Уязвимость

Dir en grey – Mazohyst of Decadence

У Нанами не бывает проблем. Задачи, цели, сложности, миссии – как угодно, но только не проблемы. Никаких проблем. Чисто риторически это слово вызывает у него почти тошнотворное ощущение, от которого хочется покривить рот. Болезненный спазм, ритмичным пунктиром пульсирующий под ребрами слева, расползается вдоль и поперек его тела, на живот, от живота – к груди; от груди боль, похожая на ад, перетекает в плечи и руки, постепенно проскальзывая к ладоням и кончикам пальцев. В какой-то момент этой боли становится настолько много, что можно практически её не чувствовать. Примерно так же со счастьем или горем: когда оно окончательно тебя одолевает, становится настолько же масштабным и большим, как небо над твоей головой, ты его попросту не замечаешь. Умереть тут было бы, блядь, очень глупо. Не на поле боя, в момент решающей схватки лицом к лицу с очередным проклятым духом, который только и ждет, когда твоя отвратительно ущербная человеческая природа даст, наконец, слабину, перестанет рыпаться, перестанет вгрызаться зубами в мизерный, но существующий шанс на выживание, а расстелется на рыхлой земле, смирится со своей злой и фатальной участью и послушно вытянет губы, целуя встречающую её смерть, а тут, в этом ослепительно надраенном туалете, напротив этого зеркала, неосторожно и по чистой случайности забрызганного красными каплями загустевающей крови. Она не останавливается. Эта дрянь все никак не хочет прекращать литься. Нанами прерывисто выдыхает и вытирает тыльной стороной ладони выступившие на подбородке капли холодного пота. От этого движения на его коже, значительно побледневшей, остается разбавленно-красный след. К горлу подкатывает новая волна тошноты, когда он, собрав в одной точке ускользающий от его контроля разум, понимает, что сейчас, конкретно в эту минуту, когда кровь кривыми и тонкими струйками сочится из-под его напряженной ладони, он не справляется. Он прислоняется спиной к холодной кафельной стене и закрывает глаза, чтобы не видеть себя в зеркальном отражении. Это мерзко. Рана оказалась серьезнее, чем Нанами мог предположить. Так удивительно и абсурдно, что жизнь человека, хорошего, порядочного и старающегося, может зависеть от того, насколько прочным и крепким окажется спутанный комок сосудов под его кожей. Полный отстой. Умирать – это полный отстой. Намного больший отстой, чем офисная работа, выпадающие волосы и исчезающий с полок магазинов любимый хлеб. Губы Нанами искривляет дрожащая, неустойчивая, растерянная усмешка, потому что кровь льется обильнее – как бы сильно он ни прижимал ладонь к своему боку, это не помогает, и, наверное, даже делает хуже: видимо, от лихорадочного тепла его руки рана не поддается и пульсирует только сильнее. Кровь затекает под ремень его брюк и неприятно скользящими струйками, почти щекотными, спускается по его ноге: фигура Нанами отражается не только в зеркале, но и в липкой алой луже под подошвами его ботинок. Режущая, разрывающая боль, поглотив его практически целиком, как будто отступает, позволяя его мышцам немного расслабиться, и рука Нанами, во что бы то ни стало сжимающая рану, в неконтролируемом безвольном движении спадает вдоль его тела. Уже даже почти не так страшно. Нанами тихо выдыхает и позволяет своим глазам медленно, нерасторопно закрыться, как если бы он, откинув тревоги и заботы тяжелого рабочего дня, мирно засыпал в собственной кровати. Волны мягкой темноты греют его будто бы изнутри, заползая через уши, ноздри и приоткрытые обескровленные губы, предательски ласково поглаживая его с обратной стороны его тела. Если бы про него сказали, что он умер в муках, они бы соврали. Никаких мук. Только приятная, успокоительная, последняя теплота, которая растворяет и боль, и страх: их не будет уже никогда, и, может, это не так уж и паршиво? Что-то мешает. Что-то начинает дрожать, мелькать, искажать этот удивительно родной абсолютный мрак: появляется странная, непонятно откуда взявшаяся тревога, как от взгляда на пасторальную картину, изображающую момент полуденного ужаса. Пустота внутри головы Нанами бесформенными комками собирается в остатки мыслей, которые уже почти полностью его оставили; мысли пробуждают что-то слабо похожее на ощущение концентрации, как будто реальность, существующая по ту сторону его полого тела, схватила его за ворот расстегнутой рубашки и не отпускает, не дает темному туману его души выскользнуть за пределы оболочки из крови и плоти. Вместе с мыслями возвращается боль. У Нанами звонит телефон. Звонит уже достаточно долго: кто-то терпеливо (хотя это очень вряд ли) ждет, пока рука Нанами потянется к карману брюк и нажмет на зеленую кнопку, чтобы принять вызов. Кто бы ты ни был – будь ты проклят. – Нанами! Голос этого человека похож на ярко-белую вспышку, от которой становится больно глазам. Нанами хмурится, сдвинув брови к переносице. – Нанами, радость моя, где тебя носит? Очень знакомый голос. Он звучит ослепительно, задорно и беззаботно, но чем дольше тянется угнетающее молчание Нанами, тем заметнее чувствуется ожидающее напряжение на том конце провода. – Опять влип в какую-то передрягу? – вопросительно говорит Годжо Сатору, замешивая неуместную издевку с густым слоем тревоги. – Нанами-сан, ну же, поговори со мной. Нанами открывает один глаз и смотрит на собственную ладонь, обтянутую липким красно-черным глянцем. После того, как он поднял трубку, ему нужно было накопить сил, чтобы ответить: – У меня небольшая проблема. Голос Нанами слабый, хрипло рвущийся в пересохшем горле. – Говори, где ты находишься, – отвечает Годжо Сатору после короткой паузы, едва заметно изменившей его интонацию. Он не хуже самого Нанами Кенто знает, что у того никогда не бывает проблем, и если он говорит что-то подобное, значит, дело дрянь. – Добрый Годжо Сатору не сможет помочь, если будешь так молчать. Нанами, неохотно собирая по крупицам остатки исчезающих, ускользающих от него воспоминаний, произносит название улицы и номер дома; язык заплетается от изнеможения и слова выходят смазанными, нечеткими и едва и уловимыми, но Годжо этого достаточно, чтобы за считанные секунды оказаться в том же помещении и увидеть Нанами, медленно сползающего по кафельной плитке. – И это ты называешь небольшой проблемой, Нанами-сан? Кто угодно, увидев истекающего кровью друга, тут же ринулся бы на помощь, чтобы отхлестать его по щекам, приводя в сознание, усадить на пол, оторвать лоскут ткани от собственной одежды и перевязать им мокрую открытую рану. Кто угодно подхватил бы его на руки или завалил на спину, чтобы донести в безопасное место, где его зашьют и вылечат. В конце, концов, вызвал бы скорую, крича в телефонную трубку, что, черт побери, здесь умирает человек. Но только не Годжо Сатору. Он внимательно сканирует взглядом Нанами, едва удерживающего равновесие на подогнувшихся ногах, поверх круглых черных очков, и в его лице что-то едва уловимо меняется. Так обычно меняется лицо чертовски голодного человека, который видит, что кому-то за соседним столиком принесли сочащийся жаром ароматный стейк. – Нанами, – Годжо опять зовет его по имени, даже не думая сдвигаться с места. Его ровный, омерзительно холодный голос бьется о гладкую поверхность отделанных белой плиткой стен и десятком звуковых ударов вбивается прямо в тлеющие, полузаснувшие мозги. – Ты представляешь, что было бы, если бы я тебе не позвонил? Лучше сдохнуть. Лучше тысячу раз разорваться на крохотные окровавленные клочки и сгнить, чем слушать этот спокойный голос, чеканящий слово за словом. Нанами открывает глаза, но вспыхнувшая где-то в глубине его взгляда злость моментально сменяется выражением ужаса и страха от очередного мучительного спазма, острыми клыками впивающегося в разорванные ткани на его теле. – Но я тебе помогу, – Годжо Сатору делает уверенный шаг вперед и останавливается, чтобы с более близкой дистанции рассмотреть, как в этот момент выглядит чужое лицо. Каждый удар замедлившегося сердца отпечатывается в едва открытых глазах Нанами ледяными взрывами исступления, и только в них, в этих глазах, его можно прочитать. Нанами не издает ни звука – Годжо не слышит даже его дыхания – но глаза, его острые, равнодушные, всегда спокойные глаза выглядят совсем иначе и выдают всю его боль, его страх с потрохами. – Я тебе помогу, мой дорогой друг. Это первый раз за всю историю их дружбы – если это можно так назвать, – когда Годжо видит Нанами Кенто ослабевшим, испуганным и просящим ему помочь. Это первый раз, когда страх смерти оказывается сильнее, чем его непоколебимая, холодная гордость и сила, которыми всегда был наполнен каждый его шаг, взгляд или поворот головы. Это первый раз, когда Годжо Сатору видит высохшие рыхлой пленкой разводы крови, пачкающие, или, наоборот, украшающие кожу на подтянутом, рельефном животе. У Нанами мокрые от крови руки и влажные волосы, неаккуратно зачесанные ладонями от лба к затылку, холодная испарина на висках и плотно сжатые челюсти, смыкающиеся так сильно, будто это помогло бы ему справиться с уничтожающей его рассудок болью. И это красиво. Годжо щурится, глядя на Нанами сверху, и делает еще один шаг вперед. – Снимай рубашку. Они оба знают, что это вовсе не обязательно. Обратная техника Годжо Сатору настолько мощная, что жалкий кусок побуревшей от крови ткани не помешает исцелить рану – Годжо, наверное, мог бы сделать это даже на расстоянии, стоя в нескольких шагах, но это было бы слишком не в его манерах. Нанами сквозь расплывающуюся перед глазами пелену видит, что Годжо подходит практически вплотную к нему, очень близко, намного ближе, чем нужно и чем ему могло бы быть позволено, и медленным, простым движением, не прикасаясь к коже, но опаляя ощущением собственного присутствия, стягивает вымокшую от крови и пота рубашку по его рукам и спине. Дыхание Годжо Сатору ровное и размеренное, но что-то в самом конце каждого его выдоха ощутимо подрагивает: живот, с силой выпуская воздух, нервно сокращается, когда Годжо чувствует исходящий от Нанами запах крови. Самой настоящей крови, текущей по венам Нанами Кенто, дающей ему возможность жить и сейчас так обильно вытекающей из его раны, заставляя его колебаться на грани жизни и смерти. Это просто великолепно. Годжо сглатывает подкативший к горлу ком трепетного восторга, какой возникает у ребенка-сладкоежки, когда ему показывают огромный, разноцветный леденец. Еще немного – и он будет готов завыть. – Больно, наверное? – на увлажнившихся от слюны губах Годжо расцветает кривая ухмылка, когда он кладет холодную ладонь на чужой живот и ощущает кожей, как Нанами вздрагивает, наверное, и от боли, и возмущения, но ни с тем, ни с другим совершенно ничего не может сделать. – Как же тебя так угораздило? Вторая рука Годжо в поддельно-мягком жесте ложится на открытую рану: он закрывает глаза, концентрируясь на ощущении собственной силы, которую нужно транспортировать из каждого электрического импульса, возникающего в его теле, в центр раскрытой ладони. Это происходит беззвучно, не сопровождаясь ни единым движением в воздухе, но Нанами дергается, давится на вдохе и распахивает глаза, когда восстанавливающая его ткани энергия начинает действовать. Они оба прекрасно знают, что силы Годжо достаточно, чтобы затянуть такое ранение буквально за десяток жалких секунд, но он не торопится, дозированно пропуская через свое тело целительные разряды и поглаживая живот Нанами второй рукой. – Не бойся, Нанами-сан, – назойливо ласковым голосом произносит Годжо, держась на расстоянии нескольких миллиметров от пересохшего рта. Его дыхание ощущается так близко, что Нанами невольно вжимает голову в плечи, отталкиваясь хотя бы на толику дальше, но тот не дает ему отстраниться и ловит своими губами горячий воздух рядом с чужими. – Посмотри на меня. От раны и дальше, к спине, животу и груди, расползается жар, как если бы на самой поверхности кожи Нанами пропустили низковольтный ток. – И помни, что тебе нельзя шевелиться. Иначе все мои старания пойдут насмарку. Годжо поднимает глаза и немного наклоняет голову, прямо и бессовестно рассматривая, как от тошнотворной подступающей боли подрагивают ресницы и брови Нанами. Ему, должно быть, сейчас чертовски паршиво: боль парализует его тело, она сильнее, чем его надувающиеся от напряжения мышцы на руках, животе и груди; она не дает ему двинуть и пальцем, и это слишком замечательный шанс прикасаться к нему дальше и ниже. Его ни в коем случае нельзя упустить. – Тебя очень приятно трогать, когда ты не сопротивляешься, – Годжо, едва справляясь с подступающим к глотке возбуждением, облизывается: его пальцы ломаными движениями расстегивают ремень на брюках Нанами, чтобы уже в следующую секунду проскользнуть под плотную ткань и пройтись по чувствительной горячей коже. – Если позволишь себе расслабиться, то тебе тоже будет приятно. “Какая же ты тварь”, прокручивается в постепенно просыпающемся сознании: оно реагирует быстрее, чем тело, и Нанами буквально выплевывает раздраженным выдохом в рот Годжо, когда тонкие и холодные пальцы обхватывают и плотно сжимают его внизу. Это движение очень напоминает то, как Нанами сам привык к себе прикасаться, и быть такого не может, чтобы Годжо мог об этом как-то узнать, как-то это почувствовать и воспроизвести практически с ювелирной точностью. – У тебя даже шея грязная, Нанами-сан, – испытывающее терпение тепло, исходящее от лица Годжо, перемещается к деликатной области между ухом и челюстью: острый и шершавый кончик языка, следующий по изогнутой линии от мочки уха к кадыку, смешивает подсохший подтек крови со слюной и оставляет во рту Годжо солоновато-металлический привкус. – Тебе следует быть аккуратнее. Следующее движение языка становится шире и ощутимее: Годжо, заходясь в собственном безумии, вылизывает кожу под линией челюсти, прерывается на неосторожные, хаотичные укусы, пока его рука накрывает стремительно твердеющий член Нанами. Его лицо, скованное гримасой отвращения и стыда, отворачивается, как будто из чувства противоречия открывая для мокрых поцелуев и укусов его шею. – Потерпи еще немного, – напустив в голос притворного сожаления, Годжо с силой вжимает ладонь в постепенно затягивающуюся рану и одновременно с этим движением сжимает пах Нанами всеми пальцами. – Удивительно, как сильно ты способен возбудиться, даже будучи при смерти. Сил, которые старательно накапливает тело Нанами, недостаточно, чтобы оттолкнуть бесконечно вездесущие руки Годжо, гладящие и излечивающие его в синхронном, совпадающем ритме толчков влажной ладони и волн целебной энергии, которая исходит из самого центра его проклятой души. Боль слишком сильная, но не настолько, чтобы затмить вырастающее с каждой секундой лихорадочное волнение внизу живота. Годжо давится слюной, наполняющей его рот от того, что сейчас, в эти безумные минуты, тело Нанами, тепло его кожи, вся его боль, все унизительное наслаждение, абсолютно всё, даже вся его жизнь, находятся в холодных, безразличных руках Годжо Сатору. Нанами Кенто можно кусать, зализывая вдавленный след от зубов в следующую секунду, можно сминать кончиками пальцев повлажневшую от смазки головку его члена, неравномерно подрагивающего от приближающейся разрядки; можно, наконец, перевести руку с его уродливо затянувшейся раны на его лицо, болезненно разжимая его напряженные челюсти густо испачканными кровью пальцами. Можно ловить его сдавленные, слабые стоны и дышать ему в рот, почти смеясь от дробящего мозг в порошок ощущения собственной власти и безнаказанности, и выплевывать из легких самые пошлые слова неискренней похвалы, пока Нанами, против собственной воли толкаясь в ставшую горячей ладонь, заходится в самом омерзительном в его жизни оргазме. – Хороший мальчик. Годжо нужно совсем немного времени, чтобы кончить на колеблющийся в судорожных попытках дышать чужой живот и на несколько секунд замереть, сжав липкой от засыхающей крови рукой плечо Нанами. – Как новенький. Почти, – задыхаясь и растянув покрасневший рот в кривой ухмылке, Годжо ведет ладонью от некрасиво зажившей раны по животу, чтобы смешать кровь и россыпь белых капель, различающихся по оттенку и густоте. Ошалевший, расфокусированный взгляд Нанами врезается в его глаза, и Годжо не находит ничего лучше, чем пакостно нежным поцелуем прикоснуться к чужим губам. – Дальше сам справишься. Нанами стоит титанических усилий не врезать ему, когда Годжо вытирает кровь и сперму со своих рук о полу едва ли чистой темно-синей рубашки, сетуя на то, что Нанами, будь он неладен, перевел все имеющиеся бумажные салфетки. Вернув себе контроль над собственным голосом, Годжо мягко поглаживает Нанами по бедру, пока советует ему выпить пару таблеток ибупрофена перед сном и разворачивается на пятках, чтобы своей самой обыкновенной походкой скрыться за дверями. Какая же ты тварь, Годжо Сатору. Они оба прекрасно знают, что Нанами, как бы ему ни хотелось, никогда не сможет его убить. Годжо просто посмеется ему в лицо, если Нанами попытается. Они оба прекрасно знают, что Нанами, собирая по кусочкам свою разъебанную вдребезги гордость, почувствует, как в его груди что-то урчаще зашевелится, подгоняя к бедрам странное, тягучее онемение, какое бывает, когда вспоминаешь о минувшей сладкой разрядке. Они оба прекрасно знают, что Годжо Сатору, едва ли терпеливо и сдержанно, будет ждать подходящего момента, чтобы без стыда и смущения показать Нанами свою уязвимость.