Солнцем просвечены

лисы, волки помнят долго кто им дал тепла

Людмила Юрьевна, Люда, как потом будет называть ее Олег еще многие годы, отчитывала его в коридоре долго, уже отпустив остальных. И в конце пламенной речи вдруг добавила: — И с Разумовским этим бросай водиться! Даже не начинай! — и исчезла, позвякивая браслетами на руке. От этих слов у Олега в груди разрастается настоящий гнев. Разумовский, в отличие от этого идиота Рубцова и его дружков, хотя бы разговаривать умеет, а не только улюлюкать и нечленораздельно мычать. И вообще вроде как…заступился за него, получается? Или случайно попал. До класса Волков бредет медленно. Все-таки опоздает. Злость не утихала, сердце то и дело схватывала ядовитая уязвленность. Немного саднило колено, по которому успел вдарить…кто-то. Пора быть внимательнее, кажется, в коллективе Олег Волков автоматически оказался новым лакомым кусочком, а предыдущим, видимо, был Сережа Разумовский. Стоило вспомнить о рыжем, как он появился из-за угла на входе в учебную рекреацию. Олег отскочил, но тут же собрался, подходя ближе. — Чего ты тут? Урок уже. — Тебя ждал. — Сережа пожал плечами, понуро перебирая лямку рюкзака. От его странной перемены по сравнению с наглой ухмылкой еще за завтраком Олегу стало не по себе, даже как будто стыдно, что он слишком грубый. Но решение не поддаваться пока никаким переживаниям кажется верным, и Волков продолжает: — Зачем? — но голос сам становится чуть мягче. Сережа не поднимает лица и проговаривает со странной интонацией: — Тебе от всех досталось, потому что ты со мной сел. — Олег видит, что тот глубоко, как-то совсем тоскливо вдыхает, и хмурится. У Сережи порван свитер внизу, отклеивается подошва кроссовка, и это резко ударяет в самое сердце - вся вот эта сиротливость. На Олеге вещи выглядят слишком ново, его пробирает какая-то жалость, сразу ко всему, и к себе. В его настоящей школе такого никогда не было, все дружили и учились вместе, все ссоры решались без драк, и даже тупой Миша Лосев или мерзкая Аня Князева не были…изгоями. Мама учила помогать. С другой стороны, что такого сделал этот Сережа, раз остался совсем один, и даже общаться с ним считается «неправильным»? Вопрос так и вырывается. — А что с тобой не так? Сережа Разумовский смотрит как утром в столовой, только теперь Волков видит во взгляде словно колющую обиду. Он уходит к кабинету, не отвечая. Лишь бросая у самой двери негромко, так, что приходится замереть, чтобы не шаркать по линолеуму и услышать: — От меня одни неприятности. Олег Волков, заходя следом за Разумовским и скомкано извиняясь под уничтожающим взглядом Марьи Иванны, проходит мимо своего места рядом с Лизой до самого конца класса, к последней парте на среднем ряду, где рядом с уже усевшимся Сережей до этого момента всегда было пусто. Олег слышит посвистывание за спиной. Марьвана недолго следит за его перемещением безразличным взглядом и, бросая между чтением задания «чтобынизвука», продолжает. Равнодушие взрослых здесь впервые ему нравится. Неделя проходит смазано, серо, одиноко. Олег просыпается по ночам, теперь первым делом поворачиваясь на соседнюю кровать — но понять, спит Разумовский или нет, невозможно. Он всегда отворачивается к стене. После разговора в коридоре, он словно перестает Олега замечать, его присутствие за своей партой игнорирует, не здоровается и все также таинственно исчезает, порой в компании белобрысой Маргариты. Зачем Волков продолжает находиться поблизости от него, он и сам не может объяснить. Но от Сережи он чувствует тайну, недосказанность и какую-то...волнительную искренность. Все, что тот делал, казалось особенным, живым. И ночной вопрос, и обида его, и эмоциональные выкрики с места, и такая же яркая печаль, которую он иногда приносил с собой с самого утра. Волков просыпается каждый день чуть боязливо, первые несколько раз все же суеверно вспоминая брошенное «от меня одни неприятности». Слишком зловеще звучало. Но Рубцова он пока не интересует, краем уха Олег слышит о том, что у того на носу соревнования, теперь большую часть времени он тренируется и не тратит силы на посторонние раздражители. Все меняется в морозный солнечный день на уроке математики. Олег пытается прорешать вперед, пока у доски Леха мучается с очевидным примером, как вдруг чужое колено его слегка толкает. Он косится на Сережу, и тот, откинув на спину с плеча рыжий хвост, как будто сверкнув взглядом, двигает аккуратно сложенный маленький лист. пошли на заброшку. если не боишься И маленький рисунок улыбающегося…черта? демона? Смешной. И нарисовано классно. Олег не может сдержать улыбку и, бросив взгляд на происходящее на доске, решает вступить в игру. Не боюсь. Пошли. А где это? От странного приглашения вдруг становится так радостно, появляется трепещущее чувство предвкушения. Олег не помнил, когда последний раз действительно с кем-то весело гулял. Он посматривает на Сережу, дописывая последние буквы, и видит, что тот тоже улыбается, пытаясь скрыть это поднятым плечом. От улыбки его острое лицо смягчается, и на щеке появляется маленькая ямочка. увидишь не скажу. ты еще не до конца прошел проверку Почерк ровный, но слишком вычурный — р такая острая и высокая, что линия выскакивает за квадратик. Может, это потому что Сережа левша? Ты необычный. Сережа долго смотрит на неаккуратные буквы и чувствует, как к щекам подкатывает жар. Он быстро прячет листок в потрепанный пенал, хоть это и небезопасно в перспективе — мало ли, что из его вещей полетит по классу. Но разливающееся в груди странное чувство не дает просто изорвать эти…слова. Разумовский смотрит в тетрадь с уже давно решенными примерами, не мигая, и не может понять, почему вдруг накатила такая легкость. Он быстро делает хвост слабее, чтобы волосы чуть прикрыли пылающее лицо, он знает, что краснеет ужасно некрасивыми пятнами. Но не может устоять — и бросает взгляд на нового соседа, чуть поворачиваясь. Тот уже уткнулся в учебник перед собой. Ты тоже необычный, Олег Волков. Ты не такой, как все здесь. Сережа черкает быстро, в пару движений волчью морду на полях олеговой тетради, тут же отворачиваясь к окну. Олег улыбается.