вот счастье для Лань Сичэня

      Скалы доходили до темнеющего горизонта, который растворялся в белой бездне тумана. Многие люди говорили, что здесь очень красиво и захватывает дух. Дух и правда захватывало, но только от неизвестности под ногами. В любом случае там земля, которую бело-серый влажный туман запрещал увидеть. Остатки зёленых листьев на деревьях где-то в дали терялись в буйстве тёмных красок коричневого, красного и оранжевого и виднелись какой-то грязью, плесенью. Осень красива благодаря множеству цветов вокруг.       Ваньин приходил сейчас в лёгкое фоновое недоумение. Разум кидался от страха и онемения тела до спокойствия вместе с мистическим волнением. Ему были интересны испытываемые эмоции, потому что они казались похожими, но разными. Скорее, крайностями одной грани. Это немного выводило из привычной монотонности последних дней, что, возможно, не было хорошо. Какая-никакая стабильность. Сичэня следовало оттолкнуть от перил моста, от белой поглощающей бездны. Она как будто принимала его за своего, что точно пугало. Тепло и доброта, исходящая от Ланя, должная отвергать это нечто.       Мужчина стоял неподвижно. Его пальцы иногда нежно оглаживали и с некоторой хаотичностью сжимали камень. На это зрелище почти можно было медитировать, но тревожность и что-то наподобие страха повисли над мостом между двумя высокими горами, которые разделяла белая пропасть. Чисто напрягало, потому что он предполагает причину их появления здесь.       Ему не известно, что его пугает больше — узнать историю или иметь такую возможность, но ничем не помочь. Он не умеет поддерживать. — Ты знаешь, что здесь произошло? — голос хриплый (и что уж точно не хотел уловить Цзян Чэн) с маячившей недалеко истерикой. — Нет, — это честно. У него не малейшего понятия, что здесь произошло. Все только слухи, которые не имеют ничего общего с правдой. — Он спрыгнул, — обманчиво легко, — прямо здесь. Отец не принял его, а он устал бороться и не хотел быть мальчиком на побегушках, ведь я каждый раз говорил ему, что Цзинь проводил грязные дела, которых он выше. В его голове настолько застоялась мысль, что он стал «грязнее», чем был, и всё-таки не заслужил признания этого, чертового, извращенца. Ему было важно расположение отца, который им только пользовался для своей выгоды, настолько, что он не смог жить без этого ни со мной, ни минуты, ни секунды. Эгоистично, но… он был моим миром, а его миром было признание и власть. Из-за них его жизнь завершилась, правда, не захотела продолжаться из-за меня. Это ужасно, только, правда, обидно. По-детски обидно.       Сичэнь трёт лицо ладонями, он оставляет пальцы на губах, глубоко выдыхая. Золотые глаза смотрят на небо. Серое, как туман. Ужас пробивает где-то брешь, и его тело начинает дрожать, но Лань упорно стоит дальше. Слишком долго смотрел на туман. Рука тянувшаяся к карману, перехватывается и со второй сжимается между тёплых ладоней. Грозовые глаза смотрят на их руки. — Тебе точно говорил дыхательную гимнастику Усянь. — Говорил, — ответа не требовалось, но сказать хотелось. Дежавю чувствовалось напряжением в пальцах. — Этот оболтус может и хорошее посоветовать, — в привычной манере фыркает Ваньин, начиная немного потирать руки между собой. Его щёки совершенно славно краснеют, возможно, это и успокаивает Сичэня, а не почти двухлетние посещение психолога. Только вот на секунду мелькают ямочки на щеках, и становится дурно. — Начинай. В тишине он делает пару выдохов и вдохов, стало значительно лучше, но прибавилось ощущение, что пора напиться. Этим Лань Сичэнь занимался редко. — Если человек смог так поступить, значит он не достоин твоих переживаний и мук. Сколько бы красивых слов не было произнесено, — тихо говорит Цзян. Ему кажутся эти слова грубыми, но отчего-то необходимыми. — Это жестоко, — с наигранным спокойствием и весельем тянет Сичэнь. Почему-то захотелось шуткой разбавить момент, только все старания тогда полетят к чёрту. — Он ведь и правда заслуживал лучшего. — Мы все, Сичэнь. «А главное — ты»       Цзян Ваньин может сказать и так. Правда, ведь мог? Но вроде при помощи лучше не переходить на личности, учитывая, что это не поможет Сичэню избавиться от боли. — А-Яо привёл меня сюда, чтобы просто провести время вместе, которого было очень мало, — говорить тяжело. Слова оседают валунами где-то внутри и тянут вниз, в пропасть бело-серого тумана, в которой когда-то потонул мир. — И разговор вновь зашёл о «излюбленной» теме…       Последние пару минут Лань Сичэнь уже не замечал их путь, потому что был занят разговором, желая донести свою мысль до собеседника. Мэн Яо никак не мог отказаться от своей идеи: стать признанным сыном отца, у которого таких сыновей по всему Китаю, как не миру, десятки.       Хуань прекрасно понимал мотивы стремления своего возлюбленного, который хотел доказать всем и, главное, самому себе, что он сможет добиться признания, что он сможет пробиться в свет своими усилиями, что в принципе сможет. Яо хотел лучшей жизни для матери работающей целыми днями, чтобы обеспечить его. Только почему-то никак не хотел замечать уже достигнутого. — А-Яо, пойми, что господин Цзинь не собирается тебя принять в семью, а просто пользуется тобой, — Сичэнь ловит руку и сжимает в своих ладонях. Эти разговоры даются обоим тяжело и часто имеют отрицательный эффект на эмоциональном состояние каждого из них, а про последствия в отношениях лучше умолчать. Он боится их, как огня. — Пожалуйста, открой глаза.       Ему приходится наклониться, чтобы поцеловать костяшки, успокаивая и даря поддержку, которую сейчас не может выразить словами. В ответ на щеках появляются ямочки. — Эргэ, ты же знаешь, что… — для тебя это важно. — он договаривает сам, потому что прекрасно знает, что ему ответят. Сичэнь уже не скрывал для самого себя факта — он хочет услышать совершенно другое. — Да, — вновь мило-виноватая улыбка. Он её обожал, он искренне любил этого человека.       От него неожиданно, но мягко делают шаг, и руки сами тянуться за другими. Лань опускает руки, видя, что возлюбленный сделал ещё один шаг. Стоило насторожиться, только они всегда старались здраво разговаривать на тяжелые темы, и находится на приемлемом расстоянии друг от друга, чтобы своим касанием не сбить с мысли. — Я напоминаю себе очень часто об этом, потому что устал от попыток. И также часто думаю о твоих словах, которые по-своему открыли мне глаза на некоторые действия отца. Но, — Мэн Яо поворачивается к нему, смотря с болью, — мне всё равно важно, чтобы этот старый извращенец признал меня. Иногда доходит до полного абсурда, и я начинаю винить себя в никчёмности, вспоминать всю грязь, которую мне сделали другие… И самое главное, что тогда я понимаю — вина в других.       На него смотрят. Взгляд А-Яо сумасшедший и пугает не на шутку, Сичэнь рывком тянется к нему, но тот делает ещё один шаг назад, мотая головой. — Это они виноваты, что создают мне проблемы, — продолжает парень и сжимает кулаки. Он смотрит прямо на него, пытается доказать свою правоту, хотя бы донести мысль. Ему тяжело, не помогают успокоительные и ласковые слова родной матери, которая гордится им и его успехами. Только они достойны большего! — Если бы не они, у отца не было путей отступления от признания меня. — А-Яо, — Сичэнь вновь тянется к возлюбленному. Ему хочется прижать к себе, чтобы успокоить, сказать, что тот уже достиг много и заслужил сам, собственными силами, что можно остановится на этом, если дальнейший путь приносит боль и страдания, что есть другие методы и пути, но… — Я знаю, что ты хочешь сказать, — взгляд неожиданно становится холодным и цепким, и чувствуется угроза. — Для меня нет других путей, я сын шлюхи! И я не могу остановится. В этом мой смысл жизни: доказать всем, что я лучше. Только… Мэн Яо опирается на каменные перила, они холодные и немного остужают гнев. Его голова идёт кругом от распирающего внутренности разочарования в жизни. Ему наконец сегодня надоедает быть мальчиком на побегушках и идти на поводу мыслей и размышлений чужих. — …я встретил тебя, — в голосе нет ни капли чего-то светлого и радостного, а наоборот чувствуется противно-мокрая досада, которая бьёт Лань Сичэня куда-то в грудь. Кажется, его ноги подкашиваются. Он видит перед собой возлюбленного, но на удивление очень размыто. — говорящего, что мир наполнен людьми, идущих по головам к собственным амбициям и достижениям цели. Мир наполнен грязью. Для себя я был грязью, являясь сыном обычной шлюхи. В глазах директора ведущей компании Гу Су я тоже грязь. Что мне тогда сделать, чтобы ею не быть? Любой мой шаг — достижение цели по головам, потому что так требует отец, которого я даже так называть не могу. Ты не устаешь говорить о том, что не любишь таких людей, а мне продолжаешь признаваться в любви и говорить о том, что моя цель не достойна страданий. Ты хоть понимаешь, что собственными речами и поступками поливаешь меня грязью!       Последние слова разбиваются эхом в этих горах и бьют на размах. Следующий звук кажется иллюзией.       Только Лань Хуань отчетливо видел, как Мэн Яо запрыгнул на перила. Он сел, свесив ноги, и в этот же момент встал на них. Сердце пропустило удар. — А-Яо, не нужно. — Не нужно, эрге.       После небольшого наклона он помнит только бело-серый туман и уже тошнотворный запах пионов. Сичэнь помнит, как чуть сам не упал, потому что тянулся спасти, схватить и прижать.       Его бьёт широкая ладонь. Пелена тумана исчезает перед глазами, но остаётся на виду, за Ваньинем, который трясёт за плечи. Лицо напротив обеспокоенно вглядывается в него, желая уловить ответ.       Сичэнь не заметил, как воспоминания окутали его, как этот бело-серый мокрый туман с тошнотворным запахом пиона.       Он медленно кладёт ладонь поверх чужой, чтобы сказать о том, что все в порядке. Ваньину не следует волноваться, ведь Мэн Яо, вроде как, пройденный, сложный, болезненный этап жизни. Только чужая ладонь скользит по шее вверх и притягивает к себе за затылок, прижимая к горячему телу, которое судорожно дышит. Он чувствует руки на спине и вроде слышит шелест хриплого голоса Цзян Чэна, правда, не понимает ни слова. Ему как-то всё равно, но что-то болезненно сжимается в груди. Даёт волю какому-то незнакомо тяжелому ощущению свободы.       Свобода, которую психолог обещает ему давно, которую ему дарит Цзян Ваньин одним своим присутствием здесь, когда сам ни разу не ощущает в жизни и из-за семьи думает, что не имеет на неё право.       Мужчина утыкается носом в изгиб шеи и издает сдавленный всхлип. У Мэн Яо была свобода, о которой мечтал Цзян Чэн, но он стремился к неволе, которую выгрызал зубами, и в итоге уставший от неё убегать второй.       Лань Хуань и тогда не понимал, и не понимает сейчас.       Его миру была важна клетка с болью, а не воля с любимым человеком, который всегда старался поддерживать. Видимо, у Сичэня получалось плохо. — Сичэнь, он сам сделал этот выбор, — Цзян, еле касаясь, гладит по широкой спине. — Его по-своему нужно уважать. То есть…нет…я имел в виду. Чэн зарывается носом в волосы и сдавленно шепчет: — Прости.       Ему тяжело от понимания того, что весь Китай в смерти Мэн Яо делал виновного Лань Сичэня, который был ещё одной жертвой суицида. Слышать каждый раз шепотки о своей виновности, когда искренне любил и пытался спасти возлюбленного от участи, которую придумал для него старый интриган.       Два года слышать фальшивые слова сочувствия, когда на душе буря и за спиной посещения психолога, которые выворачивают наизнанку и каждый раз напоминают злополучный момент.       Он извиняется перед ним за весь Китай и за свои слова, хоть смысл в них всё же был. — Да, — тихо в ответ и отстраняются. Золотые глаза смотрят прямо, а в них яркая вспышка. — Как человек, который любил его я уважаю его решения, как человек, который потерял его, с этого момента я начинаю жить спокойно, отпуская окончательно. Могу ли я надеяться на твою помощь, Ваньин? — Чем смогу.       Он ослеплён и не может сказать чего-то другого. — Этого будет достаточно, — мягкая улыбка. «Нет. Не будет.»