вот счастье для Лань Сичэня

      Утро было необычным. По крайне менее он почувствовал себя отдохнувшим и в квартире пахло. Пахло вкусным завтраком. Сичэнь резко подорвался на кровати, вспоминая, что в квартире спал сегодня не один, и гость видимо сам заботился о себе. Тапочки мягкие, но холодные после ночи немного взбодрили сознание. Часы показывали начало восьмого, что было рано для Сичэня после командировки. Ему можно приехать к десяти. — Ваньин.       Почему-то у мужчины дрогнул голос, когда он зашёл в комнату. На кухне пахло ещё вкуснее, скворчала сковорода и громко, подсвечиваясь синим, работал чайник. Кажется, на фоне играла светлая мелодия с очередного музыкального канала, который был включен на небольшом телевизоре. И на секунду, всего лишь на секунду, Сичэнь перенёсся к брату в дом, где всегда царила атмосфера уюта, особенно на кухне. Ванзцы готовил превосходно и любил баловать своего супруга различными блюдами, иногда Сичэнь забегал к ним на обед, заставая семейную и, конечно же, интимно-уютную картину. От этого на миг защемило сердце от испытываемого счастья и боли одновременно. Это слишком хорошая картина для его холодной квартиры.       Цзян Ваньин слишком хорошо ориентировался на его кухне. — Ой, — мужчина видимо развернулся, чтобы добавить громкость на телевизоре. — Я тебя не заметил. — Доброе утро, — улыбка. — Доброе, — отворачиваясь к сковороде, буркнул Цзян. Слишком мягкая улыбка, он был не готов. — Я решился воспользоваться твоей кухней. — как-то в голову не пришло, что Сичэнь может быть против вторжения. Все же это его личное пространство, а Ваньин и так его потеснил. Ему было слишком хорошо с утра, и его хорошее настроение подбивало сделать вкусный завтрак. Сейчас он понял свою ошибку. — Надеюсь, ты не против? — Нет, что ты! — пожалуй сильно эмоционально отреагировал Лань, в успокаивающем жесте подняв руки. — Это я должен был позаботиться о завтраке. — Мне не сложно, — лопаткой перевернул золотистый хлеб. Чайник уже вскипел, поэтому он потянулся за кружками. — Позволь, хоть это сделать.       Позади него стоял Лань Сичэнь, который аккуратно отвёл его руку от верхнего шкафчика. Прикосновение было почти невесомым. Если бы Цзян Ваньин не видел его, то подумал бы, что ему показалось. Сичэнь всегда был таким, уважающим чужое личное пространство, добрым, внимательным и чутким к чужому горю.       Они в молчании под голос телеведущего позавтракали, но Сичэню казалось, что это самое счастливое утро в его жизни. Ему было так спокойно, в первые он не думал о предстоящих делах и не хотел затеряться где-то в мире, чтобы не идти на работу. Возможно, ему хотелось пищать то ли от счастья, то ли от умиления. Ваньин выглядел очень мило с непричесанными волосами и, видимо, в домашней футболке, завтракающий вместе с ним на его кухне. — Что? — приподнятая бровь. — Спасибо за завтрак. — Это меньшее, что я могу сделать, — отмахнулся мужчина, прячась за кружкой кофе. — Это намного больше, чем ты считаешь, — бутерброды очень вкусные, такие в кофейне напротив он точно не пробовал.       Уже в комнате мужа своего брата Цзян Ваньин понял, в каком виде предстал перед всегда одетым с иголочки Лань Сичэнем. Много времени у него не было, поэтому самокопание долго не продлилось, прерываясь на пробежку от комнаты до входной двери. — Ты в клинику?       Он затормозил. — Да. — Я довезу.       «Лань Сичэню, наверное, тоже в клинику.»       Они спокойно одеваются и выходят из квартиры. Сичэнь закрывает дверь ключом и протягивает его Ваньину. — Эм… — зачем ему ключи? — Ты вроде как согласился воспользоваться моим гостеприимством, а я не знаю во сколько вернусь с работы, — мягко поясняет мужчина, вкладывая в раскрытую руку ключ, и зажимает его пальцами Цзян Чэна. Тот бегает глазами от рук до мягкой улыбки: пытается понять смысл происходящего. И он не замечает, как они садятся в машину. В голове продолжает крутиться сцена в подъезде и теплота рук Ланя, как будто поставлена на повтор. Контраст от холодной связки ключей и длинных, мягких пальцах Хуаня остаётся на руках с приходом новой мысли. Возможное, значение такого доверия собственного уголка в мире, где глава компании Гу Су точно отдыхал от всех, покрыло румянцем щёки, отчего Цзян сильнее отвернулся к окну. Он упорно гнал это. Сичэнь просто добрый и чуток к чужой проблеме.       Взгляд сам коситься на водителя. Высокий лоб и волевой подбородок, дорогой синий костюм. Лань Сичэня все называли мечтой любой девушки — богат, привлекателен, ответственен, добр и мягок. Цзян Ваньина же раздражительный, нервный и грубый. Они полная противоположность друг друга. Возможно, Лань Сичэнь почти такой, каким хотел бы видеть его отец, но Цзян Ваньин не берёт на себя компанию, не соответствует образу директора успешной компании, который будет находить контакт с любыми людьми и терпеть их выходки, боится рисковать, что необходимо делать в бизнесе, не хочет брать ответственность, потому что боится не справиться. — Спасибо, — благодарит он, не замечая, что Лань не идёт следом за ним в клинику. Сичэнь смотрит на удаляющуюся спину знакомого и ему кажется, что случилось не поправимое. Да, он отдал ключи, можно сказать, чужому человеку, когда доверял только Ванзцы, который был самым близким человеком для него, но ему было легко представить входящего в квартиру Цзян Ваньина благодаря собственным ключам. Это ощущение жгло затылок и чем-то хорошим отзывалось на сердце. Цзян Чэн хороший человек, он не сделает то, против чего будет Сичэнь.       Но казалось, что Ваньин вышел из машины погрустневшим. Скорее всего, вспомнил про разлад в семье. Да, скорее всего.       Сичэню стоило понять, что всё не будет так спокойно, как было в первый вечер.        Он возвращался чуть позже конца рабочего дня, заскочив в кондитерскую недалеко от дома, чтобы купить ещё песочного печенья. За завтраком Ваньин доел последнее.       В голове уже стояла картинка совместного ужина под какую-нибудь телевизионную мелодраму или вечерние новости, а если ужин еще не готов (Цзян Ваньин и не обязан его готовить), то Сичэнь приготовит что-нибудь сам. Возможно, вместе с гостем.       Было не позволительно все так красочно рисовать в голове, потому что… Потому что квартира была пуста. Рабочий день в клинике давно закончился, и Сичэнь знал, что Цзян вышел с клиники. В затылок била паника. Он метнулся к комнате брата, где обосновался гость. Вещей нет, кровать застелена чистым бельём, а про присутствие второго человека в квартире служила сушилка, на которой висели полотенце и постельное бельё. Цзян Чэн ушёл. Он-он вновь остался один в квартире.        Сичэнь осел прямо в проёме зала, уставившись на эту чертову сушилку. Путы истерики вновь схватили всё тело, дрожащие руки метнулись от плеч к лицу и обратно. Она давит чем-то невесомым на виски, заставляет сжаться в комок. Нет, он не кричит. Его учили, что кричать нельзя. Все тело трясёт, он ощущает панику, потому что опять один, опять в пустой квартире. Опять этот телефон. — Извините, я не… — Брат… — Ох… — ошеломлённо отодвигает от себя телефон, размытым зрением видит «Ванзцы», и сейчас он не сможет сорвать, что всё в порядке. Все не в порядке, потому что он не может соврать. — Ванзцы…       Он бессовестно всхлипывает. Сичэнь боком прижимается к косяку, чтобы хоть как-то удержать телефон в руках. Брат примчится к нему, если связь так неожиданно прервётся. — Брат, ты… — … не в порядке, — продолжает он, откидывая голову назад. По подбородку противно бегут слезы, стягивая кожу при высыхании, около ухо короткий стух с секундной паузой — телефон бьётся о дерево. Запинается во фразе два раза. Дрожь и истерика стягивают тело в узел, не желающий распутаться. — Что случилось? — голос обеспокоенный. Брат явно мечется в испуге и волнении, Сичэнь никогда не показывал себя с такой стороны. — Я-я… — признаться в слух больнее и сложнее, — вновь один. Опять один в квартире. И не могу соврать тебе, что всё в порядке.       И от последнего ещё хуже.       Ком стоит где-то в горле, мешает говорить, но сквозь всхлипы, сдавленный шёпот он слышит собственные слова, которые, кажется, только больше убивают его. Ему больно, что-то сдавило грудь. Лёгкие дрожат. Он задыхается. — Братец Сичэнь, — из трубки доносится голос Вэй Усяня, который быстро повторяет его имя. — Сичэнь-гэ, Сичэнь-гэ, ты меня слышишь?       Рука судорожно мечется от груди к шее и лицу, вытирая не заканчивающееся слёзы. — Д-даа… — Сичэнь-гэ, вдыхай четыре секунды, — просит Усянь. Его голос максимально доброжелателен и спокоен, но быстрота речь выдает волнение. — Давай. У тебя получится. — судорожный вдох. — Два, три, четыре. Молодец! Задержи дыхание на семь секунд.       Лань мысленно считает про себя и слушает счёт супруга брата. Уже не так страшно. — Выдыхай восемь секунд.       Неровно выдыхает под счёт. — Давай ещё раз. Вдыхай. Один, два, три…       Ещё несколько раз он вдыхает и выдыхает под счёт Вэя, когда понимает, что закрыл глаза и спокойно может считать сам, не сбиваясь. Пальцы почти перестали дрожать, и липкий, сковывающий грудь ужас отступил. — … семь, восемь. Молодец, Сичэнь-гэ, — хвалит его Усянь, который сам успокаивается и глубоко выдыхает. Сичэнь понимает, что всё это время слышал его топот, значит метался по комнате. О нём переживают, он знал, что не один в мире, но-но один в собственной квартире. — Тебе лучше? — Да, спасибо большое, — тихо шепчет мужчина, почти расслаблено откидываясь на спину. Прохлада квартиры в первой кажется спасительной, хоть и стала одной из причин истерики. — Рад, что помогло, — заверяют на том проводе. — Только ты до такого больше не доводи. Лань Чжань чуть дух не испустил, пока мы делали дыхательную гимнастику. — Постараюсь… — Уж постарайся, — весело отзывается Усянь, после негромко возмутившись. — Эй, Лань Чжань! — Брат.       В этом «брат» столько волнения и боли, что Сичэнь вновь чувствует давление на груди и в горле. Он не хотел пугать брата, это получилось случайно, да сам не мало испугался. Старший Лань всегда должен был оберегать, защищать и наставлять младшего, а сейчас получается, что младший узнаёт о состоянии старшего, когда находится за тысячу километров от него. Ему стыдно. — Брат, мы приедем. — Нет, — слишком громко и резко. — Не надо. Вы так давно хотели путешествовать вместе. Я-я… честно, последние дни только на ваших фотографиях и держался.       Он не будет говорить, что завидует, потому что… Счастье брата и его. — Хорошо, братец Сичэнь, — голос Усяня звучит глухо. — Мы не приедем, — пауза, — сейчас.       Старший Лань не сомневается, что они могут приехать и сейчас. — Но тебе надо кое с кем поговорить… — С психологом? — Что? Ахаха… — слышится заливистый смех, отчего Сичэнь сам усмехается. — Нет, хотя, наверное, не помешало бы. Но это позже, — голос становится громче. Видимо Вэй Усянь взял телефон в руки. — Поговори с Цзян Чэном. Я знаю, что он ночевал у тебя, и ты… дал ему ключи от квартиры.       Почему-то сейчас он чувствует, как горят щёки. — Они под ковриком входной двери. — Что?       То есть Ваньин и правда… Правда ушёл? Не сказал причину, а просто замёл все следы своего пребывания и… скрылся? Мужчина быстро поднимается, его шатает, но он упорно почти срывается на бег, сносит с грохотом полку с обувью. Ковёр и, правда, в одном место имеет бугорок. — Сичэнь-гэ? — Да, я слышу.       Он садится прямо там, на пороге собственной квартиры, с распахнутой дверью и смотрит на ключи. Можно ли это считать пережёванным сердцем? Ведь-ведь… доверил свою крепость от рабочей жизни, никогда Сичэнь не работал дома, никогда не решал сложные рабочие вопросы в стенах квартиры. — За ним пришёл дядя Цзян, — тихо говорит Усянь, и в голосе слышится, как он устал от семейных разборок, и высохшие слёзы. — У него не было выбора. — Что он сказал? — продолжает теребить связку. Холод метала успокаивал, как и прохлада подъезда. — Что Цзян Чэн… — …должен вернуться.- твёрдо произносит Цзян Фэнмянь, стоя напротив своего сына в квартире Лань Сичэня. Цзян Чэн никак не ожидал, что его найдут и тут, ведь никогда не показывал своего отношения к владельцу. Он не готов вернуться: силы терпеть всё это ещё не вернулись. — Что ты здесь делаешь? — ошарашено. — Пришёл за тобой. — Я не хочу. — А-Чэн, ты уже взрослый и должен понимать, что от судьбы нельзя убежать, — Фэнмянь говорит это со спокойным лицом и таким же голосом, как будто разъясняет абсолютно банальную вещь четырёхлетнему ребёнку. Ваньина давно перестало это задевать. — Я не хочу становиться главой компании. Эта работа не для меня, — с испуганной надеждой шепчет парень, начиная отходить к проёму кухни, где собирался готовить ужин. — Вэй Усянь старше меня. Почему ты ему разрешил сделать выбор?       Детские обиды никогда не забываются и остаются не приятным осадком во взрослом возрасте, потому что на них основываются все отношения с людьми дальше. Его до отпечатков от ногтей бесит, что у него нет выбора, что за него решили родители, которые сами говорили о его негодности: мать — прямым текстом, а отец не любовью к собственному сыну. Всегда тыкали, что Усянь лучше, что у него не получается хорошо, что он не достоит решать сам, потому что навертит дел, потому что… Потому что он Цзян Чэн. — Я его отец…       В нём что-то лопается…       Он видит себя со стороны, закрывающего глаза и с принятием мира таким, каким он есть. Тело не двигается. Цзян проглатывает комок обиды и давящие чувство напряжения в плечах. Опять. — И мой тоже…       Непозволительно севший голос, звучит слишком жалко, но он просто устал доказывать это. Кричать об этом никогда не имело смысла. Его не слышали на протяжении двадцати трёх лет, не услышат и сейчас, когда не осталось сил говорить. Последний раз он напоминает отцу, последний раз он вкладывает больше, чем звучание слово.       Он — ребёнок сбежавший из дома, который боится ответственности за своё будущее поведение, когда его всё детство учили быть лучшим, не бояться трудностей и достигать невозможного. Он плохой ребёнок, потому что оказался хуже чужого, уступая ему во всем. Ребенок, решивший действовать, как лучший, сделал вновь ошибку.       Его счастье — понимание в семье. Цзян Фэнмянь его не слышит, значит он не может быть счастлив. Пусть будут, хоть сейчас, счастливы родители. — Двадцать минут и я спущусь, — бросает он.       Ваньину сложно смотреть на квартиру Хуаня, ведь он её покидает.       Вэй Ину и правда страшно, потому что брат описал это слишком отстранённо и прохладно — нет — холодно. А-Чэн слишком спокойно об этом говорил и убеждал о правоте родителей, его старшему брату не нравится эмоциональное состояние брата, которому Цзян Фэнмянь промыл мозги. Цзян Чэну просто не может стать пофиг на своё будущее, на мечту. Он не может взять и бросить попытки доказать родителям, что наследник Цзян чего-то стоит без всех. Усяню страшно до дрожи в пальцах, потому что Цзян Чэн только недавно начал жить нормально. Ну насколько нормальной считается жизнь, когда ты переезжаешь с одного места на другое, надеясь, что родители на этот раз не найдут. — Братец Сичэнь, молю, помоги А-Чэну. — Хорошо. Адрес, — холодное спокойствие всегда идёт вместе с решимостью, которая как раз и нужна. Предстоит тяжёлый разговор с четой Цзян. Он прекрасно понимает чувства наследника Цзян, и уважает Цзян Ваньина, решившегося на своеобразный бунт. Хоть чуток, но пожил по своему желанию. — Да-да, — завозился парень. — Только, Сичэнь-гэ, самый тяжёлый разговор будет со самим Цзян Чэном. — Почему? — Ваньин же сам не хочет там оставаться, так почему… — Он слишком холодно об этом рассказывал, — с остановками, надрывами произносит Усянь, после чего адрес кажется скоростным поездом. — Давай, я сяду в машину, и ты мне расскажешь всё по порядку.       Ехать долго, будет время на рассуждения и подготовку. Супруг младшего брата в крайних случаях говорил медленно.       Ему хочется кричать, да не кричится. Хочется рыдать, да уже взрослый мальчик для этого. Хочется ногой ударить по кровати, кинуть одну подушку в дверь, перед этим обязательно хлопнув ей, другую разорвать на кусочки, выдернуть весь пух, порвать одеяло, цепляя за острые узоры изголовья кровати, швырять его. Но он смиренно заходит в свою светлую комнату, погружённую в темноту. Он не боялся темноты. Здесь просто веет одиночеством, потому что это совершенно новая квартира, в которой не были Вэй Усянь и шицзе. Сестра была, но не дольше нескольких часов. Цзян Чэн бежал не только от родителей и их решений, но и от одиночества. В комнате слишком холодно, а вот в его квартире, в которой он мог жить тоже одиноко, правда, тепло и спокойно. И его территория, где никто не укажет на ошибки, кроме себя.       Он зашёл в свою комнату перевести дух. Нужно выдвигаться в собственную квартиру, потому что ещё небольшое промедление и его охватят непозволительные эмоции в отчем доме. — Я очень надеюсь, что завтра с утра ты будешь в собственной квартире, — говорит матушка.       Хах. За ним даже приедут, чтобы отвести на будущую работу — хорошо он так доверие пошатнул. Наверное, это можно считать достижением.       «Уже ни на что не надеюсь.»       Хотел он прошептать одними губами, когда закрыл дверь дома родителей, но в глаза ударил яркий свет. Через секунду он уже увидел идущего к нему Лань Сичэня. Сколько родители с ним разговаривали, если Сичэнь заметил его отсутствие у себя в квартире? — Тебе лучше вернуться, — говорит он, не давая вставить слово. — С языка снял, — нервная усмешка.       Цзян поднимает глаза на знакомого, старается найти причину нервозности. Но кроме потемневших синяков под глазами и уставшего вида ничего не замечает. — Я серьёзно. — Так я тоже.       Перед ним стоит не мягкий Сичэнь, а решительный генеральный директор компании Гу Су, который привык отказы приводить в нейтралитет, а потом уж в согласие на ему выгодных условиях. Перед ним человек, который добился много в своей жизни, который всегда вызывал восхищение. И сейчас это бесит больше всего. — Куда ты собирался? — Лань понял, что слишком сурово начал, поэтому заставил себя успокоиться. После услышанного рассказа Вэй Усяня — это тяжело даётся. Его трясёт от злости, от обиды за такого прекрасного человека, от понимая, как они похожи. Сейчас он должен быть спокоен, чтобы помочь Ваньину от себя же самого — вот главная проблема наследника Цзян по словам его старшего брата. Сичэнь немного вспомнил отрывков их общения и понял, что… Да, Ваньина нужно спасти от самого себя. Только это бы не пришлось делать, если бы чета Цзян была более благосклонна и лояльна к сыну. — В свою квартиру, — настороженно отвечает парень. Его глаза бегают от улыбки напротив к рукам собеседника, те сжимаются и разжимаются в последний раз. Улыбка уже более свободная, но под ней плечи не расслабляются. Цзян хрустит пальцами.       Почему Лань Сичэнь здесь? Он что-то забыл у него в квартире, хотя тогда бы диалог не начался с такой фразы. — Говори адрес, — Лань направился к машине, а Цзян за ним следом.       Его немного пугала такая серьёзность и холодность, но сейчас хочется на свою территорию, в своё убежище, где никто (на малое время) не будет трогать его. Ему нужен час, нет — два, чтобы прийти в себя. Для него семья энергетический вампир, он терпеть не может её устои, хоть и любит каждого родителя по отдельности, обожает сестру да Вэй Усяня готов терпеть. Но его трясёт почти перед каждой встречей, он чувствует себя виноватым за свою ненависть и раздражительность в их сторону, ведь они все хотят как лучше. А Цзян Чэн просто упрямиться, пытается чего-то достигнуть сам, когда уже столько раз спотыкался и падал. Сил видимо, наконец, не осталось и теперь он будет безмолвной куклой в руках родителей, которой последние годы в тайных местах разума мечтал стать, потому что у родителей как-то лучше получается его жизнь. Его надежда на меньшее количество истерик во взрослой жизни, чем в школе, почти исполнилась — он научился не истерить каждый раз, а пускать оскорбления и разрушать какую-нибудь вещь (хотя это редко. На родительские деньги ещё куплено множество.) Просто так легче: никого не разочаровываешь, а семья к этому уже привыкла. Ему каждый раз чуточку больно при очередном провале, он скоро привыкнет. Вот-вот. — Не нужно, — говорит тихо. — Я доеду на своей машине. — Не в твоём состоянии. — Я в порядке.       Сичэня пугает, что в глазах напротив нет и капельки лжи. Он почти отшатывается к машине, когда понимает… Цзян Чэн настолько привык «быть в порядке», что сам верит в это. Он просто не понимает, что его состояние не является нормальным, что ему требуется помощь, что ему могут помочь. Сердце глухо стукнулось об асфальт — Хуань думал с ним уже не справится, а у Ваньина всё хуже. Парень не верит в свои силы, не верит о другом исходе событий. — Ты не в порядке… — шепчет Сичэнь. — Сам разберусь, — кидает парень, разворачиваясь в сторону своей машины. — Прости, что заставил волноваться и исчез без предупреждения. Не было времени. — Ваньин… — Я сам разберусь, — рявкает Цзян. Голова поворачивается, чтобы заткнуть собеседника. Только… он замирает. Сичэнь, он… плачет. Золотые глаза тонут в печали, а по белой коже бегут слёзы, встречаясь на волевом подбородке. Дрожащая рука тянется к его лицу, он смотрит на неё. Покраснения на костяшках, какие-то отметины на ладони и кое-где содрана кожа. — Сичэнь, — он тоже шепчет. Тёплая ладонь почти касается его лица, он чувствует тепло исходящее от неё. — Позволь помочь. Позволь спасти хотя бы тебя.       «Хотя бы?»       Цзян продолжает смотреть в золотые глаза, бегающие по его лицу, он не понимает большинства увиденных эмоций. Но страх различить может. Чего боится божество — Лань Сичэнь?       Его потряхивает от понимая того, что Сичэнь напуган из-за него, из-за его поведения, из-за принятой боли, которую он не может скрыть. Из него даже актёр херовый. — Не от кого меня спасать, — резко произносит парень, дёргает головой в право, чтобы не видеть шквала эмоций напротив. Много лет учил, что эмоции — это плохо, но всегда проигрывал в этом учении, являясь вспыльчивым, заводящимся с одного оборота, вечно кричащим по любой мелочи. — Не от кого, — соглашается Лань. Парень поднимает на него удивлённо-возмущённый взгляд.       «Чего это удумал Лань?»       Его бесят скачки настроя собеседника, он громко втягивает воздух готовый рассыпать шквал оскорблений и мнений насчет этого идиотского мира. Если бы не устои мира, он мог жить спокойно и заниматься чем хочет, а не пробовать выгрызть свою свободу у родителей, терпя губительный крах каждый раз. Чэн не услышал бы от матери, что он вечно шёл на поводу Вэй Усяня и поэтому катится вниз. Не услышал бы: «Будешь вместе с Вэй Усянем бродягами на улице», когда озвучил свою мечту, к которой шёл со скамьи начальной школы. Ему бы не пришлось в двадцать попробовать смириться с выбранной ему судьбой, разрушая любимый ресторан сестры, обустраиваемый ей самой. Не пришлось бы в детстве отдавать со слезами на глазах любимцев в приют. Он бы не стал третьим в семье и, возможно, смог бы заслужить любовь отца, хотя с недавних пор она его не волнует. — Потому что ты не кто-то другой для себя. — невозможно печальные глаза Сичэня будут снится ему в кошмарах.       Он не хотел, чтобы Лань оказывал ему помощь, потому что гордость вещь иногда не нужная, но решающая многое. Цзян Чэн переступил её, когда позвонил попроситься на одну ночь, сейчас состояние не готово бороться ни с кем. Он — наследник Цзян, который воспитывался Мадам Юй и господином Цзяном, значит ему омерзительны такие слова как жалость, лишние эмоции, помощь других. Цзян Ваньин достаточно взрослый и сломленный, чтобы принять решения самостоятельно — он будет плясать под дудку родителей. Ему кажется это единственный верным решением за всю его жизнь. — Ваньин, — рука скользит вниз и переплетает пальцы, почти невесомо, — позволь отвести тебя до дома.       У него нет сил с ним спросить.       Он просто садится в машину.       Они едут по вечернему городу, переполненному машинами. Машина легко маневрирует между рядами, упорно продвигаясь к цели, для которой даже не использовался навигатор. Стоило бы задать вопрос, но Цзян Чэн не осмеливается говорить, поскольку внутри бурлит ураган не самых лучших эмоций и мыслей. Когда-нибудь он взорвется. — Я вспомнил, что подвозил Усяня, — отвечает на не озвученный вопрос водитель, вновь плавно направляя машину в левый ряд.       Мелькающие фары и огни города на удивление не раздражали, а опускали в меланхолию и апатию. На душе было скверно. Он не понимает то ли так хорошо заглушает эмоции, то ли, правда, ничего такого кроме усталости уже не чувствует. Что лучше из промелькнувших вариантов не понятно, но главное, что он не рвёт и не мечет молниями (как любит говорить Вэй Усянь) в Лань Сичэня, не заслужившего к себе такого отношения. Цзян Чэну даже думать о таком не стоит — потом стыдно будет.       Парень безразлично следит за пролетающими машинами и домами. Да, он смертельно устал. Только от этой усталости не избавиться хорошим сном и отдыхом за хорошим фильмом и в одиночестве. Несказано бесит, но реакции никакой. Он же сам согласился быть безмолвной куклой в руках родителей. У него правда есть уверенность, что после этого всё образуется в лучшую сторону. Все его начинания ничто, а тут продолжить дело родителей под их чутким руководством без лишних, не нужных шагов. Это-то у него получится.       «Надеюсь»       Чэн так безмерно устал от постоянных воспоминаний о неудачах в такие моменты. Он буквально вновь сидит в кабинете физики в девятом классе, когда не правильно выучил правило, и написал контрольную на четыре, а был уверен на пять. Правило знал на зубок, только выучил не правильно. Вспоминает ссору родителей, когда пришёл с двойкой по математике, потому что не догадался списать как большая половина класса, и не хотел сдавать Вэй Усяня в том же. Видит разгневанное лицо матери при его словах о том, что он хочет стать ветеринаром. До сих пор в голове бьётся пренебрежительное: «Будешь вместе с Вэй Усянем бродягами на улице, хотя зная его везучесть… Один останешься в подворотне.». Его так бесит сравнение со схватывающим все на лету Вэй Ином, который, правда, во многих ситуациях везунчик, умеющий крутиться.       Вот он терпит скандал о его поступлении в собственно выбранный университет. Вот он… стоит перед рестораном, который открыла сестра. Любимым рестораном шизце. Перед горящим любимым рестораном шизце. Цзян Чэн так и не понял, где напортачил, допуская пожар в самом лучшем заведение этого города. Он был самым лучшим. И, конечно же, для сестры и Усяня он ни в чем не виноват, потому что углядеть за всем не возможно.       Глаза предательски слезятся. Не достаточно подавил эмоции.       На его руку кладут тёплую с длинными пальцами и слегка сжимают. Его поддерживает Лань Сичэнь, почему-то от этого хочется засмеяться. Очень громко.       Машина стоит напротив его подъезда, значит можно выходить. Двери заблокированы. — Ваньин, — начинает мужчина напротив на его злой взгляд, — обещай, что в твоей квартире мы сможем поговорить, иначе…       Он не собирается говорить. — … я не выпущу тебя из машины и скажу всё здесь.       Директор компании Гу Су серьёзен и настроен решить всё. — Мне не нужна твоя помощь. — А я о разговоре, — чуть более с высоким тоном, парирует Сичэнь. Цзян кивает, потому что Лани упёртые и могут быть надоедливыми, если это в их интересах. Щелчок. Он свободно выходит из машины и идёт ко входной двери в подъезд, подмечая за собой высокую фигуру. В молчании они добираются до его квартиры, Цзян Чэн только на пару секунд замирает с щёлкнувшим замком в нерешительности. Долгое время в квартире никого не было, даже его самого.       Глубокий вдох. — Проходи. — Спасибо.       Он не глядя сбрасывает кроссовки и направляется по инерции в собственную комнату. Внутри что-то дёргается. Что-то до тошноты отвратительное с привкусом горести, которое заставляет повернуть в сторону кухни. Чэн старается не думать о том, как выглядит для Лань Сичэня, который безмолвно с внимательным взглядом направился за ним.       Возможно, у него осталось мало времени, поэтому он ускоряет шаг и не ставит чайник, чтобы не задерживать гостя.       Своеобразный намёк не понят или проигнорирован полностью. — Ваньин, — Цзян не поворачивается к нему, продолжает смотреть в окно. Скорее всего, он выбрал не правильный путь к благоразумности Цзян Ваньина, — я не был обижен, что ты ушёл без единого слова. Я был сломлен. — кажется, тёмный силуэт напрягся. — Мне с кое-каких пор стало тяжело находится одному в квартире. Стены буквально давят на меня, и преследует странное чувство…       Страшно открываться другим людям, потому что учиться этому всё детство без последствий нельзя. Он в последний раз делал это очень давно и до сих пор не может оправиться, постоянно прокручивая момент у себя в голове и видя его перед глазами, хотя забыть хотел как страшный сон, но считает это ещё и предательством. — Странное чувство… — Сичэнь сглатывает, — как будто я не дома. С тех пор как начал замечать это за собой… Мне стало страшно? — он искренен в своём не понимании настолько, что даже поднимает взгляд на молчаливого собеседника, который не повернулся. — Это глупо звучит, — поджимает губы, — но это так. На меня давит несуществующий холод, не позволяет дышать. Меня до вчерашнего вечера спасали фотографии счастливых Ванзцы и Усяня в путешествии, окутывали спокойствием и теплом, и я мог нормально существовать своей квартире. Твой приход помог гораздо лучше.       Взгляд расфокусировался куда-то между Ваньинем и холодильником. — Только… — на секунду в голове вспыхнул страх от знакомого сдавливания, Сичэнь в панике кинулся взглядом к Чэну, делая немного рванный выдох, но успокаиваясь. Цзян Чэн стоял напротив окна, и свет с улицы мягко окутывал его силуэт, который гармонично, почти волшебно-просто, смотрелся в темноте квартиры. От этой темноты не хотелось бежать. — Когда тебя не оказалось в квартире, меня накрыло.       К нему резко разворачиваются и, кажется, обеспокоенно оглядывают. По дороги к дому семьи Цзян он успел окончательно успокоиться. — Это было довольно сильно. Такого испуга я не испытывал давно. — Как… как ты успокоился? — теперь он понимает странные следы на ладонях и нервный смех. — Позвонил Ванзцы да только сам испугался, — со смешком говорит Сичэнь. — Усянь делал со мной дыхательную гимнастику. — Хах! Балбес, — в голове не намёка на упрёк или не довольство, чистое облегчение.       После недолгого молчания Лань продолжил: — Я взял себя в руки окончательно только после того, как Усянь рассказал, почему тебя нет в моей квартире, — Цзян Чэн напрягся, — и попросил о помощи. — Ещё раз, — рявкает Цзян. — Мне не нужна помощь, и я не нуждаюсь в герое. — Цзян Чэн, — слабо зовёт Хуань и поднимает глаза, — я нуждаюсь.       Ваньин застывает. Он потерян. Разбитый Лань Сичэнь просит у него помощи и ищёт в нём поддержки, он не знает как оказывать её, он привык своей помощью делать только хуже. Цзян прекрасно понимает, что просто обязан отказать, чтобы не делать человеку ещё хуже, но это же… Сичэнь, который всем помогает, который пустил его на одну ночь в собственную крепость, который сейчас сидит здесь и пытается до него достучаться.       «Вот именно, А-Чэн, это Лань Сичэнь, поэтому ты просто обязан отказать.»       Ему нельзя ни к чему прикасаться, это сразу рушиться. Он не хочет, чтобы Сичэнь разбился. — Сичэнь, я не тот, кто сможет тебе помочь, — на грани слышимости. Он боится и отказать, и погубить. А ещё он тоже, скорее всего, разбитый. — Почему ты так думаешь? Я ведь сам тебя прошу об этом. — Я вспыльчивый, не умеющий поддерживать и бессердечный человек! Когда ты…       Он не успел выпроводить гостя до того, как начнётся приступ ярости к самому себе, поэтому уже кричит и ещё сильнее злиться за высоту своего голоса.        «Сичэнь не имеет ни какого отношения к твоему характеру, А-Чэн.»       Тишина буквально звенит у него в ушах, распаляя его ещё больше. Он посмел накричать на доброго и заботливого человека, когда тот хотел помочь. Хуань просил сам о помощи, а Чэн поднимает на него голос, потому что в ярости на самого себя. Гнев должен быть направлен не на него. Он ужа… — У бессердечного человека нет магнитов на холодильнике.       …сен. Что? — Что? — Ты не бессердечен, Ваньин, — мужчина встаёт рядом с ним и легонько касается нескольких магнитов на холодильнике. Чэн не отводит взгляда с лица Хуаня. — Большинство магнитов очень похожи на те, которые мне привозят Ванзцы и Усянь. Другие… — пальцы останавливаются на магните с изображение мальчика в забавном наряде матроса, — как понимаю, от Цзян Янли.       Золотые глаза тёплые, излучающие какое-то особое мягкое понимание. Пальцы нервно дёргаются, и по тёмной кухне разносится хруст. — Ты единственный, кто несёт бремя наследника в своей семье, когда остальные живут свободно в своих желаниях счастья. Ты продолжаешь любить их всех несмотря на неприятности, и беречь любое воспоминание о них, потому что они все уже в своих семьях. Тебя поглощает искренняя радость за них.       Он слушает внимательно, даже когда вновь чувствует какой-то внутренний удар. Больно, но не в первый раз. — Но самому тебе, вот тут, — холодная ладонь накрывает грудь прямо на бьющееся сердце, — больно, потому что были ошибки, разрушенные мечты и разбитые надежды, для того чтобы другие были счастливы. Ваньин, это благородный и лучший поступок для счастья близких, только… Из-за их счастья ты разбит. И Усянь искренне был в ужасе от твоего безразличного тона, когда ты сообщал ему о своём решение сегодня. Тебе не нужна помощь, тебя не нужно спасать от самого себя, тебя нужно поддержать, — Сичэнь мягко берёт его ладони в свои. Холодные. — Ты можешь отказаться от наследства, ты можешь быть счастливым, ты можешь преобразить наследство в свою мечту, и ты не в коем случае не будешь слабаком и обузой для своей семьи.       Кажется, сегодня у него другой приступ.       Он утыкается лбом в чужое плечо, но слишком поздно — из груди вырывается крик вместе с чертовым всхлипом. Цзян Ваньин не верит ни единому слову, а А-Чэн просто мечтает о них. Его трясёт, потому что мечта не умеет сбываться по крайне менее его, даже если он её менял и воевал за неё.       Пару секунд слышатся только его крики рыданья, но и он слышит тишину. Что-то граничащее с безумием есть в громкой тишине. Почти не ощущаются холодные ладони. Понемногу он начинает слышать шёпот Сичэня, который пробивается через всхлипы. Ваньин совершенно не понимает, что слышит, но бормочет что-то быстро и сбивчиво, кажется, не попадая в мысль слов Сичэня. — Хуань, прости. Не заходи в комнату, — шепчет Ваньин.       Среди слов о счастье других и своих неудавшихся попытках стать счастливым эти застревают комом в горле. Что же должно быть в комнате, что человек просит туда не идти в таком состоянии? Внутри борются благовоспитанность и любопытство подпитанное страхом за Чэна. — А-Чэн, за что ты извиняешься? — ласково гладит по волосам. — Я-я сваливаю на тебя свои проблемы, — сильнее прижимаясь, шепчет парень. Он мелко дрожит, и слёзы ещё блестят на лице. — У т-тебя свои… — Поверь, мне станет легче, если ты будешь чувствовать себя хорошо, — возможно, улыбаться в такой ситуации до ужаса не правильно, но ему так хочется успокоить, поддержать сломленного Ваньина. — Ты слишком добрый. — Возможно, — Сичэнь продолжает спокойно водить рукой по волосам. Он смотрит на магнит, привезённый Усянем с Японии, который держит общую фотографию. На ней Ваньин, Ванзцы с Усянем и Цзян Янли со своей семьей. Почему-то от этой фотографии и магнита веет одиночеством, от которой он бежит уже года два. Его нет на этой фотографии.       Года два он играет в героя, спасаясь от самого себя. Ему жизненно необходимо помогать другим в последние время, потому что забывается в чужих проблемах, чужих страхах одиночество и чего-то ещё. За это время Сичэнь по мелочи помогал людям, но много работал над компанией: её развитием и процветанием. Ошеломляющий результат из-за того, что график был только с пару часами на сон, когда тело просто валилось на диван или кровать (в лучшем случае). Так долго играть и провалиться в один день благодаря разбитой надежде на нормальное существование хотя бы в собственной квартире.       Он продолжает гладить волосы Ваньина, внимательно прислушиваясь к нему. Слова перестали обрывать всхлипы, но, кажется, Цзян Чэн тоже умеет кричать без звука. Они похожи, вот что на самом деле приносит тупую боль. Сичэнь прижимает парня к себе сильнее, думая, что было бы неплохо быть друг для друга героями. Если Чэн поймёт, что сделать счастье можно, то Сичэнь будет счастлив.       Еле успевает заметить, что тело поддается назад от тяжести. Он успевает выставить ногу назад, чтобы не упасть. — Ваньин? — тихо шепчет. Небольшой наклон головы вперёд даёт понять, что парня измотала истерика, и он уснул стоя. Лань по-доброму усмехается. — Ты достаточно на сегодня пережил.       Стоит почти минуту, прислонившись губами к виску, и думает, как лучше донести владельца квартиры до кровати. Сейчас ему спокойно, хотя это кощунственно по отношению к Цзян Чэну, который только что выплеснул накопленное.       Навскидку пробует подхватить по коленями, обещая себе, что гордый Цзян Ваньин не узнает об этом. Получается легче ожидаемого и теперь он может видеть лицо уснувшего. Брови были нахмуренны даже во сне. Губы расслаблены. Пальцы закололо от желания разгладить морщинку между бровей, которая портила образ спокойного и безобидного момента. Лань Сичэнь не хотел бы сделать больно Цзян Чэну, который вот так доверился и показал уязвимую сторону себя. Вот о чем думал Сичэнь, пока в проёме в комнату владельца не вспомнил его просьбу: «Не заходи в комнату.»       В этот момент он побоялся уронить Ваньина из-за дрожащих и ослабевших рук. С громким вдохом повернул голову в сторону парня, не веря своим глазам. Чэн и правда делал что-то ужасное, оставляющее ссадины. Глаза бегали от стены к парню, пока тело вновь не осело как в собственной квартире. Его руки дрожали, но зажмурив глаза, прижал к себе спавшего еще сильнее. Ошеломляющий испуг. Страх. Ужас. Не за себя. Нос сам уткнулся в изгиб шеи другого. Он вдыхал мягкий аромат каких-то цветов и дождя, старался успокоиться, но выходило очень плохо. Когда уже не мог видеть море перед глазами, как бы не боялся, как бы не хотел в это верить до последнего, вновь посмотрел на стену…       на кровавые отметины кулаков.