На отшибе жизни

Антон проснулся от того, что рядом никого не было. Вчера они с Арсением так и заснули в объятиях друг друга. А сейчас, пошарив справа от себя, Антон нащупал только смятое одеяло. Он не раскрывал глаз, хотел подольше насладиться ускользающим сном, но организм неизбежно подталкивал его к бодрствованию, будя все рецепторы. И вот Антон уже ощущает аппетитные ароматы, идущие, очевидно, из кухни. Что это? Омлет, кажется. Все ещё не поднимая век, Антон улыбается и чуть ли не мурчит от удовольствия. Кстати о кошках. Внезапно ему на грудь прыгает большой пушистый комок, что заставляет Антона негромко вскрикнуть и резко открыть глаза. А Месяц вальяжно располагается на его широкой груди (забавно, прямо как Арсений), и Антон окончательно просыпается. — Ну что, негодник, — кот льнёт к большой руке, а Антон пальцами зарывается в его густую шерсть. — Поднимайся, я встаю уже. А кот будто всё понимает и, на этот раз, предельно аккуратно соскакивает на кровать, а затем на пол. Месяц несётся на кухню, почему-то Антон в этом уверен; он неспеша садится, зевая и потягиваясь. Тоже бредёт на кухню. И застывает в дверях, прислоняясь к дверному косяку. Антон просто наблюдает, как Арсений что-то увлечённо готовит, напевая себе под нос незамысловатую мелодию. На нём неизменная белая футболка и какие-то домашние штаны, и это... так уютно и по-домашнему, что Антон не может перестать улыбаться. Полюбовавшись картиной, он подходит сзади к Арсению и аккуратно обнимает, чтобы не напугать. — Доброе утро, — получается глухо, потому что Антон говорит это, уткнувшись в тёмную макушку, и он не уверен, что Арсений вообще его слышит, поэтому тут же целует того в шею и повторяет. — Доброе утро. Очень вкусно пахнет. — Доброе, я тебя разбудил? — Арсений, не прекращая помешивать лопаткой содержимое сковородки, легко чмокает Антона в щёку. У него внутри всё буквально затрепетало, когда тот обнял его. ...грудь твою слепо поймать спиной...* — Своим отсутствием, — в ответ на это Арс звонко рассмеялся. — Это омлет? — Ага, с помидорами и болгарским перцем, — Арсений как раз закончил мешать красную смесь в сковородке, и стал осторожно выливать туда содержимое миски, стоявшей слева от него. Там, очевидно, было тесто для омлета. — Я сделал один без всего, подумал, вдруг, ты не любишь. — Из твоих рук я съем всё, — Антон ещё раз поцеловал Арсения в макушку и стал доставать тарелки. — Кроме риса. Пока омлет красиво подрумянивался под крышкой сковороды, Арсений помогал Антону накрывать на стол. Месяц, видя какое-то движение на кухне, начал требовать к себе внимания, и ему тоже был предоставлен завтрак. Антон резал сыр, стараясь, чтобы каждый кусочек был тонким и аккуратным, всё шло хорошо, но в какой-то момент... — Твою мать! — он машинально засунул порезанный палец в рот, от чего сразу почувствовал малоприятный железный привкус. Он тут же поймал вопросительный взгляд Арсения. — Порезался, ничего страшного. — Ты осторожнее давай тут, покалечиться не хватало, — Арс слегка отчитывает его, но очень заботливо осматривает неприятную ранку на большом пальце. — Иди промой, в ванной, в белом шкафу всё найдёшь. Может, даже пластырь будет. Антон, кивнув, молча следует инструкциям Арсения, после чего через несколько минут, возвращается на кухню. — Всё, ты больше ничего не режешь, садись, я сам накрою, — Арсений в буквальном смысле отпихивает Антона, которому ничего и не остаётся больше, кроме как сесть. — Сильно больно? Арсений вдруг смотрит с таким участием и нежностью, что Антон слегка теряется. — Да ерунда... Всё хорошо, — улыбается. Он смотрит, как Арс наполняет их тарелки, как оказалось, вкуснейшим завтраком: «Потому что с любовью», — мысленно повторяет он, теряясь в атмосфере этого утра. — Слушай, Антош, хотел поговорить с тобой, — Арсений тоже уселся за стол, и они принялись уплетать омлет (восторженные возгласы на счёт завтрака Антон вставлял чуть ли не каждые три минуты). — Ты брал классное руководство? Я просто думаю на счёт этого... И, вообще, можешь мне что-нибудь про ребят рассказать? Я что-то всё забывал спросить об этом. — Нет, я не хочу брать никакой класс, мороки много. Мне б со своим предметом справиться. — Ха-ха, ну ты с непривычки, с третьего года работы захочется чего-то нового. Ладно, посмотрим, если, говоришь, мало народу, то бессмысленно... Так, а что там про ребят? — Не, погоди, — Антон нахмурился, явно что-то припоминая. — По-моему, слушай, разговоры ходили на счёт восьмого (ну, теперь это уже девятый), классная отказаться от них хотела, вроде... Но надо уточнять. Но, если хочешь, можно будет поговорить с Анной Васильевной... А на счёт ребят, не знаю, есть, конечно, пара кадров, но, в основном, все довольно адекватные. О начальной ничего не знаю, но, думаю, ты у них и не будешь вести. — Нет, в идеале бы, конечно, со старшими заниматься... Но это так, к слову, — они позавтракали, и Арсений, собрав всю грязную посуду, отнёс её в раковину и начал мыть. Антон стал убирать со стола. — Хотя, постой... Арс, — Арсений дал понять, что слушает, и Антон продолжил. — В интернате бывают ситуации не из приятных. Я... Короче говоря, буквально свежий случай... В декабре, прямо перед Новым годом, когда я уже преподавал, один мальчик спрыгнул с крыши. Самоубийства тут не редкость (я там вырос, поэтому и говорю так спокойно), просто хотел предупредить... Грохот. Антон резко обернулся на громкий звук, Арсений, очевидно, выронил прямо в раковину какую-то посудину. Его плечи сильно напряглись, от чего у Антона внутри всё сильно сжалось. Он подошёл к Арсению и обнял его. — Арс? Арсений? Что случилось? — Как тот мальчик выглядел?.. — Арс, казалось, не услышал его вопроса. — Ну, рыжий такой, высокий... Арсений вдруг вздыхает и прячет лицо в ладонях, его плечи тяжело расслабляются, а воздуха становится катастрофически мало. Он думал, что был готов к этому разговору, он думал, что переболел, но... стоило Антону начать говорить об этом, перед глазами замелькали картинки из прошлого, и от каждой хотелось выть. — Арс, ты можешь сказать, что происходит? — Антон отстраняется и разворачивает Арсения лицом к себе, пристально заглядывая в глаза. — Этот мальчик... и есть причина, по которой я сюда приехал. Было ощущение, будто что-то разбивается, оставляя после себя только всепоглощающую тишину. Антон мечется взглядом по лицу Арсения, который смотрит куда угодно, только не на него. Не выдержав, он снова обнимет его, а Арсений так и льнёт ближе, цепляясь за спину, как за спасательный круг. — Послушай, — Антон говорит шёпотом. — Расскажи мне обо всём, пожалуйста. Ты знаешь мою историю, но я твою — нет. Не закрывайся от меня, солнце. А у Арсения слёзы к горлу подступают от этих слов. Он беззвучно кивает и садится за стол, увлекая Антона за собой. Тот располагается напротив, наклоняется вперёд и берет в свои руки прохладные пальцы Арса. — Я даже не знаю, с чего начать, — до жути банальная фраза в подобных ситуациях, но Арсений правда не знает. — С начала, с самого, — Антон смотрит с нежностью, но очень требовательно. Постепенно пазл у него в голове начинает складываться, но одна догадка была хуже другой. Арсений на секунду прикрывает глаза и начинает: — У меня была подруга. Даже не так, она была мне почти сестрой. Думаю, ты понимаешь, о чем я. Она... была потрясающим человеком, одним из тех, кого называют солнечными. А она и выглядела, как солнышко: волосы рыжие, вся в веснушках... — Арсений улыбается, а в глазах плещется столько невыразимой боли, что Антону хочется заключить его в объятия и никогда не отпускать, но вместо этого он только крепче сжимает руки Арсения в своих. — Она немного старше меня была, года на четыре. Мы общались с самого детства, наши родители дружили просто, потом они перестали общаться, а мы с ней — наоборот, только ближе стали. Она единственная меня поддержала, когда я в двадцать с чем-то каминг-аут сделал. Помню, скандал огромный был, мало того, что в педагогический пошёл учиться, так ещё и, цитата, «в жопу трахаюсь». С родителями до сих пор очень мало общаюсь, хотя, казалось бы, столько времени прошло... Смешно уже, честно. Но это ладно, я от темы отхожу. Он глубоко вздыхает. В голове шумит от осознания того, что он говорит об этом. Никогда и никому он так не открывался. И Антон чувствует это, чувствует, что перед ним сейчас оголённый нерв, неудачно задев который, можно всё разрушить. Прошлое было их общей болью. — Она рано вышла замуж, это, знаешь, из разряда очень редкой и очень большой любви. Они правда были счастливы с тем мужчиной, он был старше неё, но, я говорю, это действительно тот случай, когда начинаешь верить в любовь. Я поверил, — Арсений снова закрывает глаза и пытается проглотить вставший поперёк горла ком. — Мы постоянно общались, я ощущал себя членом их семьи, там мне были рады в любое время суток и года... А потом у неё родился сын, полная её копия. И, представляешь, ха-ха, я стал бесплатной няней, — Арсений снова улыбается, а в уголках глаз собирается предательская влага. — Я очень к ним привязался. Я видел, как рос этот мальчишка, поддерживал его, ругал иногда... В какой-то момент даже правда начал думать, что он мой племянник. Но потом... — Авария, — заканчивает шёпотом Антон, потому что голос у Арсения срывается. Он смотрит в голубые глаза, но в них — пустота. Арсений не здесь, он снова в прошлом, снова обзванивает всевозможные больницы, потому что его подруги с мужем нет уже больше суток, он снова в прошлом и не знает, как сказать их сыну, что он теперь сирота. — ...молодой человек, мне очень жаль, они оба разбились насмерть. Лобовое столкновение, травмы несовместимые с жизнью... — Тогда моя подруга с мужем хотели провести время вместе, выехать на природу. А мальчишка ко мне приехал. Они должны были его забрать вечером, но... этого так и не произошло. Помню, я обрывал все номера и, в итоге, начал уже звонить по больницам. Потому что она просто не могла не звонить мне больше суток. Ни-ког-да она так не поступала... Тем более, когда её сын был у меня. И мои худшие опасения стали реальностью. Они погибли вдвоём, сразу при столкновении. На их переплетённые руки упала первая солёная капля, и Антон с силой прижался губами к пальцам Арсения, как будто пытаясь забрать часть его боли. — Я сразу задумался об усыновлении, даже речи не шло о том, чтобы отдавать парня куда-то. Да и бабушки с дедушками отказались от него, мол, от этого мужика (я о муже моей подруги), они детей не примут. Господи, как же отвратительно... — Арсений делает паузу, чтобы сдержать очередной судорожный вздох. — Я тогда, помню, долго с ними разговаривал, но это было уже как крайняя мера. Если бы они тогда согласились... А после аварии началась долгая волокита по судам. Мне не давали его усыновить, смешно: всегда находились причины. А потом парня отправили сюда. Не знаю, опека распределила. Ещё года не прошло, как я провожал его... Они, не торопясь, выходят из машины, Арсений скептически оглядывает большое здание, доверия оно у него явно не вызывает. А затем он смотрит на рыжую макушку, что останавливается рядом с ним, также разглядывая учебное заведение. Внутри паршиво, хотя еле заметная надежда ещё теплится. Арсений думает, что эти рыжие волосы так выбиваются из окружающей серости, как будто освещают её, и ему хочется верить в лучшее. Он пересекается взглядом со светло-карими глазами, и ему горько от того, что они потухли, поблекли. — И что теперь, Арс?.. — вопрос, сказанный практически шёпотом, которым Арсений сам задаётся уже много дней. Что теперь? «Я не знаю», «Я тоже потерян», «Я так хочу помочь, но у меня не получается». И самым ужасным было то, что он видел понимание в глазах напротив, которые обо всём знали уже, кажется, после первого неудачного суда. Однако вместо тысячи слов, Арсений просто улыбается и заключает парня в объятия. — Я вытащу тебя отсюда, обещаю, — Арс утыкается в огненную макушку и закрывает глаза. Он безумно скучает по подруге, однако ему есть ради кого держаться. Но... Он не сдержит обещание. Не сможет сдержать. Антон смотрит на Арсения, а у самого внутри бушует ураган, и такое ощущение, что один на двоих. Он всегда всё чувствовал очень сильно. — Постепенно я начал понимать, что это конец, потому что... Да, мы иногда виделись, но я видел, как парнишка загибается там, видел, но ничего не мог поделать. Мы постоянно созванивались. Он мог набрать меня даже посреди ночи, а я всегда брал трубку. Всегда... — Арсений сделал паузу, а у Антона всплывает непрошеное воспоминание. — Так это ты тот самый Арсений... Антон бредёт по пустынному коридору, который оказывается таким всякий раз, когда начинается урок. Голова болит жутко, и он торопится в медпункт за таблеткой, но внезапно слегка замедляет шаг, недоумённо взглянув в сторону окон. Спиной к нему стоит его ученик с узнаваемыми рыжими волосами. Антон хмыкает себе под нос и хочет было уже переключить свое внимание, но тут слух цепляется за слова мальчишки, приковывая. — ...Арсений, представляешь! Учитель литры здесь — единственное, что можно назвать хорошим. Он ничего, молодой, не больше двадцати пяти, кажется. Высокий такой, поговорить с ним интересно... Теперь Антон улыбается во весь рот, но спешит скрыться, пока его не заметили. Внутри он праздновал свою маленькую педагогическую победу. Больше месяца он пытался всячески расшевелить мальчика, и, кажется, хоть на каплю ему это удалось. — Что?.. — Арс сначала не понимает, а потом горько усмехается. — А ты был тем самым классным преподом по литературе. Антон резко встаёт и тянет Арсения на себя, увлекая в объятия. Его руки настолько крепко сжимают плечи Арса, что тому кажется, будто его кости хрустят, но он ничего не говорит. Арсений просто кладёт руки на спину Антона, потому что сил нет, внутри снова зияла внушительных размеров дыра, которая до этого времени была просто накрыта тонкой тканью. — Арс... Я пытался ему помочь, — от этих слов Арсению приходится зажмуриться, чтобы держать себя в руках. Он не помнил, сколько они так простояли, не помнил, говорил ли Антон что-то ещё или нет, он просто ощущал то безграничное тепло от него, и ему становилось легче. Прошлое стало тем, что их связало. И оно сделало их счастливыми в настоящем.

***

Стоит только отпустить перила... Снег крупными хлопьями ложится кругом: на лес, на серый свитер, на яркие волосы... Эта ночь очень тихая, настолько, что даже собственные мысли, кажется, кричат. Внутри уже давно всё порвалось, сломалось, и сейчас бьётся в дикой агонии, умоляя закончить. Собственная бесполезность въелась под кожу, крыльями прорастая из спины. Невыносимо осознавать одиночество. И это страшно, страшно до чёртиков, что хочется исчезнуть, раствориться, лишь бы не мешать окружающим своим бессмысленным присутствием. Зимняя ночь поражает своим безветрием. На лбу не колышется ни один локон, а из потрескавшихся губ вырываются клубы белого пара, которые тут же растворяются на фоне чернильного неба. Они говорили, что бороться нужно всегда, но что делать, когда сил не осталось? Что делать, если все внутренности скручивает омерзительная пустота вперемешку с отголосками пережитой боли? Отпустить перила...

***

Шум дороги успокаивал. Казалось, ещё немного и Антон уснёт, но чувство это было обманчивым, в голове ворочалось множество мыслей. Он думал об Арсении, об утреннем диалоге, о прошлом и о каком-то одному чёрту известном совпадении. Серёжа вернулся домой непоздно, поэтому уже в шесть часов вечера они во всю колесили назад в школу. Антон с Арсением молчали, и это молчание прерывалось лишь редкими комментариями последнего: то о плохой дороге, то о придурках за рулём. Но эта поездка в тишине совсем не была неловкой, даже напротив, казалось, что разговаривать сейчас было бы слишком неуместно. Но в какой-то момент Антон включил радио, заиграла какая-то довольно старая песня на французском, созерцательная и немного грустная, прямо как его мысли. А Арсений тоже думал, об Антоне и о том, как жизнь нелепо и иронично свела их в одном месте, месте, совершенно не предназначенном для подобных встреч. Забавно, что они буквально сосуществовали через одного человека, стоило только Антону или Арсению проявить чуть больше интереса, они бы, может, встретились гораздо раньше. Хотя, кто знает, возможно, сложись всё по-другому, не было бы ни признаний, ни поцелуев на подоконнике, ни совместных походов на озеро, ни откровений... Иногда возникает такое ощущение, что кто-то сверху просто шутит над ними, играется, будто с пешками, которые сделаны даже не из кости, а из дешёвого пластика. Но им тоже иногда везёт. Как сейчас, например... Остановившись на светофоре, Арсений посмотрел на Антона, тот не заметил взгляда — был полностью поглощён своими мыслями. А у Арса как будто валун с души упал. То, что мучило его уже практически год, как ни странно, показалось вдруг ему сейчас таким далёким. У него был тот, кто заслуживал его любви, внимания и заботы. Арсений протянул руку и на секунду сжал прохладные пальцы Антона, отчего тот вскинул на него удивлённый взгляд. А Арсений просто улыбнулся, вновь обхватывая руль обеими руками. Это мимолётное прикосновение было переполнено интимностью, казалось бы, ничего не значащей, но одновременно значащей очень много. Внутри у обоих щемило нестерпимо, но это чувство выходило лишь лёгкой улыбкой на губах. Вдруг Антону в голову пришла одна мысль, и он даже удивился, что она появилась только сейчас. Ему подумалось, что сейчас и есть самое время воплотить эту мысль в жизнь. Арсений припарковался недалёко от входа в школу с шумным выдохом вперемешку с едва различимым «приехали». Они вылезают из автомобиля и, когда Арс уже хотел было направиться в интернат, Антон перехватывает его руку, утягивая за собой в другую сторону. — Пойдём, я тебе кое-что покажу, — и Арсений не сопротивляется, послушно бредёт за Антоном, крепко сжимая его руку. Потом догоняет, и они идут уже плечом к плечу, но рук не расцепляют. И всё вокруг точно замирает: никого нет, ни единой души, и только облака неторопливо плывут, параллельные земной поверхности, они иногда закрывают солнце, но, словно бы извиняясь, в скором времени снова его показывают. Хотя странно рассуждать о чувствах облаков, когда внутри у тебя самого ворочается нечто... Кажется, что именно сегодня у них с Антоном одни мысли на двоих. Интересно, зачем они вообще встретились? Ведь наверняка это кому-нибудь нужно? Только кому — уже другой вопрос. И в глубине души Арсений понимал, что никому, кроме них самих. — Мы идём... на кладбище? — Арсений хмурится, когда Антон сворачивает с тропинки, ведущей к озеру, вглубь рядов могил, которых оказалось несколько больше, чем Арсений мог судить, когда впервые увидел это место. Многие памятники и калитки скрывались за редкими деревьями. — Да, Арс, — Антон подходит вплотную к Арсению, который замер на месте, и успокаивающе проводит рукой по скуле и смотрит прямо внутрь, внимательно так, насквозь взглядом пронизывает. И Арсений перед ним как открытая книга. Снова... — Его здесь похоронили. Думаю, тебе стоит взглянуть. И они бредут дальше по чересчур узкой для двоих дорожке, поэтому Антон оказывается чуть впереди. Над ними высится полупрозрачный зелёный свод листьев, который бросает из-за выглянувшего солнца пятнистую тень на всё вокруг: на памятники, на, сейчас кажущиеся пшеничными, волосы Антона... Арсений думает, что никогда ещё не считал кладбище настолько красивым. Все могилы были в солнечных пятнах, и (как бы странно это ни звучало) Арсению вдруг показалось это место таким таинственным и загадочным, может, даже сказочным... И последняя мысль вообще приводит его в ступор. Назвать кладбище сказочным... Это ещё додуматься надо. Вдруг Антон останавливается, отчего Арсений, не успев затормозить, врезается в него. — Ты чего?.. — он не успевает закончиться, переводит взгляд туда, куда смотрит Антон и перестаёт что-либо понимать вообще. А тот молча глядит на небольшой холмик, который идеально вписывался между двух калиток. Он был слегка подернут травой, но ещё не зарос окончательно, а рядом... рядом валялся деревянный крест, видно было, что самодельный. Антон не двигается, стоит, поэтому Арсений поднимает на него глаза и старается без слов уловить то, о чем думают эти зелёные глаза. А на губах Антона вдруг появляется улыбка, грустная такая, неяркая, задумчивая. Он наклоняется, подбирает крест и втыкает его, очевидно, на законное место. Тот всё равно немного кренится, но держится, вроде, крепко (Антон специально проверяет несколько раз, чтобы наверняка). — Лучик... — он смотрит куда-то вверх, потому что в глаза лезут непрошеные воспоминания. — Здешний пёс. Он был очень старым, но очень хорошим. Его многие любили... А похоронили, когда я в одиннадцатом был, зимой, что ли... Как сейчас помню, жаль бедолагу. Хотя... кто знает, ему, наверное, повезло. От старости умер, не болел ничем, а приютили, когда ещё щенком был. Лучик с прошлым сторожем вместе жили... Арсений ничего не отвечает, а лишь тепло обнимает, прижимаясь всем телом. — Пойдём, тут уже недалеко, — шепчет Антон в тёмные волосы, и они идут дальше. Останавливаются у низенькой чёрной калитки, доходящей им едва ли до колена. Могила очень простая, впрочем, как и большинство на этом кладбище. Тёмно-серый камень с выгравированными на нём числами и именем заставляют Арсения почувствовать холод между лопатками. Вот он здесь, сталкивается с реальностью, бесконечно жестокой, глупой и равнодушной. Ему казалось, что он переварил, смог хоть как-то свыкнуться с этим омерзительным чувством опустошённости... Тогда почему сейчас его буквально колотит? Почему сейчас, стоя напротив могилы этого паренька, ему хочется выть от безысходности и несправедливости? Прошло практически полгода, но Арсения выворачивает наизнанку от, теперь уже, полного осознания действительности. Прошло практически полгода, а он только сейчас понял, что всё это время витал в иллюзиях и ничего не понимал до конца. Прошло практически полгода... а ему до сих пор больно. Арсений приходит в себя, когда чувствует, что руки Антона крепко держат его за талию, а сам он что-то говорит. Арсений утыкается носом в большое плечо и прикрывает глаза, вслушиваясь в тихую речь. — ...пытался помочь, Арс. Понимаешь, этот мальчик — почти полное отражение моей собственной истории, и я... я просто хотел сделать хоть что-то, — Антон останавливается и ещё ближе притягивает Арсения, дышать становится тяжело, но тому абсолютно плевать. — Знаешь, я всегда думал, что очень глупо и странно так говорить, но мне всё-таки кажется, он бы не хотел, чтобы тебе было плохо. Я его понимаю, потому что сам как-то хотел... Но мне всегда что-то останавливало, а его, видимо, не остановило... И, пожалуйста, Арсений, умоляю, не вини себя. Ему этим уже не поможешь... В тёмно-сером до блеска отполированном камне яркими бликами отражалось солнце — это было первым, что Арсений увидел, открыв глаза. И ему вдруг почудилось, что в этих лучах заключалась улыбка. Говорят, что мертвые нас не слышат. Разве? И Арсений тоже вдруг улыбается, даже несмотря на скрежет кошачьих когтей внутри. Потому что внезапно понимает, какое бы прошлое у него не было... Точнее даже, какое бы прошлое у них не было, они справятся и переживут. Вместе переживут. Обязательно.