Солнцем просвечены

я на огромных качелях качаюсь падаю вниз и в небо взлетаю

— Олег, — Сережа медленно покачивался, отталкиваясь ногой там, где лужа под старой скрипящей качелью была не такой глубокой. Выглянуло первое позднее мартовское солнце. Поблескивали остатки снежных тающих луж. — А какие у тебя родители были? Волков остановился на соседней качели, повернувшись. Сережа и дальше, как ни в чем не бывало, покачивался, подставляя бледное лицо солнцу, смешная шапка с помпоном скрывала чуть подлетающие кончиками поблескивающие рыжие волосы. — А почему ты спрашиваешь? — Олегу вопрос не нравился. Про родителей он старался не думать. Иногда, бывало, утром, особенно еще зимой, накатывала такая сильная и странная тоска — Олег стоял перед высоким умывальником, потом сидел перед своей тарелкой с кашей — и как-то грустно и неприятно схватывало в горле. Есть не хотелось. Сережа только пожал плечами. — А почему нельзя спросить? Мне интересно. Ну да, Олег подумал недолго — нет никаких причин, по которым спрашивать такое нельзя, значит все нормально. В конце концов, не только от таких вопросов неприятно. На математике тоже бывает неприятно, когда спрашивают что-то. — Ну они были…хорошие… — начав говорить, Олег вдруг почувствовал, как забилось сердце и голос чуть не дрогнул. — У нас собака была. Чарли. — О! — Сережа возбужденно заскрипел цепями качели. — А сейчас она где? Олег прикусил щеку и проговорил быстрее, чем голос мог выдать подрагивание губ: — Не знаю. Надеюсь, у хороших хозяев. — Тебе про это не хочется говорить, да? — Сережа тянулся слева, пытаясь заглянуть в лицо, почти вставая ногами в ту самую слякотную лужу. Олег опустил взгляд, смотря, как ботинки уже погружаются носками в воду. — Наверно, да. — Тогда не будем, — Сережа качнулся обратно, вновь зазвучал приятный скрип. — А я своих родителей никогда не видел. — Помолчав, он добавил. — Ну, может, и видел, но не помню. У меня даже отчества в карточке нет…помнишь, ходили на медосмотр? — Ага, — Олег кивнул, рассматривая бродившую вдали собачью стаю. Сюда никто из своих никогда не ходил — это далеко, никаких веселых штук тут не было — только качели и еще турник. И в субботу тут всегда кто-то гуляет, и их гнала каждый раз какая-то тетка, высовываясь из окна четырехэтажки — мол, расселись, не для вас ставили! Сереже про родителей было очень интересно, но раз Олег не хотел — то спрашивать больше было не нужно. Неделю назад к Марго приезжала бабка, она, когда-то давно, Сережу Разумовского всегда подзывала ласково — вот конфетка, держи. Конфеты были невкусные — лимонные, и руки у нее были пугающие — белые, узкие, как кости. Неделю назад Сережа заглядывает осторожно в гостевую, и бабка Люда его уже не узнает — здоровается, спрашивает, как зовут. Марго рядом сидит, улыбаясь. — Сережа его зовут, — и кивает ему, мол, иди сюда. Он сидит рядом недолго — бабка принесла Марго снова всякие безделушки — пакет бисера, какие-то цветные стеклышки. Сережа смотрит, осторожно перебирая на ладони. Потом идут по коридору, Маргарита молчит, хотя обычно болтливая. А потом вдруг: — Бабка умрет скоро. Сережа от неожиданности останавливается. — Почему? Та лишь пожала плечами, достала из кармана лимонную конфету и протянула. Сережа по привычке взял. Идя по длинным коридорам и пережевывая лимонную сладкую начинку, Сережа напряженно думал. Получается, это, может быть, последняя лимонка от ритиной бабки? Он внимательно посмотрел на откушенную конфету и, завернув в фантик, убрал в карман. Он снова покосился на Риту, но та шла невозмутимо. — А тебе что, не грустно, что она умрет? — Грустно. — Но ты не выглядишь расстроено. — Это чтобы не стало еще грустнее, — она обернулась, улыбнувшись, и Сережа увидел как блестят светлые ресницы. В библиотеке Сережа теперь не один — Олег часто садится напротив, набирает себе кучу книжек — ни одну до конца не дочитал. Разумовский долго рисует в альбоме, с сожалением понимая, что скоро закончатся листы. Спускаясь по лестнице, Сережа быстро достает смятый кусок конфеты в прилипшем фантике. — Это тебе. — Ого, — Олег забирает странный подарок удивленно, — спасибо… — Но это не просто конфета. Волков вскинул брови, посмотрев совсем непонимающе. — Это последняя конфета от бабки Риты. Она скоро умрет. Так что нужно съесть ее повнимательнее и хорошо запомнить, хоть она и невкусная. Олег опешил от такого объяснения. Сережа смотрел серьезно, тяжелым и глубоким взглядом: — Что? — Это странно… — искренне и растерянно выдал Олег. Сережа лишь пожал плечами, откидывая выбившуюся из хвоста прядь с лица. — Просто хотел поделиться, — и пошел быстро по ступенькам. Теперь на качелях как-то странно было о той конфете вспоминать. Олег ее правда съел «внимательно», как и сказал Сережа. — Раскачать тебя? — предложил Олег, чтобы отвлечься поскорее от грустных мыслей. — Ага. — Сережа заулыбался и сел поудобнее, подгибая ноги. Олег взглянул быстро на Разумовского — у него от первых солнечных дней пробивались веснушки на щеках, и Волков не заметил, как заулыбался. Сережа, пролетая мимо, повернулся — волосы разлетались из-под шапки. — Чего ты? — Чего? — тут же переспросил Олег, дергая цепь двумя руками и посильнее. — Улыбаешься, — пролетело мимо. — На тебя смотрю, — легко ответил Волков. — Мне нравятся твои веснушки. Сережа почувствовал, как в груди все затрепетало. В шапке стало жарко, даже ветер навстречу не охлаждал. Олегу правда нравятся…его веснушки? Он не знал, что надо сделать — надо сказать ему, что Сереже нравятся его…ну… Разумовский чуть скосил взгляд, Волков беспечно подергивал периодически за цепь, словно уже и забыл о том, что сказал…и Сережа, внимательно осмотрев его, понял только одно. — Ты мне тоже нравишься, — у Сережи от шока, что он это сказал, аж дыхание ускорилось. Сразу стало страшно. Вдруг Олег Волков сейчас что-нибудь…ну, подумает про него что-нибудь. И расхочет с ним дружить. Этого допустить было нельзя. И Разумовский поспешно добавил. — Ну, как тебе…мои веснушки. Олег недоумевающе смотрел на разноцветную пролетающую мимо шапку. — А как еще-то?.. — Что как еще?! — Сережа повернулся теперь раздраженно, тормозя ботинками прямо по грязи. — Что значит «нравишься как тебе мои веснушки»? А как еще-то можно нравиться?! — Сам сказал, сам и думай, как! — Сережа слез с качели и быстро пошел вперед, чувствуя, что лицо пылает. Дурацкий Олег Волков! Дурацкий Олег Волков догнал друга, тут же сменив тему, ничего не сказав про то, как красиво зарумянились его нос и щеки. Ночью, на цыпочках крадясь из спальни, Разумовский быстро доходит до туалета, сразу подходя к зеркалу. В плохом желтом освещении трудно рассмотреть те самые веснушки, и Сережа долго вертится, вглядываясь в собственное лицо. И что там может нравиться?

дайте мне треуголку я вишневую косточку выстрелю волку прямо в лоб мне нравится твоя челка все мы здесь ненадолго