нежные

пока снежинки нежно кружат над головами прохожих, а солнце является полукругом в красноте заката, все люди безмятежно идут куда-то: кто-то домой после тяжелого рабочего дня, кто-то в первую попавшуюся забегаловку отогреть руки, а кто-то впопыхах бежит в незнакомую кофейню, пока шарф развевается на ветру, а в длинных темных ресницах застревают маленькие льдинки. дверь распахивается, обволакивая пустое и теплое помещение звуками музыки ветра, и два человека смотрят друг на друга несколько обескураженно. посетитель делает решительный шаг внутрь, в ту же секунду спотыкаясь на пороге и роняя огромную кипу бумаг на, к счастью, недавно вымытый пол. тихое бурчание под нос доносится до бариста, недоумевающего за стойкой, когда тот выскакивает в зал, совсем тихо бросая: "тебе помочь?", но получает только мотание головой и взгляд, полный обиды. парень же пребывает в удивленной прострации, — давно он не видел настолько живых посетителей. когда все бумаги собраны, неловкий клиент наконец подходит сделать заказ. бейдж на, пожалуй, слишком большой толстовке гласит "чун юнь", и этот чун юнь выглядит довольно интересно. ну, то есть, голубые волосы и совершенно белесые ресницы так или иначе являются чем-то не самым привычным, что захочется отложить в памяти. — есть идеи насчет заказа, или нужно подсказать? — думаю насчет большой айс-матчи на миндальном молоке, — посетитель кивает, как бы подтверждая свои слова. — хорошо! — бариста слегка неловко улыбается, пока теребит края рукавов. — как можно к тебе обращаться? — син цю. — пять минут ожидания, ладно? и син цю расплачивается, после чего отходит к столу, на котором разложены его помятые бумаги. падает на стул, тут же что-то набрасывая карандашом поверх огромных абзацев текста, где-то зачеркивает и регулярно оставляет пометки на полях, чтобы не забыть исправить. все это время его руки немного потряхивает, из-за чего он злится еще сильнее и практически ломает грифель карандаша, в очередной раз перечеркивая половину страницы. — можно поинтересоваться, а что ты делаешь? — бариста подкрадывается незаметно и оставляет пластиковый стаканчик подальше от работы, сразу же отскакивая от дернувшегося клиента и параллельно всматриваясь в беспорядочно раскиданные листки. тяжелый вздох звучит не менее страшно, чем раскат грома. — редактирую работу. издательство не приняло меня из-за "излишней воды" в тексте, представляешь? — в голосе сквозит болезненная издевка, дающая понять, что он совершенно не согласен с решением критика. — ого, — чун юнь сначала задумывается на секунду и чешет голову, и впоследствии почти срывается на восторженный вскрик, — ты писатель? я никогда не общался с писателями! син цю устало выжимает подобие улыбки, а затем благодарит за напиток и просто продолжает работать. строчка за строчкой он продолжает зачеркивать, помечать, добавлять, а за окном все сильнее вечереет. его нос уже больше не красный от холода (и, возможно, слез?), но глаза действительно начинают слипаться от усталости. он вновь засматривается на бариста, лениво поправляющего выведенные мелом буковки на табличке, оповещающей о скидках, и невольно улыбается. карандаш в тонких пальцах выводит на салфетке небрежное "возможно, такого, как он, я бы пригласил поехать в поле танцевать под звездным небом", и решительно пихает бумажку себе в карман, смеясь над своей инфантильностью и падкостью на очаровательных бариста. и, пожалуй, пихал он эту салфетку чересчур неумеючи, иначе не объяснить того факта, что чун юнь сразу после ухода посетителя обнаружил ее смятой на полу возле столика.