вот счастье для Лань Сичэня

      Честно он старался успокоить свою панику и прекратить дрожь, но даже еле кружку в руках смог удержать, а про человека говорить нечего. Ему хотелось отнести Ваньиня в другую комнату, из последних сил но сделал это. Уложил на диван в зале. Иллюзия безопасности была склизкой и рябила, возможно, даже не помогала. До такого ужаса его доводило только одно зрелище.       Сон никак не шёл. Сичэнь не знает, что делать с увиденным, как от этого можно помочь. И… почему никто с этим что-то не сделал? Не видели? Как давно Цзян Янли навещала брата в его собственной квартире? Как давно занимается этим Ваньин, если Усянь уже полтора года путешествует? Да, они возвращались пару раз в Пекин, но жили либо у Ванзцы, либо у Сичэня. Цзян Чэн и Вэй Ин могли спокойно встречаться за пределами квартиры первого.       Он старался себя успокоить, но своими же размышлениями усиливал дрожь. Дыхательная гимнастика Усяня не помогала. Дыхание просто сбивалось рванным выдохом, и было чувство, что он разрыдается, как в далёком детстве при первом падении. Настолько было обидно за Цзян Чэна.       Пальцы в жалкой попытке обхватили кружку с водой. Ни малейшего понятия сколько прошло времени, пока глаза просто смотрели на руки. В ушах звенели удары, хруст пальцев, перед закрытыми глазами море, перед открытыми стена с кровью и собственные пальцы. Почему у Ваньина нет ссадин? Сичэнь не помнит их, но в голове раздается хруст пальцев. Он закрывает глаза, чтобы увидеть море. — Ты видел, — ледяной голос заставляет вздрогнуть и распахнуть глаза. У человека напротив хмурое лицо и вид помятый, как будто сон сделал только хуже. Он разозлён, но почему-то Сичэнь кажется, что есть важная деталь не доступная ему пока что. — Ты о чем? — старается показать удивление и не понимание. — Ты не закрыл дверь.       Чёрт. Он облажался по полной. Его челюсть подрагивает от комка в горле, когда слышит свои слова: — Прости… всего лишь хотел уложить тебя в кровать. Голову опускает на руки, ему стыдно за то, что влез в личную жизнь без спроса, но и за то, что так поздно понял о необходимости поддержки Цзян Чэну. У него нет никакого права, но так оставлять нельзя. — Сделанного не вернёшь, — бросает парень, направляясь к раковине. Зашумела вода, и Сичэнь только сейчас понял: их просто замазали. Пальцы вновь дрогнули, вцепившись в кружку, челюсть свело. Как ему хочется посмотреть на него, но страшно. Чего он боится до ужаса? Он поднимает голову, решительно хочет спросить. — Не начинай байку по поводу того, что это плохо и делать так не надо. Без тебя известно. — Давно? — вылетает само собой, даже осознать не успевает. Пялиться на человека, осознавая свою глупость. Нет, здесь уже тупость. Он уже хочет отвернуться, прошептать слова самого искреннего извинения, но не может вернуть взгляд на свои трясущиеся пальцы. Его окатывает ужас. Сколько человек жил с таким? Молитва возноситься, чтобы Ваньин просто проигнорировал вопрос. — Без понятия. Бьёт резко и в цель. — Один раз просто очнулся около стены.       Сичэнь видит собеседника, но не видит лица. Чувствуется резко дернувшаяся рука вверх, но он даже не видит поднятой брови напротив. Куда-то хочется деть руки, тело сковывает холод и давка, кажется, он вновь задыхается от безысходности другого человека, от спокойного ответа. Он-он… Ему… — Сичэнь, — теплая рука касается щеки, вытирая слёзы. — Я тебе больше ни слова не скажу. Ты слишком впечатлительный. — Ваньин… Ваньин, — он хватается за него, внимательно смотрит в лицо. Ему нужно знать, как он справлялся всё это время. Сичэнь сам чуть не сошёл с ума, когда остался один, а Ваньин… — Что? Что? — Как ты… как ты справляешься с ужасом? — С каким ужасом? — в голосе искренне непонимание — Осознания того, что ты причиняешь себе физическую боль, чтобы заглушить душевную? Цзян Чэн кладёт руки Лань Хуаня на свои скулы, накрывая ладонями. Он не спешно делает пару вдохов, Сичэню начинается казаться, что это дыхательная гимнастика Усяня, но мысль быстро исчезает.       Он открывает глаза и видит искреннее непонимание смешанное с почти детским любопытством (по-другому описать не может — так на него смотрит племянник) в глазах напротив. Сичэнь светлый, добрый человек увидел грязное, мерзкое в его квартире, что Ваньин никогда не показал бы ему. Это удар из-за спины, который предугадать было не возможно. Со своими проблемами Чэн должен справиться сам, без чьей либо помощи. — Сичэнь, я не чувствовал ужаса, — спокойно отвечает он, чтобы взволнованность Ланя услышала всё правильно и не резко. — Я чувствовал разочарование, что дошёл до такого.       Глаза расширяются, грудная клетка быстро поднимается со звоном сверху, светлый человек просто обхватывает его, прижимаясь близко. Только в этот момент Ваньин чувствует, что тоже дрожит, что эмоции его отпустили, что вечер, ночь и раннее утро внесли детскую неловкость, потому что были наполнены множеством касаний, не позволительные двум взрослым. Последнее не напрягает в нужном смысле, он просто волнуется за состояние Лань Сичэня.       Его правда разрывало разочарование, когда он проснулся с саднящими костяшками и застывшей кровью на них. Во воспоминаниях не отыскался момент перехода от истерики на кровати до избиения стенки. Цзян Чэн очнулся (проснулся) уже утром около стены. Долгое время он глядел на неё только мельком, после прошедшего удивления от увиденного на ней, потом долго разглядывал каждый отпечаток, подмечая линии разрыва и белые пятна между отпечатками. Его, правда, не охватил ужас, возможно, лёгкая паника, что кто-то увидит, и облегчение. Ему стало легче дальше сдерживать поры ярости и вспыльчивости, общаться с окружающими и выражать собственные мысли. Видимо, стоило испугаться, потому что теперь за него это сделал Лань Хуань.       Было приятно сидеть объятиях, хоть и с привкусом отчаянья, который фантомно саднил на кончике языка. Сичэнь был тёплым, как и его улыбка. — Сичэнь, поднимайся. На полу холодно, — он потянул мужчину вверх и в сторону стула. Ему позволили себя усадить на старое место и немного отпрянуть, прежде чем схватили за запястья. — Ты занимался этим в последнее время? — Сичэнь, я же сказал тебе, что ничего говорить не буду, — укоризненно. Только долго сопротивляться такому серьёзному и волнующему взгляду не получается, потому что Ваньин не удобно, когда о нём волнуются. — Нет. Забыл? Я не в своей квартире жил.       Кивок в ответ, но руки не отпускают и, кажется, присматриваются к запястьям. Нет. Он не настолько идиот, чтобы оставлять такие улики.       В последние время Лань Сичэнь его много раз удивлял совершенно обычными действиями, если резкий разворот кистей и лёгкое поглаживание костяшек считает таковым. Цзян Чэн застыл, внимательно наблюдая за другим человеком. Сичэнь явно злился. Но по мимо этого факта Ваньиня смутили и действия знакомого. — Приготовлю кофе, — он вырывает руки из цепкой, но нежной хватки, и направляется к гарнитуру. Затылком чувствует взгляд и напряжённо наблюдает за набирающейся водой в стакан, чтобы наполнить кофемашину. Вода набирается слишком медленно. — В холодильнике, скорее всего, пусто. Без завтрака. — Не волнуйся, — мягко-усталая улыбка заставила что-то кольнуть. — Ты можешь пойти поспать. — Не могу, — быстро ответил Сичэнь, потому что категорически боялся оставлять этого человека одного. — Сичэнь, со мной…       Они переглянулись. Кто мог звонить в дверь рано утром?       Сердце замедлило ход. — Мама… — прошептал Цзян Чэн, вспоминая слова матери о том, что за ним заедут. И он уже начинал надеяться, что за дверью не сами родители: состояние было ещё шатким, и силы совсем не восстановились для очередного противостояния с ними, даже в виде обычного общения.       На удивление страшно не было. — Что ей нужно?       Удивительно, как быстро, Ваньин смог перейти от более-менее устойчивого душевного состояния до полного безразличия. Лань Сичэнь даже подумать не успел, как лицо напротив поменялось: складка между бровей стала глубже, уголки губ скривились вниз, могло показаться, что в отвращении, а нижняя челюсть чуть выдвинулась вперёд. В первые он мог сказать, что уставшее лицо было лучше. — Меня должны забрать и довезти до компании. — Но… — Этих «но» было слишком много, — отчаяние могло только показаться, но Чэн хотел вложить в эти слова свою обиду на себя. Только он виноват в своём состоянии, не доверии родителей и в пошатанной психике Лань Сичэня. Злиться на себя, на удивление, сил не нашлось. — Тебя не переубедить, — обреченно согласился собеседник. — Не переубедить, — бросил Ваньин, делая последний шаг к входной двери. С этого момента у него другая жизнь, в которой будет меньше ошибок, потому что решения будет принимать не он. Это звучит безопасно.       И кое-какие надежды все-таки сбываются, за дверью был водитель матери. — Доброе утро, господин Цзян, — глубокий кивок головой. — Ваша матушка ожидает в машине. — Десять минут, и я выйду. — Хорошо.       Десяти минутная отсрочка. Да, это просто утро чудес! Он глубоко выдыхает и возвращается на кухню, чтобы залпом допить оставшийся кофе. Ему нужно переодеться и, желательно, почистить зубы, хотя в кармане должна быть мятная жвачка. — Я выйду после тебя, — произносит Сичэнь, смотря на него. В золотых глазах слишком много решительности, которая не сильно вяжется с чем-то из последних реплик, — но пообещай… — Чт!.. — … если будет плохо, ты позвонишь мне.       Он ещё ему и условия ставить будет?! — Это тебе нужен был герой, — напоминает Ваньин из-за всех сил сдерживая ярость. — Именно поэтому ты и позвонишь, — светлая улыбка.       Им сейчас манипулируют, или он что-то пропустил во время своей постыдной истерики? По идее злость должна бурлить и давно оттолкнуть Ланя, только она сдерживается где-то внутри и отдаёт неприятными ощущениями, но не просачивается. Его вроде и трясёт от злости и наложенной сверху пассивной агрессии, которая должна быть направлена на самого себя. Видимо, мягкая улыбка всем помогающего Лань Сичэня бесит нервы больше. Только… это же Сичэнь.