вот счастье для Лань Сичэня

      Цзян Чэн хотел любыми способами уйти от своего «необходимого» присутствия на мероприятии в честь выхода новой коллекции Лань Лин. Он бы нашел способ, как избежать этого, только sms остановило его.       — Ты будешь там? «Чёрт…»       Теперь, конечно, он там будет, потому что… Ему хочется спокойствия тех трёх дней. Он даже спокойно разговаривает с матерью после приезда, хоть и получает упрек за лишний выходной. На секунду, отец одобряет этот выходной.       Каким не было настроение Лань Сичэня, какую бы цель он не преследовал, когда брал Ваньиня в путешествие во воспоминания, но время они провели хорошо. Возможно, Сичень бежал от своих мыслей, поэтому был весел и мил.       Только последний разговор как-то выбросил из долгожданного спокойствия в какое-то предчувствие. Чэн не мог сказать хорошим или плохим оно было, но встретиться не хотел.       Наследник Цзян всегда старался выглядеть хорошо, чтобы приблизиться к Усяню да соответствовать стандартам общества, но в этот раз что-то идет не так. Парень соглашается с мнением матери о костюмах, и поиск костюма продолжается всё равно. Его даже не бесит количество потраченного времени и, что, в итоге, костюм сошьют на заказ. С губ не срывается то, что так можно было сделать с самого начала. И он дивиться своим поведением.       Его впечатляют часы проведенные с матерью, в которых есть только колкие высказывания, а не упрёки. Радует тишина от проблем. Пугает так же.       Не может быть так спокойно доказательство каждое утро прямо передним. Хоть и тошно от него, но иначе Цзян Чэн забудет всё пройденное и все свои косяки. Их забыть нельзя.       Тяжёлый вдох, и тело подрывается с кровати.       Ему… трудно в таком спокойствии — не самая лучшая мысль с утра, но помогает осознать прошедшую неделю. Нервы, видимо, привыкают к стрессу. Есть определенное чувство, как будто они мазохисты. Сам Ваньин точно нет.       Нужно радоваться, что в голове пусто, а ему тут хреново. Кто поймёт эту нервную систему?!       Пальцы пропускаются через колтуны волосы, застревая где-то на изгибе скулы. Он удивлен, что за такую длину не получает от матери. Усяню изредка до сих пор припоминается за свой длинный, не послушный и вьющийся хвост, который тот сует куда не надо. Страдания одни, а тот упорно ровняет кончики и делает каждый день хвост.       Зеркало в полный рост стояло около злополучной стены, повёрнутое так, чтобы при истериках себя не видеть. Оно во весь рост и вроде как показывало более-менее свежего Цзян Чэна. «Ну бывало и хуже»       Зеркало нужно было для стадии после истерики, чтобы показать себе же какой он никчёмный и слабый. Это либо убивало, либо вынуждало стирать любую влагу и встречать новые сложности. Почему-то кажется, что всегда побеждает первое, хоть Ваньинь и продолжает жить.       Через стекло смотрит на шкаф и видит темно-фиолетовый костюм. Ему должно быть тошно, но ему также, как по цвету его костюм.       08:35       Ему слишком рано собираться. Презентация новой линейки косметики от Лань Лин в 17:30. Совершенно нечем заняться, ничего не хочется.       Мелодия телефона неожиданно резко заиграла в тишине квартиры. — Да. — Ваньин? — Слушаю, Сичэнь. — Здравствуй. — Здравствуй. «Это неловкое молчание?» — Ты сейчас свободен? — Да. — Не хочешь съездить со мной в магазин? — Благородный Лань Сичэнь настолько загрузился делами, что забыл про костюм? — секундная тишина. — Блять, прости, Сичэнь. Не знаю, что нашло. В магазин? Да, конечно. — Ничего страшного, — в голосе слышится улыбка. — В твоих словах есть доля правды.       Если опустить переживания Лань Сичэня, то он погряз в работе и не хочет ехать. — Тогда… я заеду за тобой? — Ага. «Придурок» — проклинает себя Цзян Чэн. «дурак» — обзывает себя Лань Сичэнь. Знает же, что глупая идея, что Ваньин любит быть один. Но как бы не корит, радость за согласие разрастается внутри. «может надумываю? и на самом деле не надоел?»       Надоело сидеть по вечерам в квартире, поэтому загрузил себя делами, чтобы приезжать только спать. Его посещали мысли забытые с помощью психолога, мучали прошлой болью и чем-то неприятным отзывались внутри. Где именно — не понятно.       Многочисленные вопросы про Цзян Ваньиня имеют ответы, но не от самого парня. Понятно, что думать за него не стоит. Но по-другому человек не может, в особенности Лань Сичэнь, который надумывает слишком много из-за любимых резких слов Цзяна. Все знают о грубости наследника, но Сичэнь и о стене…       Лань прекрасно знает, как загибается сам и боится своего состояния. Цзян Чэн же бьется с самим собой, чтобы не упасть.       Только Лань Хуань видит медленно окутывающий его туман. Собственные пальцы дрожат, хотя в видениях, как явь, падает вовсе не он. Нет объяснения играющей перед глазами картиной, нет нормальной причины в такой опеке над человеком, не терпящим сильную заботу. Слишком большой страх за сильного человека, который из раза в раз старается идти наперекор семье, чего не может Лань Сичэнь.       Мэн Яо тоже постоянно вставал и улыбался. Он смотрел преградам в глаза, никогда не кричал, а старался решить все мирно, даже если за спиной строил козни, интриги. Около него было спокойно — все можно было решить словом.       У Ваньиня явно были проблемы со словами и устными разъяснениями, только поступки говорили многое.       После всего Хуань хотел доверять только поступкам, потому что Цзян Чэн прав. Если бы он был дорог А-Яо, тот остался бороться дальше или забыл бы про свою цель, поняв, что его использовали.       Именно поэтому Сичэнь выдыхает и выходит из квартиры. Ему нужно заехать за Ваньинем.       Поиски костюма затянулись, и ничего не приглянулось. Наследник Цзян оказался более категоричным в выборе костюма, чем ожидал Лань.       Они присели в кафе, чтобы перевести дух. Время близилось к 16:00, им надо выезжать, чтобы успеть за костюмом Цзян Чэна. — Не подумал бы, что ты так строг к покупкам, — устало протянул мужчина, пригубив кофе. — Это все шидзе, которая часто брала меня с Усянем с собой по магазинам. — парень съел морожено с ложки. — После рождения А-Лина условия только ужесточились.       Послышался смешок. — Смешно тебе, — не успевает он договорить, как собеседник срывается на смех. Цзян Чэну кажется, что смех слишком тихий. Или у него что-то с ушами? — Прости, Ваньин, — чуть смеется Сичэнь и вытирает слезы. — Ты так очаровательно выглядел, когда…       Он застывает. Кажется его сейчас проткнут тысячами иглами своим взглядом. «кажется, это было лишним…»       Неожиданно перед ним протягивают ложку и машут ей. Лань в полном непонимании. — Ну Сичэнь кого тупишь! — ложкой начали махать яростнее. — Наклонись влево… Тьфу ты! Вправо и назад смотри. Видишь?       Что он должен увидеть, когда в голове ещё мелькает страх за сказанное, которое видимо пропущено.       Как только Лань Сичэнь отворачивается, Ваньин краснеет. Сильно. «Очарователь… Он, сука, выглядел очаровательно!»       Кто-нибудь научит людей так просто не говорить что-то подобное?! Цзян Чэн готов назвать безупречного, воспитанного Ланя бесстыдником. — Увидел? — Думаю, что да.       На манекене был бархатный синий пиджак с серебристыми вышитыми удлиненными каплями, которые представляли собой причудливую растительность. Смотрелось красиво. — Иди бери его. Уверен, что у тебя дома точно есть синие брюки. — Уверен? — Абсолютно.       Это были спасительные несколько минут, пока он покупал, а Ваньин доедал мороженое. Они позволили перевести дух и вновь спокойно улыбнуться, показывая на выход. Удивительно, что воцарившееся молчание не принесло неловкости, а просто было тишиной, пока машина не остановилась напротив подъезда Цзян Чэна. — За тобой заедут? — Да, матушка думает, что в последний момент развернусь. Только мне её на примерке хватило. — Если хочешь… — Да, — Цзян прикусывает язык. Даже не дослушал! — Тогда я жду тебя, — вечная ланевская улыбка, и Ваньин почти перестает себя материть. — Я быстро, — и это было правдой. Он дольше объяснял матери, что сам доберется, что ни в коем случае не подумает повернуть домой. В какой-то момент ему кажется, что он сбегает со свадьбы. «Бред!» — Так, — садится в машину, — я быстро, теперь ты давай так же, пока мадам Юй не передумала. — машина не двигается с места. — Сичэнь.       Золотые глаза смотрят пылающе. — Сичэнь? — А, да прости, — сухо. Ему столько сил стоило вернуть самообладание.       Ему стольких сил стоило держать в узде мысли, а чертов Лань недословами сделал это пустыми попытками. Цзян Чэн сильно наглый? Много позволил себе? — Ваньин, — музыкальные пальцы прикасаются к ладони. — Если я тебя как-то оскорбил — прости. Я… засмотрелся. Тебе идет фиолетовый.       Виноватый взгляд.       Он чувствует, как пылают скулы, и резко отворачивается. — Едь уже.       Всю дорогу только косится на водителя, потому что осознает — сильно реагирует. Он не привык к комплементам, а в особенности от безупречного Ланя. В этом приходится убедиться ещё раз, когда Лань Сичэнь выходит при полном параде. Что-то темно-синие брюки шибко рано заканчиваются на щиколотках мужчины. Цзян Ваньин даже спускается позади него, чтобы сильно не пялиться. Дверь машины напоминает о разговоре пару минут назад. — Кто бы говорил, чертов небожитель. — Ты что-то сказал? — длинные пальцы крутанули ключ зажигания. — Тебе послышалось. — отнекивается он, отворачиваясь к окну. Открыто пялится у него привычки нет, но продолжать смотреть украдкой никто не запретит.       Сичэнь замечает взгляды, но ничего не говорит — такое внимание от Ваньиня приятно.       Мэн Яо смотрел на него открыто или из-под ресниц, но украткой… Лань никогда не видел.       Парковка почти вся была занята. На ней образовалось две небольшие компании: два Не и Мадам Юй со своим внуком. — Дядя, — мелкий сразу ринулся к родственнику с распростертыми объятьями. Конечно же, (Ваньин закатил глаза) золотистые штаны и белая рубашка на мальчишке отражали важность мероприятия. — Привет, А-Лин, — он берет племянника на руки, слыша упрек матери: — Не бери его. Обувь грязная — замарает.       Но не сильно верит в её недовольство. Какой бы строгой и роковой женщиной не была Госпожа Юй, и на неё действует золотое правильно «внуков любят больше, чем детей». — Сичэнь, — Минзцюэ протягивает руку. — Здравствуй, Минзцюэ, Хуайсан, — по очереди приветствуют своих друзей. — Мадам Юй. — Здравствуй.       Цзян Чэн рад, что их совместный приезд никак не комментируется. Неловко разговаривать об этом, и он позволяет себе порадоваться отсутствию языка без костей — Вэй Усяня.       Ему впервые спокойно на таком мероприятии, даже с присутствием отца и матери. Ваньин спокойно выполняет давно выданную инструкцию о поведении в светском обществе и не сильно натянуто улыбается партнерам, каким-то друзьям семьи, о которых впервые слышит.       После первых минут он ускальзывает к сестре. — А-Чэн, — она нежно обнимает брата. — А-Лин сказал, что уже видел тебя. — С Цзинь Цзысюанем? — С дедушкой, — обреченно выдыхает Янли, прекрасно осознавая, зачем понадобился внук Гуаньшаню. Партнеры более лояльны, когда видят семью, а маленький наследник Цзинь Жулань покорит любого своей миловидностью. — Тебе не писал А-Сянь? — Нет, уже два дня. Может в пути? — Зная, что Вэй Ин взаламутил один раз Ванзцы добраться автостопом, то ничему не удивляется, но беспокойное сердце шидзе нужно успокоить. — Может в горы пошли? Усянь давно хотел. — Может, — с сомнением соглашается девушка. — У тебя все хорошо?       Приятно и немного волнительно, когда сестра спрашивает такое. Врать ей он не умеет, но и лишний раз тревожить не хочет. У неё все-таки своя семья, а он взрослый человек — справится.       Сегодня обманывать не будет. — Да, хорошо. — Я рада.       И черт, что б его прокляли, когда он ответил сестре. Он её не винит. Винит себя. Знал же, что нужно было ответить «нормально», и прекрасно помнил, что бывает после «хорошо».       Цзян Ваньин давно провел параллель насчет плохих событий, после казалось хороших времен. Когда губы почти трескались от улыбки во время успеха. Было больно катиться — нет — лететь кубарем вниз, слушая наставления матушки, терпя сдержанно-виноватую улыбку отца и поддержку Усяня и шидзе. Период зарождения стены напротив, период самых глупых надежд и ошибок. Хотя… «Ошибкой были надежды»       Цзян Чэн не замечает, как оказывается около Сичэня, которого словесно нападает глава мелкой компании Молин Су, напоминает о смерти Цзинь Гунъяо, говоря. что он — Лань причина его смерти.       Компания Су Шэ поднялась благодаря Цзинь Гунъяо, и он считал, что имеет право винить Лань Сичэня в смерти своего господина.       Он надевает лицо наследника Цзян, о котором мечтает мать и встает впереди мужчины. — Господин Су, — начинает и замечает, как человек напротив тушуется. — Всем прекрасно известно, что вы со вторым молодым господином Цзинь были в дружеских отношениях, но вам это не дает право обвинять в смерти других. Вы знаете, что по неосторожности Гунъяо упал со скал. Не надо ворошить прошлое и мёртвых.       Как и ожидалось. он не успевает заткнуться вовремя. Затылком чувствует загнанный взгляд Ланя и боится повернуться. В зале гробовая тишина.       Историю смерти внебрачного сына Гуаньшаня знает каждый. — Ваньин… — Когда это наследник Цзян вернулся в наше общество да заинтересовался происходящим в нём? — С тех самых пор, как здесь появились лишние, сующие свои носы куда не надо!       Гнев. Даже не на этого Су Шэ, а на себя. Он услышал слишком жалостливое своё имя, возможно, не стоило этого делать. Лань Сичэнь взрослый мужчина, директор крупной корпорации и может постоять за себя сам. Только Ваньин не думал об этом, а думал о состоянии Лань Хуаня, когда они стояли на том самом мосту.       Нельзя обвинять человека в том, что он не совершал и не желал. — Да… Да, как ты смеешь?! — задыхается от негодования. — Как ты смеешь лезть в чужую жизнь? — А что делаете вы, наследник Цзян? «Он прав. Что я делаю?» — Стараюсь уберечь благородного директора Лань от бессмысленной клеветы.       И уходит. Ему не место здесь, среди людей, которые не замечают корысти, пользуются информацией на друг друга, говорят клевету без аргументов и кичатся этим.       Опять разочаровал матушку, не смог нормально постоять за себя и близких дорогих ему людей. Цзян Ваньин вновь опозорился, и навлек новый поток слухов в сторону Лань Сичэня.       Но Цзян Чэн не мог стоять в стороне понимая, что Сичэню было тяжело.       Ситуация повторяется. Однажды он уже не смог защитить Вэй Усяня от нападения Цзинь Цзысюня, которого после произошедшего выгнали из семьи. Янли уже была Цзинь.       Все были против союза Вэй Усяня и Лань Ванзцы. Гомосексуалам не было места в их обществе, хоть сильно против них никто не выступал. Не хотели именно союза между ними, потому что второй Лань был завидным холостяком, и многие мечтали иметь семейный союз с семьей Лань. Приёмный сын Цзяней был взбаламученным человеком, не имеющим ни стыда ни совести. Все говорили, что он недостоин достопочтенного второго нефрита.       После скандала Ваньин уехал, не глядя куда. Очнулся, когда увидел вывеску «Пристань Лотоса» — ресторан шидзе, которая доверила его своему родному брату, пока была беременна.       Цзян Чэн проморгался, чтобы прогнать запах газа и жар пламени, окутавший в ту ночь любимый ресторан шидзе.       Ему… ему срочно нужно домой.

«Пристань Лотоса»

      Его временное убежище от дел семьи. Здесь он не занимался, чем хотел, но всем сердцем любил заниматься этим местом. В каждом изгибе дерева чувствовалась любовь и забота Цзян Янли. Она обожала свой ресторан, а братья вместе с ней. Кухня готовила по личным рецептам девушки, что приближало вкус блюд к её.       Первое время братья проводили здесь всё своё свободное время, помогая сестре.       Ресторан был для них спасением от гонки за первенство; от обязанности быть лучшими, от дома… Многие говорят, что дом это не место, а люди.

Они бежали от двух значений

      Ваньиню хотелось в тот вечер сбежать от всех. Он даже не удивился месту, к какому приехал не осознанно. Монотонная работа рук могла вытащить его из пучины мыслей.       По привычной последовательности зажигает свет, включает плиту и находит всё необходимое. Это немного. Всего лишь кофе, но уже приятно и спокойно. Мозг запоминает замечания насчет устаревшей посуды и кое-где обшарпанность интерьера. мысленно делает заметки, чтобы все посмотреть утром.       Цзян Чэн садится в зале.              Вывески напротив уж сильно ярко горят в ночи, но данный факт не омрачает ощущения удобства и дома?       Здесь в каждом изгибе чувствуется сестра, а её он очень любит, поэтому… Да, дома.       В этом месте нет воспоминаний о ругающихся родителей, точнее ругающейся матери и, серьёзно кивающего, отца, криков и упрёков в сторону Вэй Усяня, не любящего отца, нет разочарованного вздоха матушки, когда Янли отказала Цзинь Цзысюаню в первый раз.       Ресторан был тем местом, которое вдохновила всех. Правда, причина вдохновения Мадам Юй не нравилась А-Чэну. — Наконец-то, взялся за ум. После управления рестораном не далеко и до компании.       Самое интересное, что во времена она говорила абсолютно наоборот. — Не сравнивай ресторан с компанией!       На самом деле её не в чем упрекнуть. — Ты даже с рестораном не справился. Угробишь и фирму.       Не справился… но его по-прежнему пихают в фирму.       Самое гадкое — он чувствовал полное спокойствие, когда ехал домой из ресторана.       С утра его телефон разрядился, он поставил его заряжаться в машие.       По приезду…

Он ничего не помнит, кроме слез сестры

      А после успокаивающие слова и жесты. Неужели он настолько ничтожен? Сестра успокаивает его во время собственного горя, а тело даже не шевелиться. Она беременнна — ей нельзя нервничать.       Из него вышел плохой ужасный брат.       В нём есть ненависть, стыд, боль и ужас, но все это обволакивает пустоту. Ни малейшего понятия, как все умещается одновременно.       Он не хотел. Желал только лучшего. Любил и любит. Делал. Прорывался. Мечтал.       Счастью и успеху этого показалось мало.       Ничтожество. Он не жизнь.       Вокруг счастье, потому что Усянь и Янли успокаивают его, когда сами потеряли родное место. Сестра душу вложила, а его руки сожгли.       Для них, видимо, есть что-то важное. Что-то другое является…

спасением

      Больше нет безопасной зоны для уютных встреч, поддержки и скомканной любви.       Нет бегства от сложностей, холода и боли.       Имеется сожженное собственными руками сердце, прах которого развеивается над сестрой с опухшими, красными глазами и её ласковыми руками, ободряющей улыбкой Усяня с горечью в глазах.       Ухудшение в восприятии своих сил, упреков матери и ободряющей улыбки отца. Он видит, что губы того поджаты. Им разочаровались ещё больше…

у него теплилась надежда, что ещё больше некуда.

      Появляется уверенность, что он может всегда хуже. Абсолютно. Какое бы дерьмо не происходит.       Сестра не умела злиться, а он мог. Делал это за всех вместе взятых, а всё равно казалось мало

Ему стремглав нестись бы вниз, Но устремлен он ввысь К янтарным звёздам и Туманностям далёким. Но о вечности его метания. Мысли о нужде и потребности быть нужным.