным человеком, что иногда плохо сказывалось на мне же. -Ты.. ты не должен извиняться. -Нет, я должен, Майки. Действительно должен, - сказал я, вспоминая недавнюю сцену в соей комнате, которая намертво теперь отложилась в моей памяти. -Нет, это я должен извиняться, - крикнул Майки и его голос сорвался. -За что? – оторопел я, уставившись на него с полным непониманием в глазах.. -За то, что не смог помочь тебе. Ты...ты… да, Господи, это все так ужасно. Мне так ужасно страшно, Джи. За тебя страшно. И я должен помочь, но я не знаю, как я… Что я могу? - теперь уже я стоял с глазами полными слез.       Как так вышло, что из всей семьи только он, узнав небольшую часть моей огромной тайны, не отвернулся от меня. Я быстро подошел к нему и обнял. Майки аккуратно поднял руки и, почти не касаясь меня, обнял в ответ. -Джи, так не больно? – только и спросил он. -Нет, совсем нет, - я разрыдался.       Все, что произошло за этот день навалилось на меня и я просто рыдал, а Майки только гладил меня по спине и что-то неразборчиво шептал.  -Однажды все будет в порядке. Ты только верь мне, Джи, - все, что я смог расслышать.