Бирюзовый тебе больше к лицу

      Сугавара никогда не понимал, как можно задуматься настолько глубоко, чтобы потерять счёт времени, пока не прочувствовал этого на себе. Сегодняшний день поставил крест на пунктуальности, а накатившая паника, когда судорожно бегал по дому в попытке собраться, над парнем нещадно смеялась: убеждала не торопиться, ведь на следующую электричку он никак не успевал.       После сообщения Ойкавы, упавшего на благодатную почву странного сна, Коуши немного утратил связь с реальностью, полностью погрузившись в рефлексию по данному вопросу. В голове рефреном крутились слова того Тоору из грёз, но внутренний страж порядочности сердито цикал, что стирать границу между личным и общественным нельзя. Ни в коем случае. Непозволительно, ведь «Карасуно» — вторая семья, уйти из которой равносильно измене Родине.       Реальность на подобные эскапады сильно обиделась, о чём и сообщила сперва посредством внезапно возникшего на пути столба, оставившего на лбу Сугавары напоминание в виде ссадины, а после — выросшего в дверном проёме порога школы. От фееричного падения носом в пол его спас учитель, вовремя ухвативший за шиворот замечтавшегося Коуши, но от удара позора по щекам увернуться не удалось. — Спасибо, Такаяси-сенсей, — низко поклонился парень, стараясь спрятать пунцовое лицо. Вот же угораздило: облажаться прямо на глазах преподавателя и дежурных.       К чести последних, те не рассмеялись, а вместе с учителем спросили, всё ли у него в порядке, и даже предложили помощь. Однако Сугавара, пробормотав что-то, типа: «Нет, спасибо большое, просто задумался», — рысью помчался в класс, боясь, что не выдержит ещё одного фиаско в виде опоздания на урок.       Стыд, смятение и что-то, не поддающееся описанию, накатывали волнами, лишний раз нагружая и без того неспокойное сердце. Однако на этот раз парню повезло: он только-только успел плюхнуться на своё место под удивлённый взгляд встревоженного Савамуры, как трель звонка оповестила о начале урока.       Мимолётная частичка успеха, случайно настигнувшая Сугавару перед биологией, в душном кабинете вовсе испарилась. Дела, как ожидалось, не наладились, а некие обстоятельства вовсе положение усугубили. Весь день Сугавара не выныривал из своей ментальной Марианской впадины, вяло и невпопад отвечая на вопросы таких, сегодня назойливых, людей. Блуждал рассеянным взглядом по летнему пейзажу, что так красиво контрастировал с небом за окном, и вызывал тем самым недовольные гримасы на лицах сенсеев с бонусом в виде усмешек одноклассников: мечтательность, к сожалению, не могла дать ответ по теме занятия.       Наблюдающего за ним капитана подвело терпение. Лопнуло на большой перемене вместе со звонком, своей отдачей задев Сугавару. И Дайчи не то чтобы не умеет поддерживать, просто в кружащемся хаосе чувств не место громким звукам. А, тряхнув своего сеттера за плечо, он именно это и сделал — рявкнул, распугав все остатки спокойствия. — Суга! Если ты и на тренировке так лажать будешь — пеняй на себя! Останешься зал убирать. Один!       Коуши вздрагивает, глядя на парня наивно-испуганным взглядом. И как же Савамура не любил эти оттенки в золотистых глазах… На дух не переносил, ибо такой Коуши мог изо всех вить веревки, растить цветы на голове, сады грёбаные разводить. Такие же, висячие, как у Семирамиды. И, хвала всем японским Богам, Сугавара придерживался внутреннего чувства нравственности и порабощал всех этим взглядом только в исключительных случаях, но чёрт — сегодня тот самый исключительный случай.       Савамура изо всех сил сохраняет суровое выражение лица, стараясь не поддаваться, но что-то внутри вдруг ломается, и за место эмоции борются радость и угнетение. Сугавара вздыхает, нервно крутя в руках бенто, пока они вместе идут на крышу: обед на воздухе — традиция, которую не могут нарушить никто и ничто. Разве что, исключительный случай: тревога при землетрясении или ливень с градом. — Дайчи… прости, — произносит Коуши с лучезарной улыбкой, распаковывая свой обед, — на тренировке это не скажется, обещаю. — Надеюсь, — сердито хмыкает парень в ответ, ковыряя палочками рис. — У тебя всё нормально? — Да, вполне, — бодро отвечает, стараясь сохранять видимость. — А почему тогда ведёшь себя так странно? — Дайчи недоверчиво выгибает бровь. — Прости, — ещё тише отвечает Сугавара, поддевая рыбу и задумчиво отправляя её в рот.       Глаза смотрят расфокусированно, не могут задержаться ни на клубе у главных ворот, ни на редких деревцах, шумящих кронами от порывов ветра. Парень явно не здесь, а где-то очень далеко, превозносится за горизонтом, прокладывая себе путь в вечное.       Дайчи отчего-то раздражается. Ответственность теперь не только за игры, но и за мечтательного дурачка, который от лучшего друга таит секреты. Ему хочется знать всё и сразу, надавить на Сугавару своей непробиваемой энергетикой, и он именно это и делает, только прежде, чем накинуться с грубыми расспросами, немножко смягчается. — Суга, тебе не за что извиняться. Просто давай, рассказывай, что вдруг тебя так обеспокоило. А то, смотри, матч тренировочный на носу, да и префектурные через две недели. Если тебе нужен отдых…       Сугавара смеётся, хлопая по плечу старого друга, и не даёт ему договорить. Заверяет, что его «тараканы» ни коем образом не скажутся на игре. Врёт про плохой ночной сон, который якобы не дал выспаться, а внутри одна за одной эмоции взрываются бертолетовой солью, на которую щедро бросили перманганат калия, хлопнув от души ногой. «Бдыщ-бдыщ», — как сказал бы Хината.       Злость, обида, горечь, жалость к себе: вся эта гремучая смесь пытается вылезти из ящика Пандоры его чувств, но Сугавара сдерживается. «Какая тебе, к чёрту, разница? Какая? Если я всё равно весь матч буду на скамье! Подбадривать кричалками могут и Кирита с Наритой. Даже если я себе руки-ноги переломаю, на вашей игре это не скажется. Прекрати строить из себя заботливого капитана!» Но на экране лица ничего не видно, только привычная заставка шоу светится: «Мама-папа-я — дружная семья», в которой Сугавара Коуши — бессменный ведущий.       Парень и правда ведёт себя внешне, как ему кажется, вполне обычно. Только, бросая скользящие мимолётные взгляды на Кагеяму, отчего-то ловит себя на мерзком ощущении, будто вовсе до этого никого подобного в сокомандниках не было. В нём раздражает: резкость, угрюмость и особенно громкий голос, когда он орёт на Хинату из-за простительных ошибок.       Сугавара с ужасом осознает, что видит в Тобио врага, а не товарища по команде. Внезапно он представляет на месте Кагеямы Ойкаву… Стоп! Так нельзя. Парень мысленно даёт себе затрещину: всё нормально, он сможет решить это сам, никого не беспокоя. Он сумеет, он справится, один, даже если рядом не окажется Тоору.       Прилетевший в ухо мяч свидетельствует об обратном. Укай сердито косится на Сугавару, пока взволнованные первогодки испуганно галдят вокруг, склоняясь в поклонах и предлагая помощь. Танака грозно орёт на весь зал, пытаясь выяснить, кто сотворил сей акт вандализма пока Цукишима ехидно улыбается уголками губ. Асахи бледнеет, только что не плачет от переживаний за товарища, а Дайчи чёрной тучей мрачнеет от злости.       Сугавара вдруг решается: — Тренер Укай! Можно я уйду с тренировки? Мне… не очень хорошо.       Врать и не краснеть — Коуши в этом деле не спец. Даже глаза виновато отводить приходится, чтобы нечаянно не расплакаться от накатившего стыда. Однако сейчас надо, до усрачки надо, по зарез. И он врёт, самозабвенно и со вкусом. Соловьём заливается, пошатываясь, старательно изображает недомогание. Даже пятнами идёт от усердия. Сумев убедить всех в своём не очень-таки удовлетворительном состоянии, он на всех парах бежит по направлению к старшей «Аобаджосай», потому что если сейчас не обсудить всё с Тоору — голова взорвётся, разлетится на кусочки, а сердце так просто сгорит, как третья ступень в слоях атмосферы. Сотрясения от бега отдаются в голове, перетряхивая вновь и вновь мысленный бардак, пока сердце глухо-истерично стучит по рёбрам.       Часы показывают половину пятого, когда он, запыхавшись, стоит перед дверьми тренировочного зала, приводя себя в порядок. Суга успокаивает дыхание и, поправляя взмокшие волосы, заглядывает в спортзал: тренировка ещё не началась, а значит, украсть на пару минут Ойкаву не будет противозаконным.       Первое, с чем сталкивается парень, — сосредоточенно-вопросительный взгляд Ивайзуми. Ас «Аобаджосай», что-то обдумывая, смотрит на Сугавару пограничным контролем — молча и пристально. Коуши, растеряв всю решимость, уже делает шаг назад, выбирая позорно ретироваться и подождать окончания тренировки, но в тишине вдруг спасительно раздаётся: — Ией, Ива-чан! Вернись! Тебя капитан вызывает… Суга?!       Бежать, как оказывается, теперь поздно: хищный взгляд Ойкавы уже вцепился в свою жертву. Лицо сохраняет нейтрально-удивленное выражение, пока в глазах вспыхивают сверхновые искорки, сияя детским восторгом и восхищением. Зная деликатность и скрытность парня, он оценил его поступок самым высоким баллом: заявиться вот так, посреди тренировки, прямо в «стан врага».       Мысли одна за другой карусельными лошадками проносятся в голове Ойкавы. Тревога снежной лавиной начинает свой скоростной спуск по чувствам, но Коуши прерывает драму в самом прологе: — Прошу прощения, — топчется он в нерешительности, нервно отводя взгляд, — могу я переговорить с вашим капитаном? Наедине.