Не покидай меня никогда, море

Он закуривает очередную, снова и снова, каждые полчаса, словно поставил внутренний будильник в полном беспамятстве и теперь не знает, как отключить или перенастроить хотя бы. Проходит на балкон, открывает окно и с высоты десятого этажа наблюдает за мелькающими прохожими, за бесконечным потоком автомобилей, вдыхая сигаретный дым и смог шумного города. Жизнь продолжается. В горле давит. И горький привкус сигарет это чувство не перекроет, не спрячет, не отвлечет ни на одну долбаную секунду. А секунд оставалось не так уж и много если подумать. Отголоски кошмарного сна холодным свинцом растекаются у самой диафрагмы, так, что каждый вдох приносит боль. Сна, в котором темные воды смыкаются над головой и отчаянно не получается ни вынырнуть, ни проснуться. Он бы наверняка потратил остаток времени на сон – спал бы целыми днями, а в перерывах между сном и едой играл в приставку. Жизнь, в которой он никому ничем не обязан, жизнь только для себя и для всего, что так приятно и спокойно, жизнь, которой у него никогда не было. Антон усмехается. Затягивается сигаретой и думает, что ему пора перестать беспокоиться о том, что он куда-то опаздывает или не успевает закрыть дедлайны. Главный дедлайн закроется без его участия. Антон усмехается, потому что ожидание смерти дарит слишком много свободы. Свободы, которая нахрен ему не сдалась. Ах да, еще бы он безбожно пил. Когда-нибудь, когда Дима в очередной раз метнется к нему, чтобы отобрать стакан с алкоголем, Антон с ним подерется. Просто набьет ему морду, потому что нельзя отнимать у умирающего последнее, что приносит радость. Потому что нельзя делать вид, что все поправимо, когда все очевидно катится в никуда. Потому что нельзя просить человека, который смирился, бороться дальше. Ему не нравится думать про смерть, в последние недели он привык называть это поездкой в длительный отпуск в теплые края. Антон затравленно улыбается, давит окурок в переполненной пепельнице и наблюдает за полетом птиц. *** – Привет, Антон. – Привет, мам. – Как ты? Он улыбается, глядя на экран телефона, просто не может не улыбаться, тянет уголки губ на автомате высоко вверх, хорошая мина при плохой игре или как там говорят? Игра уже заканчивается, и остается последний ход и последняя мина – ступить легко, с улыбкой, и громко подорваться… Как он? – Все нормально, ма. Как вы там? Что нового? Говорит просто и спокойно, а внутри острыми лезвиями режет каждый нерв, рука с телефоном трясется так сильно, что приходится перехватить ее второй рукой и упереться спиной в стену. Огненный шар боли постепенно заполняет голову, и где-то на кухне из крана льется вода, неужели забыл закрутить снова? И ничего, кроме крика не остается. Все плохо, мама, все очень плохо. Мама рассказывает сбивчиво и пытается разглядеть в битых пикселях своего сына, вычислить по кругам под глазами степень бессонницы и болезненности, вычислить, как долго… Сдерживать дыхание становится все сложнее, а дрожи в руках уже не скрыть, только бы успеть до того момента, как он начнет кричать. Антон говорит, выдыхая последний воздух из горящих легких, отчего голос получается странный и дребезжащий. –Ма, у меня звонок из офиса, я тебе перезвоню, хорошо? Мама кивает и нажимает отбой, и в тот же момент Антон складывается пополам, словно опору потерял, кусая губы и сжимая кулаки от нестерпимой боли, разливающейся внутри черепа. Практически ревет, пока добирается до пузырька с таблетками, закидывается одной, запивает водой из стакана, что всегда наготове на столе, и валится на полосатый ковер, поджимая колени к самому подбородку и тяжело дыша, словно пробежал марафон. Все хорошо, мама. Все у меня хорошо. *** – Ты не перезвонил, Тош. – Заработался, прости. Антон улыбается, мать хмурится, день катится к концу, как вся его странная, слишком быстрая жизнь, кот точит когти об обивку кресла, чайник закипает, за окном клокочет жизнь. Антона тошнит. – Знаешь, Тош, только не психуй, хорошо? – в голосе матери страха так много, что у Антона выключаются все защитные механизмы, стоп-краны в мозгу трещат от перенапряжения. – Я кое-что узнала… Есть церковь… И там батюшка, он правда может помочь, мне столько всего рассказывали… Пыльное, пропахшее нафталином, слово «церковь» режет слух, и Антон уже почти не слушает, только вслушивается в умоляющие интонации и хмурит брови. Так и знал, что до этого в итоге дойдет, что мать отчается настолько, что начнет искать спасение в глупых сказках… Антон не слушает, только кивает, чувствуя одно огромное кристальное «похуй», ощущая обреченность человека, который сделает все, только бы хоть немного успокоить мать. Если бы она попросила спрыгнуть с десятого этажа, глубоко убежденная, что это поможет – он бы уже шел открывать окно, непоколебимо решительный и спокойный, лишь бы дать ей надежду. – Мам, хорошо, – в собственном голосе усталость и смирение, но он чувствует, что мать улыбается облегченно и от этого ему самому становится легче. – Пришли адрес, попробуем. Попробуем, да, вылечим сраный рак сраным волшебством. Антон сохраняет адрес, выкуривает две подряд и звонит Диме. *** – Слушай, Дим, спасибо, – Антон поворачивается к Позову и улыбается одними глазами. – Я чего-то сам уже боюсь садиться за руль… – Да ты никогда нормально водить не умел, не выделывайся. Дима понимает, даром что врач, пусть и зубной. Кивает коротко и ободряюще треплет Шастуна за плечо. Антон расплывается в кресле, долго смотрит в окно, на проносящийся мимо мир и думает обо всем сразу. О том, что надо будет быстренько разобраться с этим чудо-целителем, вернуться обратно и уладить все дела в офисе, закатить прощальную вечеринку, а после купить билет в один конец куда-нибудь к морю и, когда станет совсем тяжко, поплыть по лунной дорожке, отраженной в морских волнах, далеко-далеко, насколько хватит сил... Слишком пафосно. Антон ухмыляется собственным мыслям, но догнивать остаток дней в больнице под капельницами и, что еще хуже, под несчастным взглядом матери, он точно не собирается. Он знает, что в какой-то момент начнет путаться, что, возможно, ослепнет, оглохнет или перестанет узнавать близких – все возможные мозговые нарушения, тяни билетик, лотерея беспроигрышная. Антон смерти уже не боится совершенно, привык и свыкся с этой мыслью, в конце концов, после двух лет упорной борьбы можно и сдаться. В конце концов, он неплохо провел время. *** – Чего-то церковь твоя совсем в ебенях каких-то, – говорит Дима, сверяясь с картой. – Здесь вообще указано, что вокруг одни болота. Антон пожимает плечами, по сути, ему совершенно все равно, в черепе назойливой пчелой засела боль, въехал бы в топи прямо сейчас, там и прохладнее и спокойнее. Утопил бы всех назойливых пчел в стылой луже, все одно, что море, что болота – всё вода. – Да езжай прямо, спросим у кого-нибудь по пути. Дима не отвечает, ему и сказать-то нечего, все уже сказал. Только упорно продолжает делать. Упорно продолжает верить, несмотря на полный стылой обреченности взгляд лучшего друга, что так отчаянно пытается храбриться, шутит шутки невпопад и дергано качает головой под старые песни из нулевых. *** Антон хмурится на покосившуюся табличку, на которой под слоем грязи и ржавчины едва угадывается название деревни. Дима курит, прислонившись к березе, и вытирает ладонью мокрый лоб, июнь в этом году непривычно непостоянный, вчера было промозгло и сыро, а сегодня давит невыносимой жарой. Антон тоже непостоянный, смеялся все утро и шутил, а теперь раздраженно дергает кольцо на пальце и трет висок. – Вон твоя церковь, видишь? – Дима указывает пальцем в плавящуюся даль, где яркими пятнами сверкали купола. Антон вглядывается, зрение все-таки начало садиться, замечает, наконец, белые высокие стены, скрытые между редкими деревьями и думает о том, что это невероятно красиво. И бесполезно. – Вижу. Прикольно. Антон устало трет лицо и медленно идет к машине, перед глазами пляшут черные пятна, а в голове уже не пчелка, а целый улей разозленных до черта полосатых чертей. Летнего зноя не чувствует, только жажду и тупую боль, и совсем немного горькую обреченность, прилипшую к нёбу. Смотрит на Диму, кивает на машину, плюхается на пассажирское и с раздраженными матами принимается выгонять набившихся в салон слепней. – Давай быстрее закрепимся в своем атеизме и свалим домой. Почилим там пару дней, потом домой, а дальше к морю. *** Тошнота подкатывает к горлу, и это привычное ощущение приносит Антону странное спокойствие. Они останавливаются неподалеку от церкви и долго смотрят на белые стены, полуразрушенную лестницу, ведущую к высоким деревянным дверям. Казалось, что на этой невыносимой жаре само время расплавилось и застыло мутной вязкой жижей. Антону невыносимо хочется дождя, прохладных быстрых капель, бегущих по рукам, ему даже слышится совсем неподалеку шум реки. Он смотрит на ветхую дверь и думает о радуге. – Вы откуда? Антон вздрагивает и оборачивается, щурясь от солнца, бьющего золотом прямо в глаза. Цепляет взглядом высокого худого мужчину в черной рубашке, прислонившегося к дереву и скрытого тенью от густой листвы. Антон отчаянно пытается вспомнить название дерева, отмечая между делом, что наверняка страшно жарко в черной одежде, и снова пытается вспомнить, путаясь в мыслях, напрочь забыв вопрос, игнорируя разъяренный пчелиный рой внутри собственного черепа. – Нам к батюшке надо… – он едва шевелит языком, покачиваясь и пытаясь сфокусировать взгляд на лице, скрытом тенью… Собственный голос кажется Антону невероятно далеким, словно отделенным от него, чужим. Мужчина отталкивается от дерева и быстро подходит, худой и растрепанный, с влажными от пота волосами, прилипшими к вискам, и с пронзительно синими глазами. Антон вглядывается, море уже здесь, но синий расплывается разноцветными пятнами. Он роняет взгляд и пытается вспомнить название дерева, глядя на разбросанные под ногами полусгнившие желуди, и не может, не может, не может. Только чувствует, что собственные мысли превращаются в пули, прошивающие его мозг, превращающие его в кровавое месиво. Антон слышит голос, мягкий и пробирающий, но не понимает смысла сказанного, смотрит перед собой, на незнакомое лицо. В синих глазах любопытство, перемешанное с беспокойством, где-то совсем рядом слышится испуганный голос Димы, а горизонт уже заваливается, синеглазый уже не напротив, а где-то сверху, и за его спиной пульсирует огромный раскаленный шар. *** Он ощущает прикосновение, улыбается приятному теплу – так умеет только мама, легко и мягко, едва касаясь кончиками пальцев, приятно и совсем не щекотно. Позовет его и легко коснется лба, откидывая челку, а потом потянет за собой к столу, где чай с молоком и бутерброды с колбасой и сыром, прямиком из микроволновки… Открыть бы глаза, заглянуть в ее – с лучиками мелких морщинок и мягким травяным блеском в самой глубине радужек. Открыть бы глаза, но так тяжело и так саднит в горле, и все равно хочется увидеть и сказать, что все будет хорошо и домашку он всю сделал вчера еще… Антон с трудом разлепляет веки, смотрит потеряно, потому что нет мамы рядом, только солнечный свет бьет прямо в лицо из открытого окна и ветерок колышет белый тюль. Поджимает губы разочаровано и поднимается, ойкая и тяжко вздыхая, медленно садится на край кровати и долго, непонимающе глядит на незнакомое лицо напротив. Хмурое, с густой щетиной и пробирающим до мурашек темным взглядом. – Дуб. Это дуб во дворе. Голос у него приятный и тягучий, как расплавленный сыр на мамином бутерброде. – Чего? – Ты во сне метался и все спрашивал, что за дерево. Незнакомец поднимается и выходит в другую комнату, шлепая босыми ногами по дощатому полу. Антон смотрит ему вслед растерянно, трет висок влажной от пота ладонью и вслушивается в звуки за стеной, кажется, слышит журчание и понимает, как сильно хочет пить. Хочет попросить, но вместо этого тяжело и густо закашливается, так, что на глаза наворачиваются слезы. – Возьми, – синеглазый возникает совершенно внезапно, протягивает стакан, и Антону хочется возмутиться, потому что нельзя вот так подкрадываться. – Пей, там травы всякие, помогают от головной боли. Антон принюхивается к желтоватому отвару и, убедившись, что пахнет приятно, осторожно делает глоток. Где-то на краю сознания всплывает воспоминание, как когда-то бабушка так же заваривала ему что-то терпко-приятное, отчего становилось в теле потно и легко. Делает второй глоток и уже не замечает, как опрокидывает в себя стакан залпом. – Я что, в обморок упал? Спрашивает, глядя в пол, на разбегающиеся от граней стакана солнечные зайчики. – Ага, и вряд ли это от моей красоты. Антон решает, что это невероятно тупая шутка, но все равно бросает быстрый оценивающий взгляд – мягкая, медленно проявляющаяся улыбка и россыпь родинок на шее и руках, лучистые синие глаза и длинная челка, волной падающая вправо. Но все это не то, описание поверхностное и постное, словно хлеб на муке и воде, словно назвал море голубым. Синеглазый был странным и просто стандартным описательным набором Антон бы так просто не отделался – он словно заполнял все пространство вокруг, рядом с ним было тесно, потому что пронзительно синий пригвождал и согревал.. Не он был в этой комнате, а комната была вокруг него. – Нет, определенно не из-за этого, – говорит Антон, отводя, наконец, взгляд. – Где Дима? Парень, который со мной приехал. – Во дворе, с машиной возится. – А я где? – У меня дома. Антон кивает и ставит стакан на стол. Оглядывается, фиксирует с ленивым любопытством – скромно, слишком чисто, слишком много странных интересных мелочей, вроде безделушек, накопившихся за долгую жизнь, которыми бабушки заполняют свои полки. Пахло хвоей, травами и чем-то сладким. – Тебя как зовут? Антон оборачивается, трет правый висок и отвечает: – Антон. А тебя? – Арсений. Имя-то какое… Самое то, для такой глуши. Антон вспоминает внезапно зачем приехал и что времени у него мало, вспоминает, что пару часов назад не мог вспомнить название дерева, и что таких провалов у него еще не было. А сколько еще впереди? – А батюшка ваш… Это он у вас людей лечит? Арсений смотрит странно, внимательно и неотрывно, словно ищет в нем что-то и Антону от этого взгляда не по себе. – Лечит. Но не всех. – Это как так? Почему не всех? – Ему хозяин не разрешает. Арсений улыбается странной, неприятной улыбкой и внутри у Антона все стынет, покрывается ледяной коркой и жалит холодом. Насчет согревающего взгляда он явно ошибся. – Отведешь меня к нему? Мне бы с ним поговорить… – Завтра поговорите, а сегодня переночуете у меня, – Арсений на секунду прикрывает глаза и едва заметно шевелит губами, словно читает что-то про себя. – Вечером будет гроза, дороги развезет, все равно придется остаться на пару дней. Антон морщится недовольно и выглядывает в открытое окно – на западе собирались тяжелые тучи, а в воздухе отчетливо пахло приближающейся грозой. Словно в подтверждение словам Арсения где-то вдалеке тяжко гремит. – Встряли, бля… – Голова болеть перестала? Антон кивает, не сводя глаз с тяжелых туч над кромкой густого леса. И вдруг понимает, ощущает в полной мере то, что сбивало его с толку последние несколько минут, и широко раскрытыми глазами смотрит на Арсения. Голова впервые за долгое время абсолютно не болит.