трое в лодке, не считая тараканов в голове

      — Да блять!       Антон спотыкается о какие-то коробки и свирепеет: Арсений с Эдом напрочь отказываются разбирать Арсовы вещи до какого-то мифического «завтра», которое не наступает вот уже пару недель; Попов переехал к ним через месяц после той памятной тусовки в коттедже, когда закрыл сессию, потому что — цитата: «Мне бы очень хотелось ебаться с вами, мои вы золотые, но пока меня трахает только сессия». Соврал: приезжал всё равно довольно часто и ночевать оставался тоже, но окончательно перебрался только размахивая заполненной зачёткой.       Антон это оценил, правда: защиту диплома они с Эдом хотя бы не проебали — в прямом и переносном.       А вот испытательный срок такими темпами он может и проебать, потому что ещё ни разу не собрался вовремя; вещи Арсения вроде как не разобраны и лежат по коробкам, но при этом ровным слоем покрывают всю квартиру, отрезая возможность найти что-то нужное именно в тот момент, когда оно действительно необходимо.       — Ну что? — Арс выплывает из спальни сонный, зевает и трёт глаза, и Шастун немного остывает: реагировать иначе на них с Эдом у него не получается, любовь вообще творит чудеса.       — Арсюх, разберите вещи твои, пожалуйста, наконец, иначе я тебя свяжу и выебу и Эда за компанию, — Антон единственный, кажется, кому эти коробки мешают, хотя дома времени проводит меньше всех: работа в офисе, фулл-тайм, соцпакет, все дела. Эд фрилансит и из дома выходит крайне редко, а Арс вообще зарабатывает рефератами и стипендией, но почему-то ни один из них за две недели времени на приведение квартиры в порядок так и не нашёл.       — Как будто мы против, — Попов всё так же сонно улыбается, обнимает его на прощание, целует в линию челюсти: он только встал, а с нечищенными зубами к кому-то в рот лезть не любит. — Не задерживайся, ладно? Мы хотели сегодня вечером посмотреть что-нибудь.       — Да, постараюсь, — Антон утыкается носом Арсу в макушку и глубоко вдыхает, день становится ещё немного приятнее. — Люблю тебя.       — И я тебя, Эду передам, — Арсений приваливается к стене, пока Антон обувается, и смотрит этими своими голубыми глазищами, на которые Шастун в своё время и запал. Охуеть как давно это было, почти год прошёл.       — До вечера.       Антон хлопает дверью и ищет машину каршеринга поблизости: метро он не вывозит совершенно, особенно теперь, когда работает с людьми по несколько часов в день. Нет, он любит свою работу, особенно когда звонят и пишут приятные люди, готовые рассматривать варианты или точно знающие, чего хотят, но если кто-то начинает хамить или с претензией заявлять, что «А Вы тут вообще для чего сидите, молодой человек?», Антону хочется биться головой о столешницу. Желательно не своей.       Продажи по телефону, даже по «тёплым» заявкам, — крайне выматывающая штука, конечно.       Нет, Шастуну действительно нравится: он, в конце концов, праздники продаёт, а не холодильники, и это даёт определённую свободу и позволяет не разговаривать по скриптам, соблюдая только установленный алгоритм диалога, он может узнавать о людях что-то новое и дарить им радость и воспоминания, хоть и косвенно. Кроме того, у него есть возможность предлагать что-то для улучшения процесса работы и увеличения продаж, его ценят и как сотрудника, и как человека, и коллектив великолепный, и кофе в офисе отличный, и вообще почти нет минусов, и даже не так уж и жаль, что он в собственном творчестве пока не особенно развивается: не особенно есть желание писать шутки и проверять материал на открытых микрофонах, когда ты с десяти до семи разговариваешь, прерываясь только на еду и покурить. Хорошо хоть дома можно помолчать: там его без слов понимают и за него же, если нужно, говорят.       Коробки бы убрали из коридора — цены бы не было людям, ну.       Антон тогда и сам был рад, что Арсений всё-таки переехал; им с Эдом он понравился сразу и одновременно, настолько сильно, что Выграновский неделю нудел Антону на ухо «Шаст, ну давай к нему подкатим, ну пожалуйста». Антон присматривался, осторожничал, в итоге сделал вывод, что Попову всё это было бы неинтересно, да и сам не особенно представлял, как объяснять ситуацию: мол, смотри, ты нам обоим нравишься, мы встречаемся и хотим, чтобы ты с нами встречался тоже. Охуительно, просто великолепно, отличный план, надёжный, как швейцарские часы. Кто ж знал, что он в итоге сработает.       Сейчас все эти месяцы хождения вокруг Арса кругами кажутся смешными и нелепыми, но они нужны были, на самом деле, даже больше, чем все сказанные слова; Антону нужно было подготовиться морально, что в его жизни будет не один хаотичный Эд, но и ещё один не менее хаотичный Арсений, Эду — понять, что грустно вздыхать на разбросанные носки будет не только Антон, а Арсению… А Арсению надо было хотя бы первый курс закончить — они бы из кровати не вылезали, он бы из универа вылетел. А так есть ещё шанс доучиться, хоть кто-то же из них должен быть серьёзным, сознательным, иногда стоящим обеими ногами на земле.       Антон пока успешно справляется с этой ролью, но даже он сам не уверен, что его хватит надолго. В целом, вряд ли это плохо, нужно просто понять, что делать с этим всем дальше. Например, всё-таки надавать Эду с Арсением пиздюлей за бардак в квартире, раз уж он тут самый ответственный, а они уже неделю занимаются примерно ничем: никаких рефератов летом никому не нужно, а Эд сдал последний проект в понедельник, получил за него расчёт и браться за следующий планирует только в начале очередной недели, потому что «Шаст, деньги есть, а отдыха не было с первого курса у меня, отвали?». И ведь не поспоришь: Эд со своим графическим дизайном зарабатывает очень даже неплохо, но и ебашит дофига. Всегда, кроме этих четырёх, блин, дней.       Особенно обидно Антону за это становится, когда уже четвёртый входящий звонок оказывается абсолютно бесполезным: всем нужно организовать день рождения в ближайшие выходные, а у них в агентстве ни локаций, ни подрядчиков. Такое в целом происходит каждую пятницу, ничего нового — люди всё ещё хотят прямо сейчас из говна (читай: из отсутствия ресурсов) получить конфетку, но почему-то именно сегодня Шастуна это расстраивает сильнее обычного, и он тащится курить, прихватывая с собой телефон и залезая в переписку с Эдом.       «Как дела?»       Выграновский почти сразу читает сообщение, присылает эмодзи большого пальца, а потом записывает короткое голосовое, в котором Антон слышит напевающего какую-то дурацкую песенку из тиктока Арсения и, кажется, шкворчащее на сковородке масло. Домой хочется неимоверно: Попов, скорее всего, жарит свою любимую картошку, Эд сидит рядом, вытянув ноги на соседнюю табуретку, и опирается спиной на стену, любуясь Арсением. Шаст так чётко видит эту картинку, словно стоит в дверях, привалившись плечом к косяку, и вот сейчас Эд поманил его к себе пальцем, чтобы затем сложить ноги ему на колени, когда Антон сядет на ту самую табуретку и будет гладить голени широкой ладонью.       Пиздец, нельзя им писать в рабочее время, сколько раз уже говорил себе! Но вообще-то сегодня нужно задать конкретный вопрос — и получить конкретный ответ.       «А вы вещи разобрали?»       Эд отвечает дурацким орущим стикером, а потом записывает молчаливый кружочек, в котором видно коробки и снова слышно пение Арса — Антон только из-за него немного смягчается, но в конце видео камера снова переключается на фронтальную, и Эд крутит в руке чей-то ремень, ехидно улыбаясь и пожимая плечами.       Чё?       Нет, Антон, конечно, пообещал их выебать, но ремень? Это что за попытка в «50 оттенков серого», когда Серый-то как раз против таких игрищ (они как-то разговаривали, Матвиенко так Оксаной дорожит, что едва дышит даже, когда рядом находится). Он печатает обречённое «Дома поговорим, короче», откладывает телефон и трёт виски, уже сидя на рабочем месте: вот так и пиши любимым людям, чтобы успокоиться, ага. Никакого с ними спокойствия, с идиотами.       Хотя Арс, возможно, даже не в курсе того, что Эдик вытворил, а ещё, скорее всего, не воспринял утреннюю угрозу всерьёз. Ему всё хиханьки-хаханьки, а ещё бы с вещами не разбираться, а Антон теперь и ноги себе оббивай о коробки, и нервную систему после выходок Выграновского восстанавливай. Ну что за люди, ёб твою мать.       Антон их любит, очень, а они любят его, но иногда правда хочется всю дурь вытрахать, хоть это и не в его стиле совсем.       Горловина футболки вдруг кажется неудобной и даже словно сжимается вокруг шеи, когда Антон представляет, как Эд и Арсений за один вечер оба оказываются снизу, а потом затраханные почти до смертельной усталости всё-таки разбирают эти чёртовы коробки, и непонятно, что его возбуждает больше. Думать становится категорически невозможно и приходится даже пойти в туалет, чтобы умыться холодной водой. Ну пиздец.       Картинка перед глазами остаётся, но мозг вроде как приходит в норму, а сам Антон — в рабочее состояние, и он обещает себе подумать обо всём этом позже, по пути домой, рискуя, кажется, кого-нибудь переехать или вылететь на встречку.       Эд отправляет ещё какие-то видео, но Антон намеренно не заходит в диалог с ним, даже когда печатает Арсению в ответ на «Когда тебя ждать?» своё «Как обычно».       Ему одновременно хочется увидеть в квартире идеальный порядок и провести вечер за просмотром дурацкого фильма, обнимая Эда и уложив ладонь на бедро Арсения, который всегда закидывает на него ногу, и неразобранные коробки — чтобы всё-таки дать всем своим эмоциям выход, чтобы от всей души надавать этим двоим по жопе и выпустить пар таким образом. Антона это пугает больше, чем воодушевляет или возбуждает, но Выграновский, кажется, делает всё это специально, а Попов никогда не был против чего-то жёсткого — по договорённости, конечно.       Антон так напряжённо об этом думает, что не замечает, как заканчивается рабочий день.       В переписке с Эдом обнаруживается восемнадцать непрочитанных, но Шастун упрямится и не открывает диалог, у Арсения уточняет, нужно ли купить что-то домой, получая в ответ голосовое, в котором эти двое на пару рассказывают, как сильно ждут его дома, чтобы провести вместе выходные и ни на что не отвлекаться. В груди что-то разрастается, большое, нежное, знакомое Антону по отношениям с Эдом и такое ещё непривычное и новое по отношению к Арсу, что он не удерживается и печатает «Люблю вас», переключаясь на приложение каршеринга.       Домой доезжает неожиданно быстро для вечерней Москвы, за дорогу успев принять и желание нежить любимых людей, и тот факт, что ремень в руках Эда смотрелся неправильно — а вот на запястьях или, может быть, на щиколотках ему самое место.       Фантазия не отпускает до самой квартиры.       Арс ждёт его на пороге; Антон всегда открывает дверь подъезда своим ключом, но домофон в квартире сигнализирует мерзким пиком, что скоро его владелец поднимется, поэтому кто-то всегда открывает Шастуну дверь квартиры заранее, и это отзывается внутри ощущением дома, где всегда ждут. Сегодняшний день не исключение.       — Соскучился очень, — Арсений втягивает его в квартиру за запястье и целует, не давая сделать лишнего шага, прижимает к себе, Антон чувствует запах геля для душа и капли воды под футболкой, под которую запускает руку, сжимая пальцами чужой бок. — Эд в душе, поешь сначала?       Шастун кивает, выпутываясь из объятий, снимая с себя куртку и наступая на задники кроссовок по очереди; ему хорошо и так, но чем ближе Попов и Выграновский к его телу, тем меньше хочется преград, поэтому он даже футболку снимает по пути на кухню, забрасывая на диван в гостиной: двухкомнатная квартира с большой кухней в отношениях втроём стала им спасением. У каждого есть какое-никакое личное пространство, даже поспать можно отдельно; этой функцией они, правда, не пользуются. Зато смотреть фильмы в отдельной комнате удобнее, чем в спальне: можно сесть на полу или разложить диван и улечься вместе, а ещё иногда Антон любит приваливаться к дивану спиной, вытянув ноги по полу, пока Арс и Эд обнимаются и запускают пальцы ему в волосы; для Шастуна это лучшая медитация. Сегодня было бы неплохо провернуть что-то подобное, но Эд явно ждёт кое-чего другого.       Антон благодарит Скруджи в такие минуты за то, что тот научился делиться своими желаниями хотя бы полунамёками.       С Арсом таких вопросов не возникало в принципе: тот выкатил список (который ещё и регулярно теперь пополняется) из того, что хотел бы попробовать, и, ну, сегодня они минимум одну галочку в нём поставят.       У Антона неиронично покалывает кончики пальцев от нетерпения, но он никуда не торопится: греет ужин, наливает зелёный чай, рассматривает суетящегося Арса.       — О, припёрся, — за спиной усмехается Эд, и ощущение тепла внутри у Шастуна разрастается ровно до размеров их квартиры: он дома, и это чувство с ним в любом месте, где есть эти двое.       Эд обнимает его со спины, укладывая подбородок на плечо, гладит мокрыми пальцами живот. Арс просто смотрит: немного в нём есть от вуайериста, конечно.       — Коробки так и не разобрали? — Антон специально занижает тембр, чтобы казаться строже, чем есть на самом деле на данный момент: вообще-то он всё готов простить только за то, как Скруджи тёрся носом о его кожу, пока сам Шастун пытался ужинать, да и коробки в коридоре и сам видел, но план на вечер в его голове складывается чересчур соблазнительный, и отступать от него не хочется.       Арсений мотает головой, и Антон вздыхает показательно тяжело. Эд убирает руки от его тела, собирает со стола посуду, молчит, и Арс молчит тоже. Похоже, они всё-таки это вместе задумали.       Антону совсем немного не хватает воздуха, чтобы соображать адекватно.       Руки сами ловят проходящего мимо Арсения за талию, притягивая к себе, и Антон запускает ладони под домашнюю футболку, через неё же кусаясь. Почему-то Попов единственный в квартире одет как человек; Эд вообще вышел из душа в одних трусах, и Шастун старается не думать о том, что и они там лишние. Ему хочется Арса раздеть, и он поднимает руки выше, поднимает ткань, губами касается кожи живота, чувствует, как ему на макушку укладывается чья-то рука, а футболка в итоге с Арсения стягивается Эдом: его руки уже гладят Попову грудь. Шастун возбуждается только от понимания, как они друг друга любят.       — Так, стоп, — лучше не уточнять, чего ему стоит оторваться от происходящего. — Во-первых, я в душ, во-вторых, у вас есть минут двадцать, чтобы хотя бы часть вещей была разобрана. Если после душа я не увижу бурной деятельности по приведению нашей квартиры в человеческий и безопасный для моих ног вид — пеняйте на себя.       Эд и Арсений кивают синхронно, улыбаются, Выграновский проводит Антону по нижней губе большим пальцем, второй рукой всё так же обнимая Попова, и продолжить хочется неимоверно, но отступать от своих слов Шастун не любит. Да и секс с потным вонючим мужиком — занятие неприятное, он и сам знает.       Горячий душ его не успокаивает совсем.       Перед глазами так и стоит картина, главными действующими лицами которой являются его любимые мужчины: оба с зафиксированными руками, умоляющим взглядом и совершенно не в состоянии спорить или язвить. Антон предвкушает каждую секунду сегодняшнего вечера, понимая, что к вещам никто не прикасался, и эти двое сейчас, скорее всего, притащили в спальню два ремня и сидят с хитрыми лисьими лицами. Хотя Эд, скорее, с надменным — хитрость не про него.       Через двадцать минут, когда Антон в домашних штанах на голое тело выходит из ванной, в квартире ожидаемо тихо и не видно даже попыток уборки. Из спальни горит приглушённый свет, и он послушно туда идёт, понимая, что, несмотря на отведённую ему сегодня роль, он ведётся на их мелкую манипуляцию и главным не становится.       Ну и пусть, это же, в конце концов, для общего удовольствия.       Ночник на тумбочке освещает достаточно, чтобы у Антона перехватило дыхание: Арс сидит, прислонившись спиной к спинке кровати, и прижимает к себе одной рукой сидящего у него на коленях Эда, вторую удерживая у него на шее и слегка царапая короткими ногтями. Они целуются, кажется, уже довольно долго, и вряд ли услышали, что Антон уже стоит в дверном проёме, не находя ни слов, ни желания их произносить.       Они отрываются друг от друга спустя минуту, Эд проводит большим пальцем по скуле Арсения, и взгляд Попова отражает столько любви, что в ней можно было бы захлебнуться, а потом Арс переводит взгляд на Антона.       — Извини, мы тут увлеклись немного, — и вот она, совершенно лисья хитрость.       Шастун усмехается, наблюдая, как Эд скатывается с колен Арсения, укладываясь на спину, и качает головой.       — Ну, я же предупреждал, что свяжу вас обоих и выебу, если вы вещи не разберёте, помнишь, любовь моя? — обобщённое обращение заставляет обоих его любимых людей улыбнуться, Выграновский даже садится на кровати. — Ну так вот, коробки вы не убрали, а я всегда выполняю обещания, поэтому Эд, где там мой ремень?       Скруджи смеётся, встаёт и достаёт из шкафа два ремня из кожзама, без клёпок, лишних металлических приблуд и огромных блях, а значит, они правда готовились: в их квартире не так-то просто что-то подобное раскопать, с любовью Эда и Арсения к странной одежде. Антон не может не поцеловать его, когда тот подходит совсем близко: он, конечно, сейчас отыгрывает строгость, но любовь и нежность никуда не денешь; Выграновский не даёт поцелуй углубить и продолжить, вкладывает ремни Шастуну в руку и снова садится на кровать.       Антон любуется: Арс смотрит заинтересованно, Эд — вызывающе, и они оба только в боксерах, и это красиво; у Попова чистая кожа, на которой только миллион родинок, у Выграновского — узоры по всему телу, и оба торса в начале отношений и с одним, и с другим он вылизывал, собирая языком узоры. Он знает, как его партнёры реагируют на нежности и томные, медленные ласки, и сегодня, по возможности, постарается этим воспользоваться.       Завораживает одна мысль об этом.       — Эд, вытяни руки.       Шастун подходит к кровати и откладывает один ремень в сторону, пока Выграновский выворачивает запястья ладонями вверх и смотрит снизу почти тем же взглядом, с которым обычно сосёт. Это отвратительно великолепно, и Антону хочется не тянуть кота за яйца, а просто по-человечески потрахаться, но игра сама по себе кажется всё-таки интереснее. Он аккуратно фиксирует Эду руки, перетягивая ремнём, проверяет, чтобы было не слишком туго и можно было проворачивать запястья, целует коротко и просит:       — Пересядь к изголовью, Арс сегодня первый в очереди.       У Скруджи глаза загораются: он любит смотреть, не принимая участия, его любовь к вуайеризму они обсуждали уже вдоль и поперёк много раз, и, несмотря на желание присоединиться, наблюдать, не имея возможности принимать в процессе непосредственное участие, Эду нравится куда больше.       Эд отползает, опирается спиной на заботливо подставленную Арсением подушку, ёрзает; Арс пересаживается на его место, пока Антон задумчиво перебирает в руках второй ремень.       Попову не терпится, и Антон его понимает, но своих действий не ускоряет: так же медленно стягивает ремень, проверяет, притягивает Арсения за него к себе, чтобы поцеловать.       Арс поддаётся легко, как и всегда, ему вообще больше нравится быть ведомым, хоть он и является инициатором большинства экспериментов в их постели; он обычно с хитрым видом вбрасывает идею, а потом ничего не делает для её реализации, выжидая, пока Эд и Антон созреют и всё сделают сами. И хотелось бы назвать это манипуляциями тоже, да только никто не против.       Шастун целует Арсения сразу глубоко, жёстко, кусает нижнюю губу, запускает вторую ладонь Арсу в волосы и оттягивает его голову.       — Ну я же просил вас обоих по-хорошему, в чём была проблема?       Арс улыбается, Эд смеётся в голос.       — В том, что коробки действительно мешают только тебе, — Выграновский выговаривает это медленно, смотрит прямо и улыбается широко.       — Ну, тогда сейчас вы поймёте, насколько сильно.       Антон тянет Попова на себя, поднимает с кровати и разворачивает спиной, Эд смотрит на всё это почти голодно, прижимая руки к груди. Шастун не запрещал им себя касаться (пока), но улыбается всё равно: понятно, тут опять всё придумали за него, нужно только подстроиться. Он целует Арсения в плечо, обнимает за талию, прижимая к себе.       — Коробки вам всё равно разобрать придётся, вы же понимаете, да? — и Арс, и Эд кивают, Шастун легко толкает Арсения на кровать, вынуждая присесть на неё коленями и немного проползти вперёд, опираясь на связанные руки. — Трогать себя и друг друга нельзя, кончать можно. Понятно? — они кивают снова, и Антон улыбается шире. — Стоп-слово нужно?       — Не играй в БДСМ, пожалуйста, — Эд хмурится: он из них троих шарит в Теме больше всех, что, в целом, неудивительно и очень стереотипно. — «Папочка» и прочая херня нам тут не нужна, мы же обсуждали. Скажем нормальными словами.       — Договорились, тогда, я надеюсь, вы оба молчать не станете, да? — Антон смотрит на Арсения, который повернул голову лицом к нему, дожидается кивка, сам встаёт на колени позади, кладёт ладонь на ягодицу. — Я люблю вас, вы в курсе?       — Господи, ну когда ты заткнёшься.       У Эда никогда не хватает терпения, и Шастун планирует сегодня этим воспользоваться на полную катушку.       Арс ползёт дальше, кладёт руки на подушку рядом с сидящим Эдом, утыкается в них лбом. Антон замечает лежащие рядом смазку и презервативы, улыбается снова.       Он коротко целует Скруджи, тянется к нему всем телом, пока пытается понять, как же сесть позади Арса поудобнее, и решает пока заняться насущными проблемами: снять с любимых людей трусы.       Эд приподнимается, помогая, пока Антон тянет с него боксеры, опускает руки на свой член. Шастун наклоняется, коротко облизывает головку, целует лобок, немного опускается и всасывает кожу на внутренней стороне бедра, затем поднимается снова, целует за ухом и отстраняется. Скруджи стонет коротко и смотрит недовольно, но не спорит.       Арс ёрзает, виляет задницей, пытаясь устроиться удобнее, раздвигает ноги шире, но сводит снова, когда Антон тянет бельё и с него; раздеваться сам Антон не собирается: у него свободные штаны, которые можно просто стянуть на бёдра, если срочно понадобится.       Ладонь опускается на Арсову задницу резко, без предупреждения, и стонут они с Эдом почти синхронно: один от ощущений, второй от вида.       Антон ничего не говорит; сегодня почему-то нет настроения, хотя он вообще-то любитель попиздеть в постели, как и Эд с Арсением, но именно сейчас всем троим хочется молчать, поэтому Шастун решает занять свой рот иначе: он наклоняется к Арсу, облизывает и целует его плечи и спину, спускается ниже, ведёт языком вдоль позвоночника. Арсений вздрагивает, потому что в квартире прохладно, и влажные следы на коже ощущаются наверняка странно. Антон гладит его задницу одной рукой, второй дотягиваясь до Эда, цепляет его сосок, и Выграновский начинает дышать громче и чаще, хотя и до этого его дыхание было очень уж слышно.       Арсений стонет опять, когда язык Антона проходится между его ягодиц.       Арс любит римминг, больше чем Эд и Антон вместе взятые, он всегда растекается по кровати, когда ему отлизывают, и Шастун этим пользуется: сначала вылизывает широко, добавляя слюны, расслабляя, а спустя несколько минут, когда Арс действительно превращается в лужу, распластываясь по кровати, а Эд снова стонет, закусывая губу, и пытается дрочить себе со связанными руками, тоже скатываясь по подушке на спину, ввинчивает язык внутрь.       У него самого стоит так, что можно было бы отбивать мячи в бейсбол, наверное, но прикасаться к себе Антон не хочет: зачем, у него ещё куча времени, кончить он успеет точно, а вот довести Арсения и Эда до состояния киселя ещё нужно ухитриться. Хотя они, в общем-то, уже где-то близко.       Антон входит в Арсения языком, притягивая Выграновского ближе за бедро, водит пальцами по его коже, и Эд реагирует ярче, чем обычно: в прошлые разы он наблюдал за ними без касаний, а сейчас может и смотреть, и получать какие-то тактильные ощущения. Кажется, его кроет и довольно сильно, потому что, когда Антон пальцами добирается до его промежности, он стонет громче и дольше обычного.       Шастун от Арсения отрывается, наконец, вытирает свободной рукой губы и подбородок от собственной слюны, выпрямляется; Эд уже совсем скатился на подушку головой, и Антон тянется её поправить, наклоняясь, чтобы его поцеловать. Эд лезет языком ему в рот, пытается дышать часто, но получается у него только хрипеть.       — Всё в порядке? — Антон спрашивает у обоих.       Арс мычит в подушку что-то, отдалённо напоминающее «Охуенно», Эд быстро и часто кивает, и Антон коротко прижимается губами к его виску.       В принципе, на этом можно было бы остановиться и отправить их убираться в таком состоянии, но у Шастуна есть план поинтереснее.       Он усаживается между ними, поднимает ногу Эда себе на плечо, кусая лодыжку мимоходом, чтобы было удобнее, руки Выграновского тоже поднимает к его груди, не давая касаться члена. Достаёт смазку, открывает бутылёк зубами, чтобы не отрывать вторую руку хотя бы от Арсения, льёт смазку ему на анус, а потом всё-таки меняет руки и льёт на пальцы.       Антон вводит по одному пальцу на фалангу и в Эда, и в Арса одновременно, и вот здесь стонет уже он сам.       Ему хочется разорваться, разделиться пополам, чтобы доставить максимально возможное удовольствие им обоим, поэтому Шастун забивает на собственный комфорт: у него быстро затекают руки, но он не останавливается, сначала вводит по одному пальцу, спустя пару минут — по два, сгибает, проворачивает запястья. Ему неудобно, но реакция его любимых людей того стоит: Арсений приподнимает бёдра на каждый толчок, несмотря на трясущиеся от возбуждения ноги, Эд елозит задницей по простыне, подмахивая. Антон даже наклониться к ним не может, чтобы поцеловать, из-за ноги Выграновского, лежащей у него на плече, но и это не считает проблемой; в какой-то момент он просто начинает стимулировать простату и одному, и второму беспрерывно, пытается делать это более-менее синхронно, но постоянно сбивается. Он закусывает губу, иногда целует Эдову лодыжку, потому что это единственное, до чего он может дотянуться, и стоны Арсения в какой-то момент переходят в скулёж, а Выграновский задерживает дыхание и зажмуривается.       Антон убирает руки.       Он не даёт им кончить, сами они не могут себя касаться, хоть Выграновский и пытается опустить руки, но Антон ему не даёт, укладывает связанные запястья обратно на грудь. Эд сверкает глазами, а Арсений хнычет почти, но Шастун прекрасно понимает, что им всё нравится: такие вещи они тоже обсуждали, и это не наказание, а возможность продлить удовольствие. Он снимает ногу Скруджи со своего плеча, наклоняется его поцеловать, потом поворачивается к Арсению и так же коротко прижимается губами к его шее.       — Арс, перевернёшься?       Попов разворачивается, и теперь Антон может наблюдать его лицо тоже; он сам проводит ладонями по ногам Эда и Арсения от подъёма ступни до колена, намекая согнуть, чтобы было немного удобнее, добавляет смазки на пальцы обеих рук и входит двумя пальцами снова в них обоих.       Теперь он двигает руками медленно, больше растягивая, чем стимулируя, разводит пальцы, иногда наклоняется, чтобы поцеловать то одного, то другого, и в какой-то момент просто с удовольствием наблюдает, как Арсений и Эд поворачиваются друг к другу, двигаются немного ближе, тяжело дыша, и целуются.       Кончить без стимуляции Антон не может, конечно, но эстетический оргазм получает определённо.       Он чмокает сначала колено Эда, а потом колено Арсения, улыбается, смотрит, как Попов жмурится от удовольствия, а Выграновский облизывает губы, а потом Арс просит:       — Можно нам кончить, Антон?       Шастун кивает, снова выворачивает руки запястьями вверх, сгибает пальцы под нужным углом и двигает руками быстрее.       Ему нужно всего пару минут, чтобы кончил Арс, а потом ещё немного, чтобы и Эд тоже.       Антон старательно игнорирует сам себя, убирает с кровати презервативы, смазку, достаёт салфетки из тумбочки, стирая сперму с кожи Эда и Арсения, а потом поднимается с кровати и:       — А вот теперь уборка.       Выграновский еле разлепляет глаза, Арсений, наоборот, резко распахивает свои, и они синхронно стонут опять, но на этот раз недовольно.       Антон уходит в гостиную, бросая через плечо:       — Пока вы не разберёте хотя бы половину коробок, спать мы не ложимся. Завтра суббота, никому никуда не нужно.       Его собственное возбуждение спадает медленно, и он благодарит сам себя за выбор домашней одежды: трения ткани о кожу он практически не ощущает.       Шастун садится на диван, включает на телевизоре первое попавшееся видео на Ютубе и слышит, как Арс с Эдом недовольно переговариваются еле слышно и шлёпают босыми ногами по полу. Кажется, даже начинают разбирать что-то всё-таки, и он представляет, что они делают это голыми, не удосужившись одеться. От одной фантазии становится снова тяжело дышать, поэтому поворачивать голову к дверному проёму Антон не рискует, только укладывает свою ладонь поверх штанов и поглаживает член через ткань, едва касаясь.       Арс входит в комнату, держа в руках несколько книг и какую-то то ли статуэтку, то ли подсвечник (и нахера ему, спрашивается, подсвечник), и он действительно не стал утруждать себя одеванием. Шастун не пытается сдержать стон.       Его шеи со спины касаются руки Эда, касания осторожные, неуверенные, и Антон поворачивает голову, ловит губами длинные татуированные пальцы, всасывает указательный, облизывает его, слегка кусает. В этот момент Арсений опускается на колени, и Эд вытаскивает палец у Антона изо рта, обходя диван.       Штаны с него стягивают в четыре руки, нужно только немного приподняться.       Выграновский не разменивается на прелюдии, прекрасно осознавая, в каком Антон состоянии, поэтому сразу берёт в рот наполовину, расслабляет горло, помогает себе рукой. Арсений целует Шастуна во внутреннюю сторону бедра, спускается ниже, возвращается обратно, уже вылизывая кожу языком, пока Эд покачивает головой так быстро, как только может. Антону не хватает буквально пары его движений, когда он отстраняется.       Арс вылизывает Эду рот, и Шастун не выдерживает этого, кажется, совсем: он дрочит себе быстро, короткими движениями, почти не двигая кулаком, и кончает, не позволяя себе зажмуриться, в собственную руку, пока Арсений оставляет засос у Скруджи на шее.       — Это диверсия, — он тяжело дышит, наклоняется, чтобы поцеловать их по очереди, и Арс протягивает ему упаковку влажных салфеток, которую до этого зажимал в кулаке.       — Кто бы говорил.       Эд с Арсением встают с пола и тянут Антона за обе руки за собой, уводя в спальню. Сбившуюся простынь они уже расправили, и одеяло, заранее убранное, вернули на место, и теперь всем троим остаётся только упасть в кровать, переплетаясь руками и ногами.       Антон сегодня почему-то оказывается посередине.       — Завтра надо обязательно эти коробки убрать, иначе я однажды сломаю себе если не ногу, то психику, — он говорит это, когда Арсений целует его в плечо и кончиками пальцев что-то невидимое рисует на его груди.       — Да уберём, почему ты такой зануда-то, Шаст? — Эд кусает его за мочку уха, потирается носом о кожу, и Антон вздрагивает даже от переизбытка ощущений.       — Потому что, очевидно, заебался биться мизинцами о все углы, которых в нашей квартире теперь охуеть как много?       — Завтра суббота, мы все вместе дома и никуда не собираемся, вот и разберём, чё вы начали, — Арсений целует Антона, кусает за нижнюю губу, короткими поцелуями спускается к ключицам и отрывается. — Эд, нас ещё, кажется, не простили.       — Второй раунд извинений? — Выграновский улыбается, тянет Арсения на себя за шею, заваливая его на Антона. — Пиздец тебе, Шастун.       Если «пиздец» выглядит как секс с любимыми людьми, Антон, в принципе, не против переживать его пару раз в день.