трое в лодке, не считая тараканов в голове

      Арсений всегда провожает Антона на работу, пока Эд спит.       Его никто не будит: оба знают, что невыспавшийся Выграновский страшнее бессмысленного и беспощадного русского бунта, даром что сам украинец, и рисковать утренним настроем на весь день как-то не возникает желания. Им хватает, наверное, и друг друга, по крайней мере, Эд ни разу не слышал ничего вроде «Знаешь, милый, было бы приятно утром видеть и твою заспанную рожу и целовать её, уже почти закрывая за собой дверь».       Он бы даже попытался не материться ради такого, но вот только ему никто не предлагает вставать пораньше, и просыпается Скруджи обычно ближе к обеду, чистит зубы и тащится на кухню, чтобы побесить уже успевшего приготовить им поесть и наверняка уже сделавшего все свои дела Арсения. С Шастуном он впервые за день здоровается сообщением в общем чате.       Чувство, так похожее на ревность, Эд в себе давит: вечерами они всё так же валятся в кровать втроём, Антон радуется им одинаково, кто бы ни встречал его с работы, и целуют его и Попов, и Шастун всё так же чувственно, и смотрят влюблённо, и касаются с нежностью.       Только вот почему-то утра оставляют всегда себе.       И в этом есть, наверное, смысл: он ковыряется со своими проектами зачастую до поздней ночи, плавно перетекающей в раннее ещё не совсем утро, в котором периодически оборачивается на спящих в обнимку партнёров, из объятий которых выполз несколько часов назад, стоило им только уснуть, смотрит внимательно, улыбается уголками губ, представляя, как спустя «ещё совсем немного» ляжет рядом, обнимая кого-то из них со спины. Часто он засиживается до первого будильника в айфоне Антона, который обычно выключает, не открывая глаз, Арсений, на уровне телесной памяти знающий, что Шастун никогда не поднимается так рано. В этот момент Эд трёт уставшие глаза, выключает компьютер, укладывается рядом с ними, притягивая к себе кого-то из любимых людей поближе, носом утыкается в чужой затылок и отрубается почти мгновенно.       Спит он так крепко, что не чувствует, как из его рук выползает тот, кого он обнимал, не слышит будильников, орущих почти ему в ухо, не ощущает, как его укрывают одеялом, в которое он заматывается, видимо, сам, потому что просыпается всегда словно в коконе.       И всё это ему знакомо, всё это объяснимо и понятно, но тот факт, что его любимым людям, кажется, по утрам достаточно друг друга, а он, скорее всего, был бы лишним, давит горло обидой и комом, который проглатывать с каждым днём всё сложнее.       Он даже пытается не засыпать до момента, пока Антон не начнёт собираться на работу: сидит за работой до последнего, но в итоге роняет голову на клавиатуру, засыпает, скрючившись на хоть и удобном, но всё-таки компьютерном стуле. Его будит Арс примерно через пару часов, помогает перебраться в кровать, укутывает в одеяло и чмокает в бритую макушку, пока Эд недовольно сопит себе под нос: он опять упустил возможность провести утро втроём.       И раз его не разбудили вместе, значит, делиться они этим временем с ним и не хотят.       Эд и рад бы злиться, но выходит плохо: Арсений каждый день целует его полусонного ещё ближе к обеду в плечо, когда он заходит на кухню завтракать, Антон ближе к вечеру спрашивает, много ли ему ещё ебаться с проектом и когда уже он будет ебаться с ними, а не с работой, и они оба с громким ворчанием вытягивают его из-за компа перед тем, как лечь спать, надеясь, наверное, что он уснёт за компанию.       Вот только Выграновский всё равно выпутывается из ловушки чужих рук и ног, впутывается пальцами Антону в кудри, гладит Арса по скуле и уходит работать, где-то в глубине души заглушая мысль, что им и вдвоём было бы хорошо.       Эду правда кажется, что он рассуждает здраво: у Шастуна с Поповым примерно одинаковый режим жизни, они оба спокойные, аккуратные и относительно него эмоционально сдержанные, им всегда есть, что обсудить, и Эд часто чувствует себя полным идиотом, вслушиваясь в их разговоры. Он и диплом-то защитил только благодаря Арсу, который, будучи студентом первого курса вообще другой специальности, в какой-то момент сел разбираться в теме его выпускной работы вместе с Выграновским, а потом ещё с тезисами на защиту помог. Антон вот в налитом самим собой бассейне никому не нужной информации вполне успешно плескался сам.       А ещё Арс и Антон, в отличие от него, тактильные до пизды и постоянно друг друга трогают.       Эду это не особо и нужно, на самом деле, но вулкан недовольства из-за того, что Антон тащится первым делом к Арсению, когда приходит с работы, потому что тому нужно больше прикосновений, закипает только сильнее. Навязчивые мысли цепляются репейником в сознание и отпускать отказываются, усугубляя и без того сложное состояние.       Ревность плещется внутри и грозится вылиться через край.       Очередное утро наступает Эду на голову неожиданно: он засиделся до пяти утра за работой, отвлёкся ненадолго и снова упал в расставление на первом экране кнопочек и линеечек. Увлекательное и увлекающее занятие, настолько, что очухивается Выграновский, когда Антон сжимает его плечо и негромко желает доброго утра.       Обиженный мозг моментально ухватывается за мимолётное практически прикосновение, тихий голос и отсутствие заботы типа «Почему ты не спишь».       Арса вот Шаст всегда тащит в кровать.       Эд оборачивается через плечо, видит, как Попов укутывается в одеяло с головой, не просыпаясь, слышит щелчок кнопки чайника на кухне, стук чашки о столешницу. Ему хочется и в Арсения завернуться и проговорить, наконец, свои сомнения, и до Шастуна доебаться с глупым «Почему ты любишь Арса больше, чем меня? Что случилось? Чем я хуже?», но он выбирает самую неверную стратегию, зная, что сам себя за это сожрёт: Эд разворачивается к экрану компьютера и продолжает свои «шаманские танцы с бубнами», как Арсений выражается. Ему остаётся, на самом деле, только проверить, чтобы всё работало и корректно открывалось, но Эд в итоге бездумно щёлкает по всем кнопкам на странице, возвращается, нажимает снова.       Он не хочет признаваться, что пытается истеричными щелчками мышки разбудить Арсения и привлечь к себе хоть немного внимания, но мысль всё равно бьётся где-то в глубине сознания, и Эду очень хочется от неё избавиться. Всё это иррационально и неправильно, он прекрасно знает, что и Антон, и Арс ратуют за разговоры и искренность, что никто не стал бы скрывать от него потухшие чувства, что всё решилось бы уже само, если бы действительно было так, как ему кажется.       Вот только внутри сидит мерзкий червяк и нашёптывает Эду, что его любят меньше, ценят не так сильно, оставят, если он захочет.       Он слишком резко двигается на стуле, врезается коленом в ножку стола и едва слышно скулит.       — Бля, Эдь, ты не ложился до сих пор? — сонный голос Арсения вырывает из раздумий. — Серьёзно? Половина восьмого? Скря, ну-ка, иди сюда, никакого у тебя режима.       Эд выбирается из кресла, борется с собой и сомнениями сразу, но Арс смотрит снизу вверх, прищуривается, выпрастывает руку из-под одеяла.       — Иди сюда, говорю. Шаст сам соберётся, не маленький, нехер его контролировать.       Выграновский думает про себя, что он и не собирался, но вслух не спорит: послушно забирается на кровать, укладывается с краю, подальше от Попова. Арс вздыхает тяжело, подкатывается к нему сам, закидывает сверху одеяло, обнимает большой ложкой.       — Спи, а? — он касается губами Эдовой шеи, когда говорит, и Скруджи мелко и часто дышит, как будто волнуется, сердце бьётся с бешеной скоростью. — Разбужу тебя к обеду, любовь моя.       Арс упирается лбом Эду в затылок, укладывает раскрытую ладонь на живот и, кажется, засыпает снова, и Выграновскому не остаётся ничего, кроме как уснуть тоже, тем более что глаза слипаются.       В полусне он ощущает, как Арсений выпутывается из одеяла, целует его в плечо и идёт провожать Антона минут через сорок по ощущениям, а потом возвращается, усаживается на край кровати и просто гладит Эда по короткому ёжику волос.       Окончательно просыпается Эд под вибрацию телефона. Антон пишет что-то в общий чат, но читать Выграновскому не хочется, тем более на часах уже половина третьего, и Арс, скорее всего, сейчас придёт его будить, потому что нажарил сырников, оладий или приготовил что-то другое, но такое же вкусное, а глубоко в душе хочется, чтобы пожарили уже его — черти и в аду.       Потому что ревновать любимых людей, которые не дают к этому повода, объективно глупо, но винить себя за это чувство и накручивать, что его бросят, стоит только заикнуться, — ещё глупее.       Хочется спрятать голову в одеяло и никогда не вылезать из кровати, но Попов уже заходит в спальню, усаживается на кровать и обнимает сидящего и смотрящего в одну точку Эда.       — Там твой завтрак готов, Эдь, пойдёшь? Или ещё поспишь?       Выграновский неопределённо качает головой и укладывает подбородок Арсу на плечо, пока по коротким волосам его аккуратно гладят.       — Арс, пойдём, — Эду хочется и остаться в чужих руках подольше, и выпутаться из них поскорее, и он выбирает путь наименьшего сопротивления: у Попова всегда быстро затекает всё тело в такой позе.       Арсений не спорит, поднимается, улыбается и уходит на кухню, пританцовывая, пока Эд натягивает на лицо подобие искренней улыбки.       В кухне светло: Арс не любит бесконечные потёмки, которые устраивают устающие от свечения экранов Антон и Эд, поэтому в единственном помещении, где нет спальных мест, позволяет себе разгуляться и напрочь отрицает шторы. С этим даже Шастун мирится, несмотря на ранние подъемы и бьющее в глаза солнце по утрам; Эд, вспоминая о таких мелочах, пытается найти уступки, на которые его партнёры идут ради него, но быстро путается и бросает это дело: ему хватает осознанности понять, что накручивать себя сейчас из-за штор, которые Арс настоятельно просил снять, заменив на лёгкие занавески, вечно собранные по обе стороны проёма, явно не лучшая идея.       Тем более, его ждёт завтрак.       Арс заморачивается с готовкой: он это любит, иногда говорит, что так проявляет свои чувства, когда не хватает слов. Обычно он спрашивает, что приготовить, но сегодня Эд спал, видимо, крепко, и уточнить возможности не было, но завтрак к обеденному времени Арсений всё равно накрывает ему отдельно; у Выграновского в сердце разливается тепло, потому что Попов заморочился и приготовил конкретно ему рисовую кашу на молоке, которую сам не любит, а Антон не ест из соображений безопасности — аллергию никто не отменял.       — Прости, что остыла, я в телефоне чего-то залип, — Арс улыбается виновато, и Эду хочется обнимать его так сильно, как никогда до этого, но он почему-то себя сдерживает. — Ты же любишь, да?       Эд кивает и усаживается за стол, не поднимая глаз. Ему почему-то кажется, что теперь нужно сделать для Арсения что-то в ответ, что-то такое, что можно рассматривать как знак внимания, но — лично для Попова. Потому что Антон, очевидно, в этом завтракообеде и его готовке никакого участия не принимал и вообще не факт, что посчитал бы нужным что-то подобное.       Эд одёргивает себя за эту мысль: ну бред же, они втроём в отношениях, изначально проговаривали равенство и полное партнёрство, шли к этому так долго, ждали Арсова переезда, а сейчас он так легко это обесценивает в своей голове.       Он прячет взгляд в тарелке, пока Арс, кажется, ничего не замечая, копается снова в телефоне.       — Антон приедет сегодня чуть позже, Эдь, у них там то ли собрание, то ли эшафот, он и галстук надел, — Арсений явно доволен отвратительной шуткой и сам смеётся почти в голос. — Мы за продуктами хотели потом, с нами пойдёшь или будешь работать?       Эд не пытается размышлять здраво: мозг вторую часть вопроса цепляет сразу, обрабатывает, запоминает, игнорирует предложение поехать «всей семьёй». Выграновский себя накручивает, что называется, с места, и это ужасно, ему хочется перестать сейчас же, но сил хватает только на удержание лица в нормальном состоянии и деланно-равнодушное:       — Там проект огромный новый, я посижу, наверное, вы же и так всё купите.       Арсений пожимает плечами и, кажется, ничего не замечает, отворачивается, набирает сообщение в общий чат — у Эда телефон вибрирует уведомлением тоже, — кладёт айфон экраном вниз и расставляет тарелки из сушилки по местам.       Скруджи зацикливается на том, что раньше в их доме никто экран телефона не прятал.       Во-первых, у них все друзья давно уже общие так или иначе: кто-то кому-то ближе и интереснее, но, так как и отношения у них своеобразные, друзей пришлось посвящать в эту историю всем вместе, а тех, кто подобного не принял, — просто вычёркивать из круга общения. Эдик так разругался неожиданно с Егором, и Шаст потом пару месяцев трещал, что Булаткин на самом деле был в Эда влюблён, а тут узнал новость, ударившую по нему с утроенной — в прямом смысле, получается, — силой, и не выдержал. Егора можно понять, и Эд понимает. Но первый мириться не идёт.       Во-вторых, для Арсения всегда важны были эти мелкие «детали доверия», как он назвал это в первом серьёзном разговоре об их отношениях. Арс так боялся, что с ним поиграют и бросят, потому что Эд с Антоном были до этого вместе уже пару лет, что предложил ввести в обычную жизнь максимальную открытость: общие чаты и переписки там, отсутствие паролей на смартфонах и возможность всегда заглянуть в чужой телефон. Это и тогда попахивало чем-то странным, но почему-то все с этим согласились, хоть возможность проконтролировать звонки и переписки других никто из них не использовал. Получается, зря? Эду вот теперь очень хочется напомнить Арсению о том, что он в своих же собственных требованиях спустя полгода и проебался, да вот только смелости не хватает.       Поэтому Эд тяжело дышит, встаёт помыть за собой посуду и чуть не роняет тарелку от нервозности: руки трясутся так, что ложка дребезжит о край.       — Эдь, всё в порядке? Температуры нет? — Арсений моментально оказывается рядом, укладывает ладонь на лоб, второй рукой мягко забирает посуду. — Ну какая тебе работа, давай ты приляжешь лучше, а мы с Шастом зайдём в аптеку по пути, купим тебе что-нибудь. Тебя же трясёт всего.       Выграновский не то чтобы чувствует себя плохо, но озноб ощущает точно, ему хочется укутаться в одеяло и — желательно — две пары рук, которые, кажется, хотят просто побыть вдвоём. Поэтому он кивает, делает шаг назад, чтобы Арсений его больше не касался, и уходит в спальню, снова закутываясь в огромное, на трёх взрослых мужиков рассчитанное одеяло, которое они специально заказывали в интернет-магазине, когда съезжались все вместе.       На тумбочку рядом укладывается его телефон, и Арс снова прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу.       — Вроде показалось, что температура, но я Антону написал всё равно, он постарается побыстрее, и мы тебя будем лечить вечером, да? — Арс дожидается слабого кивка из кокона, наклоняется, чтобы поцеловать Эда в лоб, но Выграновский только глубже укутывается. — Ладно, пойду почитаю что-нибудь лучше, а то любовь любовью, а сессию никто не отменял.       Арсений смеётся, и у Эда внутри всё крошится мелкими осколками: Попов выбрал между ним и учёбой не его.       Он тут же себя одёргивает: вообще-то внутренняя драма-квин половым путём не передаётся, а Арс не кусал его так уж сильно, но почему-то сегодня он накручивает себя буквально на пустом месте. Пытаясь отвлечься, он тянется за телефоном, прокручивает рабочие диалоги, отвечает на часть сообщений и помечает, какие правки и куда нужно внести в течение ближайших дней, слышит, как Арсений стучит по клавишам ноутбука, набирая в поисковике формулировки вопросов к экзамену, как матерится, когда чего-то не находит, как проговаривает вслух странные и сложные словосочетания.       Всё сливается в один монотонный звук, и Эд проваливается в сон; кажется, он и правда не выспался.       Он просыпается в темноте и тишине: шторы задёрнуты, и даже с краю нет проблесков света, значит, Эд проспал минимум до пяти — сейчас темнеет рано, ноябрьские короткие дни всегда казались Выграновскому каким-то филиалом ада на земле, бета-версией конца света. Никто не щёлкает мышкой, не стучит по клавиатуре, не говорит себе под нос, и ему кажется, что теперь так будет всегда: тихо, темно, одиноко. Почему-то внутри что-то громко воет от ощущения, что его снова одного оставили и не планируют возвращаться, что «большая и чистая» на троих не сработала, что ему придётся справляться с этим одному, потому что Антон с Арсением будут счастливы и без него. Все эти мысли валятся на голову комом, и Эд падает спиной на подушку, не успев подняться; он даже не сразу понимает, что плачет: слёзы закатываются в уши, и это первое, что он чувствует телом после пробуждения. Хочется свернуться в калачик, накрыться одеялом и жалеть себя примерно пару следующих лет, но в коридоре в замке проворачивается ключ, а две пары ног топают по коврику в прихожей.       — Антош, не шуми, Эд себя плохо чувствовал сегодня, давай не будем его будить? — Арсений говорит вполголоса, и Выграновскому в каждом слове слышится «Давай побудем вдвоём».       — Я пойду его проверю, ладно? — Шастун тоже старается быть тише, но у него голос настолько звонкий, что его из любого угла квартиры слышно даже шёпотом. — Люблю тебя.       Эда от этого признания перекручивает.       Он выбирается из постели, стаскивает с себя одну домашнюю футболку, чтобы надеть другую, пока Арсений за прикрытой дверью проходит на кухню. Эд уже порывается пойти следом, лишь бы наедине с Антоном не оставаться, но Шастун открывает дверь в спальню, расстёгивает на себе рубашку, вытаскивает полы из-под ремня брюк, раскидывает руки:       — Я соскучился, привет, — он улыбается, и Эду хочется сделать к нему этот шаг, уткнуться носом в ключицу и почувствовать себя любимым снова, но внутри уже настолько сжатая пружина, что его прорывает.       — По Арсу соскучился? — в голосе нет нежности, но и боли там нет: Выграновский говорит тускло, бесцветно, безэмоционально. — Так он на кухне, сейчас ужин тебе приготовит и придёт. А я буду работать, как обычно, пока вы спите в обнимку.       Ему хочется себя ударить, но вместо этого он лупит каждым словом в Антона, у которого потухает взгляд и опускаются уголки губ.       — Нам не показалось, значит, — Шастун делает к Эду шаг, но руки больше не тянет, только останавливается близко-близко, почти дышит ему в лицо. — Что-то случилось, да? А мы не заметили вовремя?       — Ну, тот факт, что я вам, очевидно, не нужен, вы пропустить не могли, — Эд делает шаг назад, упирается поясницей в спинку компьютерного стула. — Я поработаю, а то проспал весь день.       Антон кивает, никак не комментируя его слова, и Эд в своей правоте уверяется. Ему хочется закатить истерику, картинно и драматично собирать вещи и рассматривать подарки любимых людей, которые так легко готовы от него отказаться, но у него проекты не доделаны, правки не просмотрены, дедлайны горят, поэтому он только дышит глубоко и правда садится работать, хвалит себя: взрослый, умный, ответственный, не бросает работу на полпути и себя в уныние.       Ещё бы хватило сил всё это пережить.       Он погружается в работу незаметно: на самом деле, остаётся много мелких деталей, которые нужно исправить, буквально до пикселя выверить расположение картинки или до доли секунды исправить скорость анимации, поэтому Эд сосредотачивается и даже не слышит ничего из происходящего вокруг, когда его руку на мышке накрывает мягкая ладонь Арсения.       — Эдь, я могу тебя отвлечь? — Арс наклоняется, кажется, потому что говорит почти в самое ухо, едва касаясь губами; хочется отстраниться, но Эд не успевает отреагировать верно, а тело тянется к чужому теплу.       — Что-то важное или просто ужин? — он всё равно остаётся достаточно сдержанным, хоть изо всех сил и стремится ощутить хоть немного нежности и любви.       — Пойдём, ладно? — Попов тянет стул на себя, и Эд кивает быстро несколько раз, сохраняет изменения, закрывает вкладки, чтобы ничего не потерять. «Потому что уже дохрена просрал», — вертится в голове, но он эту мысль не развивает: хватило на сегодня.       Антон сидит на диване в гостиной, опираясь спиной на угол между спинкой дивана и подлокотником, опустив одну ногу на пол, а вторую вытянув вдоль сиденья, улыбается, смахивает чёлку двумя пальцами, и Эд замечает, что руки у него трясутся тоже; Шастун волнуется, и это странно: у них-то с Арсом всё хорошо.       — Иди сюда, — Антон тянет одну руку, второй хлопает по обивке между своих ног. — Садись, м?       Эда передёргивает, он машет отрицательно головой, но Арс сжимает его ладонь, целует в плечо, кивает, и он сдаётся; у него нет сил спорить уже ни с кем, даже с самим собой.       — Я скучал по тебе весь день, — Антон касается губами первого позвонка, скорее всего, царапает тонкую кожу о жёсткие волоски на затылке, спускается ниже. — Чего ты молчишь? Расскажешь?       Эд сглатывает, ёрзает, пока Арсений садится на другой конец дивана в позе лотоса, чуть наклоняет голову, улыбается печально и мягко.       — Ты ревнуешь, Эдь?       Так странно, что Арс, который никогда не начинает эти все серьёзные разговоры, заговаривает в итоге первым.       Эду хочется спрятаться внутрь себя, укутаться в одеяло и никогда никому не говорить о том, как ему больно уже несколько недель, а сегодняшний день стал просто апогеем его переживаний, и смелости хватает только на кивок.       — Мой хороший, — Шастун обхватывает его талию руками, прижимает к себе крепче, укладывает голову на плечо. — Наш хороший, Эдь.       Выграновский сглатывает снова; плакать хочется неимоверно, но он не может себе позволить.       — Эдь, ну милый, любимый, что ты, — Арс двигается ближе, смешно перекатываясь бёдрами, и Выграновский усмехается: он так их любит. — Поделишься?       Он очень хочет замотать головой отрицательно, развернуться у Антона в руках, прижаться носом к чужой груди и глубоко дышать, но он и так долго крутил это в голове; пора разговаривать.       — Вам так хорошо вдвоём, — он говорит тихо, хотя ещё днём думал, что закатит истерику от отчаяния. — Без меня. Вы так много времени вместе проводите, и ну, даже вот по утрам, и сегодня по магазинам вместе ездили. Я вам и не нужен, получается.       Шастун коротко смеётся ему в шею.       — Забавно, что я иногда думаю, как вам тут без меня хорошо днём, пока я на работе и вы мне на сообщения не отвечаете по часу.       Арсений качает головой, двигается ещё ближе, целует сначала Эда в висок, потом Антона в кончик носа.       — А я иногда вспоминаю, что вы вместе вдвоём дольше, чем со мной, я ещё и младше, и вам наверняка интереснее друг с другом, чем с малолеткой.       Эд сам грустно смеётся, выпутывается из объятий Антона, тянет Арсения на себя; Попов усаживается коалой: ноги закидывает Выграновскому и Шастуну на бёдра, прижимается грудью ближе, укладывает подбородок на плечо Эду.       Они похожи на огромного паука, у которого заворачиваются ноги, но расцепляться никто не хочет.       — Я идиот, да? — Эд чувствует себя так неловко, что хочется провалиться под землю и раствориться, но вылезать из объятий желания всё-таки нет. — Вы же, получается, всё это думаете тоже, а накрутил только я.       — Вообще, кажется, всё логично, — Антон вздыхает, губами касается спины, — Арс трещит обо всём и ни о чём, мы как-то обсуждали с ним его чувства. У меня эмоциональный диапазон табуретки. А ты делишься примерно раз в никогда.       — Ага, хотелось бы хотя бы до двух раз увеличить периодичность, — Арсений улыбается, поднимает голову, касается осторожным поцелуем Эдовых губ. — Ты как чувствуешь себя?       — Как будто меня вывернули наизнанку, а потом вернули в нормальное состояние, — он сжимает ладони у Арсения на талии, и Арс выдыхает чуть громче обычного, пока Антон водит губами Эду по задней стороне шеи.       — Хуёвый каламбур про фистинг принимается? — Арсений при всей своей любви трепаться ненавидит серьёзные разговоры, и ему сейчас все, кажется, благодарны. — Я вас люблю.       — И я.       Антон отрывается, наконец, от Эдовой спины, тянется целовать Арсения, и Эд может наблюдать их поцелуй, как при первом разе втроём это делал Арс: чуть повернув голову в сторону, когда над его плечом одни любимые губы касаются других.       — Чувствую себя таким долбоёбом, вы бы знали только, — Эд виновато роняет голову на грудь, когда Арсений чуть отстраняется от Антона, чтобы подышать. — Я ведь был готов завтра искать новую квартиру, если бы вы сказали, что я вам не нужен.       — Мы бы не сказали, — Антон поворачивает его лицо к себе, касаясь пальцами подбородка, чмокает в щёку и проводит большим пальцем по татуировке над бровью. — Мы ходили по магазину и переживали, что это ты нас разлюбил.       — Кажется, нам надо ещё раз договориться делиться всеми сомнениями, — Арс снова притирается ближе, сворачивается в их объятиях в позу креветки. — Я так испугался, что всё это закончится.       — Простите меня, — Эд чувствует, как к горлу подкатывает ком, и с трудом проговаривает самое важное за этот вечер: — Мне, наверное, надо и правда делиться почаще всяким.       — Как тебе комфортно, — Шастун примирительно чмокает его в плечо. — Можно мы наш серьёзный разговор превратим в романтический ужин?       — Бля, Шаст, прости, ты же не ел ничего, чёрт, пойдём, — Эд начинает суетиться и чувствует себя ещё более виноватым, но Арс берёт его ладонь в свою и тянет за собой, вставая.       — Всё ок, Эдь, мы заехали за пиццей, она остыла, правда, но есть можно, — они идут на кухню, схватившись друг за друга, и Выграновский чувствует, как во вторую ладонь спустя пару шагов вцепляется Антон.       — Сожру большую пиццу в одно лицо и не поморщусь, — Шаст улыбается, и Эд этого не видит, но улавливает интонационно, и сердце потихоньку успокаивается: всё хорошо.       — Как будто когда-то морщился, — Арсений отпускает Эдову руку, кивает, чтобы они с Антоном уселись за стол, а сам открывает поочерёдно три коробки из доставки, расставляя перед ними. — Кушайте не обляпайтесь, вот это всё.       Эд чувствует себя дома.       Они так и ужинают: молча, быстро, переглядываясь и посмеиваясь друг над другом, — и говорить не хочется, внутри разрастается что-то большое, тёплое, светлое, Выграновский думает, что давно не ощущал себя так хорошо и так правильно. Он даже проговаривает это, когда убирает со стола пустые коробки, пока Арс и Антон доедают последние куски пиццы.       — Я бы для правильности происходящего ещё душ принял и с удовольствием потрахался, — Шаст бесхитростный и прямой, и Арс с Эдом смеются, но с мыслью соглашаются. — Была бы ванна побольше, мылись бы втроём: экономия пиздец.       — Да, но вместо этого вали быстрее, нам тут всем нужно, — Арс Шастуна подгоняет шлепком по заднице, а потом подходит к Эду и вжимается в него, обнимая. — Я следующий в душ, а ты — обниматься. Уходи.       Антон смеётся и правда уходит.       Эду кажется, что его никогда не обнимали крепче; они так и стоят несколько минут, пока начинает шуметь вода в ванной, и Антон, как обычно, напевает что-то так громко, что на всю квартиру слышно.       — Мы переживали очень, — Арс выдыхает это Эду куда-то между шеей и ключицей, носом трётся по тому же месту. — Шаст думал, что ты уйдёшь, очень этого боялся.       — А ты? — Эду стыдно так думать, но почему-то в голове всё равно есть мысль, что Арсу он не нужен, раз тот говорит только про Антона.       — А я думал, что нам надо поговорить, но, кажется, опоздал с размышлениями, — Арсений поднимает голову, касается губами губ. — Прости, что я такой тормоз.       — Прости, что я такой долбоёб, — Скруджи смеётся, целует его, едва касаясь, поднимает ладонь и укладывает между лопатками. — Я даже не знаю, откуда это всё, по ощущениям, я просто ёбнулся в какой-то момент, всё же хорошо было.       — Может, тебе отпуск нужен? Или просто пару дней отдыха? — глаза у Арсения синие-синие в полумраке, просящие. — Ты работаешь по десять часов в сутки, Эдь, каждый день, ты устал просто.       — Я походу настолько заебался, что не заметил, прикинь? — Эд смеётся, опускает голову, когда Арс начинает гладить его по затылку. — Ты прав, наверное.       До возвращения Антона из душа они так и стоят: оба молчат, и Арсений короткими ногтями чешет Эду затылок, заставляя того немного плыть.       — Иди сюда, — Шастун перехватывает Эдову ладонь, лежащую у Арса на спине, тянет на себя, распутывая их объятие. — Арс, ты следующий, там твоё полотенце греется на сушилке.       Попов чмокает Антона в нос, смеясь, и Эд, наблюдая, снова чувствует правильность происходящего, пока Антон держит его за руку, поглаживает большим пальцем.       — Посидишь со мной? — Шастун тянет его в гостиную, усаживается на диван и хлопает по своим бёдрам. Эд смотрит сверху вниз, улыбаясь: он же не ребёнок — успокаивать его на коленках.       — Мне не пять лет, — он озвучивает свою мысль, но усаживается всё равно: к Антону лицом, широко расставив колени, тянется целоваться, но его останавливают.       — Именно, поэтому давай сначала кое-что послушаешь? — Эду остаётся только кивать. — Мы с тобой сколько вместе? Четыре года? — ещё кивок. — Сколько раз мы ссорились всерьёз? — Эд пожимает плечами. — Правильно, ни одного. Потому что разговаривали, помнишь? — и ещё кивок. — Так чего ты решил молчать?       — Ты сейчас серьёзно спрашиваешь? — Выграновский улыбается, прижимается ближе, цепляясь коалой. — Если бы я знал, уже бы со всем разобрался.       — Понял, — Антон кивает тоже, укладывает свои вечно влажные ладони Эду на поясницу. — Я переживал.       — Арс сказал, да. Почему ты со мной не поговорил?       — Тебя, во-первых, хрен оторвёшь от работы в последнее время. Во-вторых, страшно, — Антон утыкается носом в ключицу, касается кожи губами. — Мы четыре года вместе, а вдруг ты просто разлюбил: меня, Арсюху, нас. Вот что бы я тогда делал?       — Что бы тогда делал я?       — Что бы делали мы? — Арс, судя по звуку, остаётся в дверном проёме, наверное, приваливается плечом к косяку, как любит это делать: эффектно смотрится. — Вот я бы точно тронулся.       — Да мы тут уже, — Антон смеётся и хлопает Эда по бедру. — Иди в душ и приходи спать, никакой ночной работы сегодня.       Выграновский сползает с его коленей, наклоняется поцеловать, а потом целует и Арсения, действительно стоящего в дверях в своей любимой позе, со скрещенными на груди руками.       Он так их любит.       Он смывает с себя волнения и тревоги последних недель, оставляя на коже только ощущение прикосновений любимых рук, даёт себе волю и плачет, не выдерживая перепадов собственных эмоций. Ему ещё возвращаться к Арсу с Антоном, которые ждут его, всегда ждали, но сейчас хочется не сложно разговаривать, а легко и невесомо нежить их и нежиться самому.       Эд заходит в комнату, когда Антон целует Арсов живот, сидя на кровати, пока сам Арсений стоит перед ним уже голый.       — Вот и зачем ты одевался?       Шастун в одних трусах, Арс раздет, но Эд всё равно зачем-то нацепил на себя футболку и домашние штаны; больше по привычке, чем из желания спрятаться, и Арсений тянет к нему руку, за которую Эд цепляется сразу и подходит ближе.       — Я тут подумал, что не очень хочу прям трахаться, знаете, — Эд прикрывает глаза, потому что о своих желаниях говорить не очень привык, тем более, когда кто-то другой хочет иного. — Хочу обниматься и заснуть с вами, хоть раз.       — Хорошо, — Антон перехватывает его вторую руку, цепляет свободной рукой резинку штанов. — Хочешь, мы Арсюху в трусы оденем? Или тебя разденем? Как тебе сегодня хочется?       — Нет, — Эд с закрытыми глазами отрицательно мотает головой. — Как вам будет удобно, конечно, но я бы разделся. Хочу касаться.       — Тогда иди к нам, — Арс тянет наверх полу футболки, и Эд поднимает руки, отпуская и его, и Антона; Шастун стягивает с него штаны молча, а потом касается губами рисунка на бедре.       — Эдь, мы тебя любим, — у Антона даже дыхание, кажется, замирает, когда он снова касается губами его кожи. — Иди сюда?       Скруджи наконец-то открывает глаза, ползёт за Антоном, который задницей проезжается по простыни и укладывается на подушку, перекидывает ему руку через грудь и щекой находит плечо. Шастун одной рукой стаскивает с себя трусы, пыхтит себе под нос, что всех раздел, а себя забыл.       — А ты почаще работай один в смене, герой, и не такое забывать начнёшь, — Арс смеётся, но в голосе больше переживания, чем язвительности, и Эд ловит себя на мысли, что даже не знал о проблемах на работе у Антона.       — Я такой долбоёб, что даже не понимаю, о чём вы, — к Эдовой спине притирается Арсений, пока он говорит, слегка кусает загривок и трётся носом — они сегодня какие-то эскимосы, но всем всё нравится.       — Да у нас один товарищ заболел, лежит с ковидом на карантине, замены нет, я уже неделю ебашу один в смену, крыша едет, — Антон поворачивается, губами касается лба. — Не переживай, это скоро закончится, а потом меня отпустят на несколько дней отдохнуть. Съездим куда-нибудь?       — В лес в отель! — Арс почти выкрикивает это, и Антон с Эдом смеются: вот же дитё всё ещё. — Хочу снежки, снеговика и чтобы вы оба спали нормально.       — Договорились, — Эд поворачивается, чтобы Арсения поцеловать, и следом тянется к Антону; он вроде лежал с ними вот так только позавчера, но сейчас всё настолько иначе: острее, ярче, нужнее — что у него даже цветные круги перед глазами пляшут. — Спасибо, что вы решили поговорить.       — Ну дурак, нашёл, за что благодарить, — Шастун опять ворчит, и Арс обзывает его под нос старым дедом. — Я вас люблю.       — И я, — Арсений проговаривает это Эду в затылок, губами слегка касается, скатывается ниже, целует спину.       — И я, — сам Эд притягивает Антона к себе за талию и целует в плечо. — Расскажи, что там на работе вообще.       Шастун начинает говорить, и Эда это убаюкивает, он прижимается ближе, чувствует, как Арсений тоже вплавляется в него, укладывая ладонь Антону на грудь; Шаст обнимает их одной рукой за плечи, и у него затечёт всё на свете к утру, но он никогда их этим не попрекал и вряд ли будет. Эд в полудрёме чувствует, как его целуют в лоб в сотый, кажется, раз за день.       — Спасибо.       Они просыпаются утром почти одновременно: Антон начинает шевелиться, будит и Эда, и Арсения, ругается на раннее время, пока Арс смеётся, мол, они и уснули вообще-то раньше обычного, а Эд вообще весь день продрых.       — Как ты, кстати? — Арс тянет Эда на себя за плечо, и тот, улыбаясь, щёлкает его по носу.       — Люблю вас, как-то так.       Шастун облегчённо выдыхает.       — Ну сегодня-то потрахаемся? Ну пожалуйста? — это звучит больше комично, чем просительно, и Эд ржёт в голос.       — Можно, пожалуйста, больше драмы в голосе, — просит он, потом поворачивается, чмокает Антона в нос, треплет чёлку. — Я в душ, дальше сами разбирайтесь, а потом секс.       — Ты и сам секс, — Шастун вздыхает уже у него за спиной.       — Эй, — Арсений, кажется, пихается, — а я?       Дальше диалога Эд не слышит — хлопает дверью ванной и улыбается.       Долбоёбы долбоёбами, но, кажется, они друг друга нашли.