Пигмалион

Темная комната цитадели мрака Мора была освещена лишь всплывающими окнами аукциона. Дель Маре по своему обыкновению сидел в видевшем не первую жизнь кресле и разглядывал запросы на очередных гомункулов и цены за предложенных. Толстый кабель, как обычно подключенный к шейному позвонку, тянется куда-то вверх, к «Солнцу» слюдовых пещер, уползая толстой кишкой на поверхность, стремясь сквозь мили фантомных улиц к центру — оку Фобоса. Окно с изображением белого шума настойчиво не гасло, продолжая прерывать свой эфир звуковой волной. — Дель Маре, — электронный голос в динамике, — у меня из списков пропал один парень. Шшшш… Альфа скучающе перевел взгляд на следующий всплывший заказ и подтвердил продажу. — Если Фобос не может уследить за своими игрушками, то самое время поменять марионеток. — Я подумаю над твоим предложением, шшшшш… Дель Маре. Может, ты и прав, и самое время сменить клан у ширмы власти… шшшш… — безэмоциональный, немного режущий электронным шипением слух голос. — И все-таки из моих баз данных исчез человек. Не труп, а незагруженный в систему человек. Что ты об этом знаешь? — Я? Ничего. — Следы твоих ключей были замечены….шшшшш…шшшшш…шшшшш…. — Альфа установил «глушилку», сигнал пошел мерзким раздражающим шипением. — Дель…шшшшш… Альфа напечатал несколько строк с шифром и завершил сеанс связи, отсоединяя от себя кабель. — Жадный ублюдок, — фыркнул мужчина, разминая механический позвоночник. «La tristezza nel cuore», заскреблось в ушах давно забытое прозвище. «La tristezza…» Альфа сжал пальцами переносицу, что-то отозвалось в груди тупой болью, давно забытой, стертой. Что-то было такое… удивительное и неуловимое, испорченное растворителем, пролитым на портрет, что всегда висел над камином. La tristezza… шипело в ушах, скреблось, напоминало, что это был его портрет. Этот виртуальный торчок нашел след его ключей. Это плохо. Необходимо подчистить за собой. Фобос не должен знать, что он так нагло своровал у него пищу. Не стоит недооценивать город-призрак. Альфа потер шею, повертел немного головой, приводя в чувство затекшее тело, и вновь взглянул на цифровую панель. Фотография мальчишки расположилась рядом с изображением Madonna Della Pietà. Его Мадонна. Опороченная, пойманная, его. Дель Маре развернулся к экранам спиной. Прямо перед ним была большая толстая металлическая дверь с кодовым замком. Альфа приложил к панели свою ладонь, и дверь, герметично закрытая, выдавила с шипением воздух, отползая в сторону. Мужчина зашел в искусственно освещенное помещение, и его губы тронула удовлетворенная улыбка. Молодой человек с мягким благодушным лицом, тонкими губами и прямым носом, темными волосами, собранными в косу и спрятанными под небрежно повязанный кусок ткани на голове, со спокойным умиротворенным взглядом, направленным в пустоту. Парень был слеп, абсолютно белые матовые, словно искусственные, глаза смотрели в одном направлении, следуя наклону головы. На его груди, выпуклой и объёмной, модифицированной, висел младенец, теребя губами сосок и обхватывая выпуклость руками, высасывая предложенное угощение. Madonna Medici. Это была его первая Мадонна, отысканная в виртуальной реальности Фобоса совершенно случайно. Парень был альфой и был в системе. Он сам виноват в том, что так неосторожно попался на глаза Дель Маре в своем мире, слизанном со старинных гравюр древнего Рима и Греции. Его тога зацепила внимание главы Мора, его тонкие черты лица, не познавшего еще альфью мужественность в силу юного возраста. Мальчишка был обречен. Выход из системы не прошел для парня бесследно, зрение пропало — это цена, которую молодой альфа заплатил Фобосу за пропажу из системы. Но Дель Маре ни о чем не жалел, наоборот, уродливые обесцвеченные глаза он заменил отощавшему, обтянутому кожей альфенку на искусственные белые матовые сферы, что идеально вписались в образ. Дель Маре подошел к своему творению. Madonna Medici, изящная, совершенная, с ребенком на руках, будоражила воображение альфы одним своим присутствием. Сколько уже сменилось младенцев за эти годы? Дель Маре не считал, ухмылка. Он любовался. Пальцы живой руки коснулись щеки Мадонны, обозначая свое присутствие. И парень словно ожил, вздрогнув всем телом, очнувшись. Он повел головой в сторону прикосновения, ловя такое странное и редкое тепло. У парня отсутствовала правая кисть, убранная за спину рука, как у оригинальной статуи, скрывала этот дефект, а левая рука придерживала сосущего грудь двухлетнего малыша. Длинная ткань то ли платья, то ли тоги прятала от взора калоприемник и мочеприемник. Madonna Medici должна оставаться неподвижной, изумительно возвышенной, с отбеленной до цвета белого мрамора кожей. Мальчишка был закреплен в позе Madonna Medici на специальной конструкции. Размещенные в полу опоры из черного матового металла пронизывали тело парня в трех местах, проходя между мягкими тканями живого организма и не затрагивая жизненно важные органы. Чтоб тело не скользило, оно было закреплено на шесте при помощи специальных крепежей, фиксирующих плоть сверху и снизу проникновения. У парня были удалены голосовые связки, ведь статуи не говорят. Дель Маре подошел вплотную, провел ладонью по оголенной спине, шее, коснулся кромки спрятанных под тканью волос, провел пальцем по губам, отметив все то же выражение на лице — с легким оттенком грусти и муки. Он убрал ткань со второй груди своей Мадонны и коснулся губами крупного соска, оттягивая его, прильнул большим телом к хрупкой фигуре, обнимая за талию, прижимаясь плотно. Он терзал второй сосок модифицированной груди и наслаждался сладковатым привкусом молока наравне с ребенком, что не слазил с колен Medici. У альфы стояло. Мужчина расшнуровал брюки и механической рукой обхватил возбужденный орган, второй рукой сжимая мягкую, такую неестественную для современности грудь. Когда-то такая модификация тела была у способных приводить потомство, сейчас же это было скорее уродство и заказная модификация. Но Дель Маре нравилось. Мадонна была совершенной и не могла не обладать жировым мешком на груди. Совершенной, до самой последней детали. Четырехсантиметровый в диаметре штырь, на котором сидел парень, входил в анальное отверстие на глубину двадцати сантиметров, наклоняя правильным ракурсом тело и служа опорой сидячей статуе. Задумывался ли когда-нибудь альфа о самочувствии своей копии Madonna Medici? А зачем? Это лишь материал, мрамор, из которого высекли прекрасное. Мрамор не чувствует ничего. Альфа надрачивал свой возбужденный член, проводя пальцами по головке, сжимая под ней, оглаживая крупные черные бусины, украшающие член, спускаясь резкими движениями вниз до основания и снова вверх, быстрее, быстрее… Он кончил, сжав зубами сосок, содрогаясь и выплескиваясь на свою прекрасную живую скульптуру. Эта Мадонна пахнет им, принадлежит ему. Удивительная копия шедевра Микеланджело. Альфа отступил на шаг, разглядывая неувядающий цветок вечности, коснулся пальцами кожи лица, провел по немым губам, размыкая их и вытирая о стенки рта испачканные семенем пальцы. В голове было ярко и светло от озарившего тьму сознания оргазма. Ущипнув скульптуру за сосок, он поправил ткань платья на плече и, окинув взглядом статую, удовлетворенно улыбнулся. Восхитительно. Дверь помещения герметично закрылась, скрывая от любопытных глаз сокровище альфы.

***

«…Пигмалион и Галатея. Каждый живой на этой никчемной планете знает историю о скульпторе и его безумной сильной любви к своему творению. Любви, обратившей камень в плоть! Любви, что растопила сердца богов, и те даровали его статуе жизнь. Жизнь подле своего мастера — долгую и счастливую, наполненную смехом десятка ребятишек и любовью непременно до гробовой доски. А что, если все было не так? Сумасшедший талантливый скульптор, живущий исключительно работой и своими произведениями, создает статую. Статую девушки. Красота своего произведения, его совершенные линии, утонченные черты поражают в самое сердце Пигмалиона. Только в сердце ли? Восхищение своим творением раздувает и так порядком разросшееся эго — вот он - венец творения, красота в белом мраморе не сравнится с красотой богов и живых существ. Пигмалион сравни богу, он создал совершенство мысли, воплощенное в плоти. Самолюбование через скульптуру. Одержимость собственным талантом и его реализованным сюжетом. Воплощение в кроткой красоте холодных мраморных линий. Желание. Желание касаться каменных губ, бюста, тонких пальцев. Желание не делиться, обладать. Обладать непорочной, неиспорченной красотой своего гения. Присвоить. Заклеймить собой. Присвоить. Любовь? Отнюдь. Маниакальная тяга, параноидальная вымышленная связь, потеря контакта с реальностью. Похоть. Самоудовлетворение. Семя на белых складках одеяния, на ладошках, на губах, холодных и идеальных. Безумие. Фанатичный блеск глаз, направленный на статую, натирание мраморных линий до блеска, поцелуи в неживые губы, прикосновения тела к телу, голого и разгоряченного, увлеченного собственным талантом, собственным эго, ладони, накрывающие выпуклую грудь, размазывающие сперму на щеке пальцы, и снова семя, семя, семя. Испачканная, изнасилованная статуя, отполированная тысячами прикосновений стерегущего ее чудовища. Безумного, одержимого чудовища. Кто сказал, что Пигмалион был счастлив? Ахахахаха! Это было проклятье. Издевательская шутка над несчастным сумасшедшим, а не благодать. Насмешка. Ожившая статуя, познавшая своего творца с отвратительнейшей стороны. Захочет ли она остаться? Нет. И Галатея не останется. Уйдет, отвергнет, не простит, откажет, как отрежет, оскорбит унизительными словами, предаст. Предаст? Нельзя предать то, чего не существовало. Чувства и эмоции односторонни, лишь монстр, именуемый себя автором, одержим. А Галатея? Наконец освобожденная из мраморной клетки, брезгливо будет морщиться от его прикосновений, отворачиваясь от обезумевших, пылающих одержимостью глаз, от сумасшедших речей на выдохе, звенящих сотнями маленьких предупреждающих колокольчиков вокруг, наполняющих пространство крамольной мыслью «Беги от него». И она уходит, бежит от цепляющихся за подол платья рук, закрывая уши ладонями, не желая слышать его крик: «Я твой создатель! Ты принадлежишь мне! Мне! Я тебя люблю! Ты моя! МОЯ!» Твоей была скульптура, но не женщина. Триггер. Хохот богов и мерзкое ржание Вселенной — «не твоя», эхом вокруг, бурей перед глазами. Безумие, гнев, раскинувший черные крылья за спиной униженного и отвергнутого, самого непревзойденного творца, покусившегося на вечное. Смерть любезно перережет ниточку жизни той, что никогда не должна была сдвинуться с места. Перекошенное злостью лицо, до синевы сжимающие идеальную шею пальцы, капающая на грудь жертвы слюна и осознание, что она таки его. Его. Галатея не ушла. Вот она, прекрасная и неподвижная, холодная, как мрамор. Его изумительная скульптура. Только его… — Шшшшш… Как тебе моя сказка, Дель? — электронный голос со скрежетом пробивается сквозь вой песчаной бури, кружа над маленьким бессознательным телом мальчика с содранной местами плотью. — Моя Галатея… Этот будет наш с тобой Дом. Шшшшш…»