Не покидай меня никогда, море

Антон подмигивает Диме и шумно отпивает из чашки. Щедро зачерпывает из вазочки малиновое варенье и шлепает сверху на поджаренный хлеб, предварительно намазанный сметаной. Откусывает почти половину и довольно улыбается. Голова не болит, дождь за окном отбивает ровно и размеренно, лампочка над головой светит приятно, и Антон думает, что это и есть та самая «ламповая атмосфера», когда дышится легко и спокойно. С улицы веет прохладой и запахом мокрой парной земли, а чай удивительно вкусный, горячий и сладкий, с чабрецом и мелиссой. Арсений возится на кухне и что-то тихо напевает себе под нос. Поет он не в лад, но слух это не режет, скорее даже как-то мило, Антон ловит себя на том, что улыбается и вообще нормально, по-человечески, наслаждается вечером. Потому что не болит голова. Потому что выяснилось, что мобильник не ловит сигнал, и никто не донимает его звонками. Потому что к вечеру батюшка сам приходит к ним и, мимоходом поздоровавшись с Арсением, подходит знакомиться. Он кажется вредным и немногословным, но Антон быстро смекает, что это не так. Неоспоримое преимущество близкой смерти – начинаешь ловко подмечать детали. Сергей снимает рясу вечером и надевает обычные футболку и джинсы. И Антон как-то совершенно спокойно принимает тот факт, что они с Арсением живут вместе. Сергей молится, наливает себе крепкий чай и внимательно слушает Диму, хмурится, глядя на Антона. Ничего не отвечает, только качает головой и изредка бросает долгие взгляды на Арсения, высокой тенью застывший у окна. Сергей слишком нормальный для того, кто мог бы творить чудеса, и Антон на мгновение чувствует себя обманутым. Не то, чтобы он ждал чуда и верил в него, но все-таки крохотная надежда, как оказалось, в нем жила. Жила и требовала от него продолжения борьбы. Антон оглядывается и внимательно смотрит на Арсения. Арсений внимательно смотрит в ответ, пугающий в своей молчаливой неподвижности. *** Арсений вообще не понимает, почему с такой легкостью ведется на этот взгляд, теплый и мягкий, полный солнца, как лесная опушка ясным безоблачным днем. Он не понимает, почему ловит каждое слово, сказанное Антоном и каждый взгляд, внимательный и резкий, и почему с такой осторожностью собирает постель незваным гостям, выбирая самое новое и мягкое. И какое ему вообще дело до этого тонкого, звонкого, громкого парня, со смешными ушами и морщинками у носа, что появляются, когда он смеется. А заставить его рассмеяться Арсению удается поразительно легко. От Антона веет добротой и светом, Арсений смотрит в его зеленые и теплые глаза, казавшиеся огромными на исхудалом лице, и кусает губы от досады. *** Антон засыпает быстро и легко, на скрипучей панцирной кровати, убаюканный мелиссой и дождем. Арсений подходит длинной мрачной тенью, совершенно бесшумно, и долго всматривается в его лицо, скользит темными глазами по силуэту под тонким одеялом, тянется рукой к волосам, мертвенно-бледной в свете луны, но дотронуться не решается. Вместо этого подбирает с пола рюкзак Антона, вытаскивает из бокового кармана пузырек с таблетками и уходит на кухню. – Зачем? Сергей хмуро наблюдает, как Арсений прячет пузырек в небольшой скрытой нише под окном. – Так надо. – Ему будет очень больно. – Я хочу узнать его лучше. – Ты играешь с тем, что тебе не по силам. Сколько… сколько тебя настоящего останется в конце? – Все настоящее во мне требует сделать это. Сергей качает головой и обреченно вздыхает в холодный чай, но заглянуть Арсению в глаза не решается. Потому что тянет вдруг холодной болотной сыростью из щелей в полу. Потому что знает, что сейчас смотрит на него черными, как ночь, глазами. *** Антон просыпается на рассвете – снилось что-то странное и тревожное, но что именно, он вспомнить не может. Долго глядит в деревянный потолок, изучает старую люстру, с пожелтевшими от времени пластмассовыми подвесками, а потом, подгоняемый странным порывом, приподнимается на локтях и выглядывает в окно. Отчего-то вздрагивает, когда замечает неподвижного Арсения, одиноко стоявшего посреди дороги, с тлеющей сигаретой в пальцах. Антону хочется окликнуть его, выйти на улицу, стрельнуть сигаретку, постоять рядом, позалипать на рассвет, грязно-оранжевым обозначившийся на горизонте. Он сонно моргает, кажется, всего на секунду или две, а Арсений уже стоит лицом к нему и, кажется, смотрит прямо в глаза, пуская клубы дыма из приоткрытых губ. Странная сонливость вдруг накатывает волной и Антон не находит в себе сил сопротивляться. Ему снится море. *** У Антона в глазах паника и животный страх. Присмиревшая на одну ночь боль снова подняла голову и нещадно принялась выжигать ему череп с первыми лучами солнца. Он в очередной раз перетряхивает рюкзак, шаря дрожащими пальцами, проверяя все карманы и швы, матерится тихо и снова выбегает во двор, к машине. – Дима, если прихватит опять – я не вывезу, понимаешь?! Дима понимает и напуган не меньше, снова проверяя в бардачке и под ковриками. – Они точно были при тебе вчера? – Абсолютно, блять, точно! Антон шипит и с силой бьет кулаком в стену, боль в руке на несколько чудовищно коротких секунд отвлекает от боли в голове. Вечеринка в хосписе, огромный высохший дуб, море в грозу, шаровая молния вместо лампочки над бутербродом с малиновым вареньем – хаотично сменяющиеся картинки в голове и нарастающий гул. Антону хочется плакать от боли, Антону хочется снова в восемь лет и в лето в деревне. Он бьет в стену еще и еще раз, пока рука не немеет от боли, пока не сгибается пополам в приступе тошноты. Арсений выглядывает на улицу, в серой майке и потрепанных джинсах, с взъерошенной челкой и серебряным крестиком в тонких пальцах, и внимательно и молчаливо наблюдает. Как Дима потрошит бардачок, прекрасно понимая, что таблеток там нет. Как Антон кружит вокруг, побледневший и подгоняемый собственным страхом. Высокий, отчаянный, горящий. Антону хочется на Арсения прикрикнуть, ведь мог бы хотя бы сделать вид, что помогает, только стоит и молча таращится своими глазищами… – Поехали, Дим, есть же тут какой-нибудь город поблизости… Антон вбегает в дом и закидывает разбросанные вещи в рюкзак, не находя абсолютно никаких сил, чтобы злиться еще сильнее. Пчелиный рой в голове отчаянно жужжит, бьется в истерике и все, чего касаются пальцы Антона, странно холодное и ненастоящее. Потому что настоящая здесь только боль. Он вдруг замирает, прибитый к месту осознанием собственной ничтожности, смертности, словно огромный дуб с обломанными суками и корой, заросший старыми болячками… Антон трясет головой, Антон сжимает лямки рюкзака и собственные руки кажутся ветками, что вот-вот обломит порывистый ветер… Он торопливо шарит по карманам, вытаскивает пятитысячную купюру из бумажника и протягивает только что вошедшему Арсению. – Спасибо, друг… Мне в город надо, за таблетками… Может, заглянем на обратном пути. Говорит сбивчивым, дрожащим голосом, словно захлебывается, словно вот-вот заплачет и растеряно смотрит, как Арсений берет деньги, аккуратно складывает и засовывает обратно в карман его рубашки. – Застрянете где-нибудь посреди леса, – голос Арсения ровный и спокойный, даже завораживающий чем-то, шепот ветра перед бурей. – Вот тогда ты точно не вывезешь – ни машину, ни боль. И денег мне не надо, оставь. Антон ощущает, насколько близок к панической атаке и просто к обмороку, пчелиный рой в голове жужжит и жалит, и отчаянно хочется вместо стен начать избивать людей. – И что ты, блять, предлагаешь нам делать? – Переждать. А завтра Сергей съездит вместе с твоим другом в город на своей машине и достанет тебе таблетки, – Арсений протягивает ему стакан, и Антон узнает этот запах, что-то похожее на мяту и мать-и-мачеху. – Выпей, полегчает. Странно покорный, вмиг размякший и усталый, Антон отпускает лямки рюкзака, со стуком роняя его на пол, тянется к стакану, заглядывает в глаза Арсению и, не отводя взгляда, выпивает до дна чуть теплый отвар. Зеленый в радужке, из-за покрасневших век становится ярким, как майская трава ранним утром – Арсению отчаянно нравится этот цвет, но он не может не думать о раннем первом снеге, накрывающем зеленые, не успевшие отцвести, поля. – Просто иногда бывает настолько больно… – Антон говорит тихо, в пол, не решаясь поднять взгляда. – Вчера мне повезло, я тупо вырубился… Арсений подходит ближе, и Антон в который раз удивляется его способности передвигаться совершенно бесшумно. Теплые пальцы касаются руки, осторожно забирая пустой стакан, и на мгновение Антону кажется, словно через него пропустили слабый разряд тока. – Дай гляну, – Арсений хмурится, отставляет стакан и перехватывает другую руку Антона, безвольно повисшую вдоль тела. Тот шипит от боли, но ладони не отнимает, смотрит внимательно на тонкие длинные пальцы Арсеньевой руки. – Сядь, придется немного повозиться. И Антон садится, покорно и расслабленно, позабыв о рюкзаке и срочных сборах, о Диме, который все еще ждет его на улице. Арсений возвращается с небольшой чашкой, бинтом и марлей. Встает на колени, осторожно хватает распухшую воспаленную ладонь и невесомо касается разбитых костяшек смоченным в травяном отваре кусочком марли. Раны чуть щиплет и ощущения эти острые и отчасти приятные, потому что Антону нравится смотреть сверху на темную макушку и полукружья длинных ресниц. Арсений перевязывает ладонь умелыми движениями и чуть дольше, чем требуется, удерживает руку Антона в своих руках. Боль постепенно отступает, и в голове, и в руке, но не полностью, он все равно чувствует раскаленный уголек внутри головы и легкое пощипывание в кисти. – Чем ты меня поишь? – Аир, пиретрум, бессмертник, лопух… Там много всего. – Лопух? Серьезно? А чего не подорожник-то? Это же он у нас от всего на свете панацея. Антон кривит брови и вдруг смеется, и Арсений смеется тоже, схватив Антона за плечо. – Слушай, Арс, спасибо. Эти твои отвары и правда помогают, – он бросает на него быстрый взгляд и улыбается одними глазами. – Взял бы деньги, чего ты. – Ты ведь за помощью пришел, хоть и не веришь, – помолчав, отвечает Арсений. – Ибо всякий просящий получает, а ищущий находит, ну или как там… Надо Серегу спросить, это он у нас дипломированный специалист. Антон улыбается, глядя в синие глаза, особенно притягательные с такого ракурса и вдруг, где-то на уровне подсознания осознает, что сходит с ума, находя красивыми мужские глаза. – Я баню затопил, помоетесь хоть, – говорит Арсений и понимает вдруг, что все еще стоит на коленях и касается тонкого горячего плеча. Антон не смеется уже и выглядит усталым. – Я же только что приступ словил. Не думаю, что это хорошая идея. *** Антон признает, что здорово ошибался. Жар растекается по телу приятной волной, расслабляя мышцы и распаривая кожу. Антон медленно вдыхает, вытягиваясь на лавке, и ойкает от боли, когда пяткой касается бока банной печи. Приходится согнуть ноги и ощущать, как горячий влажный воздух кусает колени. Ему ведь, на самом деле, нравится здесь. Арсений вваливается неожиданно, с шумом, в клубах пара, с ведром холодной воды в одной руке и небольшой бутылочкой в другой. – Какого черта?! Антон едва не валится с лавки, поднимается, снова обжигая пятку, и неловко пытается прикрыться, смущенный, злой и раскрасневшийся. – А вот черта лишний раз вспоминать не надо, вокруг же почти одни болота, – глаза Арсения на мгновение кажутся Антону угольно черными. – Ты чего один-то пошел, обморочный, да еще с больной рукой? Как париться-то будешь? – Я, знаешь ли, хотел уединения, – Антон расслабиться не может, жмется к краю и глядит раздраженно и растерянно. – И париться я не собирался. Я вообще больше не парюсь. Ни о чем. Арсений вздергивает брови и смотрит на него долгим нечитаемым взглядом. – Забыл тебе дать, – он показывает Антону бутылочку. – Пихтовое масло. – И нахрена оно мне? Антону сложно расслабиться и одновременно его начинает разбирать смех. От присутствия Арсения рядом ему необъяснимым образом всегда становится легче, даже сейчас, в чем мать родила, худой и бледный, с распухшей рукой и обожженной пяткой. Боль в голове словно невидимым тумблером выкручивалась на минимум. – Пить, – коротко бросает Арсений и ухмыляется, когда Антон неуверенно тянется за бутылочкой. – Ложись и получай удовольствие. Он улыбается, набирает полный ковш воды и добавляет в него немного из пузырька. Подмигивает и щедро опрокидывает ковш на камни, поднимая клубы горячего ароматного пара. Антон откидывается назад, млея под жаром и чувствуя, насколько легче становится дышать. От привкуса хвои во рту горчит и хочется пить, а кожу приятно покалывает. Арсений плюхается рядом, бесцеремонно толкая его, слишком близко, и от этого Антону становится еще жарче. Он окончательно теряется, не зная, куда себя деть, куда спрятать нервные руки, куда спрятать взгляд, о чем говорить и нужно ли говорить вообще. Арсений кажется на удивление простым, словно оставил все свои странности за дверью, откинул загадочность вместе с одеждой, но у Антона все равно мурашки по телу, несмотря на жару. – И правда – хорошо. Говорит тихо, чуть охрипшим голосом и вздрагивает, когда повернувшись, сталкивается взглядом с темно-синими глазами. Очень и очень близко. Арсений не смотрит, Арсений вчитывается, впечатывается, прорывается внутрь и искрит странным светом. У Арсения глаза, будто море в грозу. Будто майское небо поздним вечером. – Переворачивайся. Антон подчиняется, закрывает глаза и громко ойкает, когда Арсений начинает шлепать его березовым веником. Кожа горит огнем, а в голове снова приятно пусто и спокойно. Он смеется и пытается перехватить руку Арсения, но получает в лицо ледяной водой из ведра – ощущения настолько острые и яркие, что мгновенно выбивает из легких весь воздух. Оба долго растерянно смотрят друг на друга, раскрыв рты, а потом начинают смеяться. Сначала тихо, немного задыхаясь, но потом уже громко, раскатисто. Антон улыбается, выхватывает второй веник из таза и хлестко ударяет Арсения по спине, едва не поскальзываясь на скользком полу, и смеется, смеется, смеется. Кроме хвои, пахнет еще чабрецом и розмарином. Антон вдруг верит, что море ближе, чем ему хотелось. Он вдруг расслабляется, и как будто пьянеет даже, разморенный и приятно уставший. *** – Я сегодня зашел в церковь… Даже перед иконой постоял, Сергей велел помолиться, попросить за себя. И больше ничего не сказал, – растеряно говорит Антон. – Послушал и все. – Да мне тоже. Нифига. И вообще, этот Сергей странный какой-то, не похож на батюшку. А Арсений вообще… с ебанцой. – Да не, Серега-то как раз самый нормальный здесь. Антон передает сигарету Диме и морщится, потирая висок. Позов затягивается жадно, как-никак последняя сигарета, а до следующей пачки они дорвутся не скоро, судя по непрекращающимся дождям. И до следующей пачки таблеток тоже. – Ну, он же не отказал тебе, может… Антон вскидывается, перебивает громким ломаным шепотом: – Дима, да херня это все! Нет никакого чуда, ничего уже не поделаешь, понимаешь? Может кому-то помогало все это, ну типа свежий воздух, чистая вода, эмоциональный настрой на выздоровление, травки эти Арсеньевские, а у меня уже почти терминальная стадия. Дима замирает, вслушивается встревожено, боясь услышать всхлипы, потому что понятия не имеет, что говорить и стоит ли говорить вообще. – У меня просьба, Дим, ну когда я это… отдыхать уеду, – Антон забирает сигарету, докуривая почти до фильтра. – Не перекладывай плитку в ванной. Мне ее подарили. Дима замирает с совершенно пришибленным лицом, и Антон начинает хохотать, кашляя от слишком глубокой затяжки и истерического смеха. Смеется, и не может остановиться, пока тлеющий огонек не задевает пальцы, обжигая острой резкой болью. – А знаешь что? Мне здесь нравится. Я не знаю, почему, но тут как-то спокойно что ли. Я бы здесь остался. Антон вытирает слезы с глаз подолом футболки и вглядывается в красноватую полосу заката. – Может тебе Арсений какие-то особенные травы подсовывает, что тебе так спокойно? Ты бы проверил, что там вообще. В черный юмор подался, придурок долбанный. Дима толкает Антона в плечо, улыбается и чувствует внутри бесконечную пустоту. *** Арсений замирает в дверях и долго смотрит на едва различимый в темноте силуэт. Думает мучительно и торопливо, прислушиваясь к ровному глубокому дыханию, к шороху гравия за окном и мерному постукиванию капель по крыше дома. Где-то вдали раскатисто глухо гремит, словно рухнуло где-то на краю леса, огромное старое дерево, пронзенное стрелой молнии. Арсений вскидывает голову, блеснув белками глаз, шумно вдыхает наполненный озоном воздух и бесшумно скользит за дверь, растворяясь в ночи.