Не покидай меня никогда, море

Он вглядывается в собственное отражение в стоячей болотной воде, и оно, поглотившее весь тусклый сумрачный свет уходящего пасмурного дня, кажется ему черным и сплошным. С болот тянет сыростью и запахами разложения, над островками воды среди высоких кочек вспыхивают и гаснут огоньки, а сердце в груди бьется глухо и медленно. Где-то недалеко слышится плеск, и дрожащая рябь расползается по воде, искажая отражение. Арсений запрокидывает голову к темнеющему небу и шумно вдыхает, но не может – мрачность болота и тяжесть на сердце сдавливают, сковывают сырой одышкой. Долго смотрит на вспыхивающие огоньки в темной синеве меж сосновыми макушками и не решается опустить взгляд вниз, в густую болотную тьму. – Ты помнишь уговор. Сердце пропускает удар, и хотелось бы верить, что ему послышалось, но… Голос, больше похожий на шелест, на звук шагов по мягкому мху, на вздох деревьев… Арсений опускает взгляд вниз и видит, как собственное отражение смотрит на него черными провалами глаз и улыбается. – Но ведь на этот раз я уже не вернусь? В голосе Арсения холод и странная отрешенность, а внутри все наливается раскаленным свинцом и тянет вниз, к самой кромке воды, из которой смотрит на него черными зрачками и говорит злой усмешкой его вечный кошмар. – Ты можешь отказаться. И Арсений может. Может встать, стерев носком ботинка грязные звезды и собственное усмехающееся отражение в мутном зеркале болота, запрокинуть голову вверх и выдохнуть, отпустить, смириться, позволив всему идти своим чередом. Позволив Антону умереть. Потому что такова судьба – несправедливая, злая, неприятная, скучная и необратимая… Арсений может, потому что понимает, что всех спасти нельзя, невозможно, неправильно… И давится горьким комком в горле, потому что слишком дорог ему стал теплый свет в зеленых глазах. Арсений может, и Арсений отказывается, потому что больше всего на свете боится остаться в этом болоте навсегда.

***

Шастун улыбается. От этой улыбки у Арсения внутри все наливается теплом, и он всей душой это чувство ненавидит. Ненавидит, потому что сердце непонятно почему пускается в галоп каждый раз, когда Антон смотрит на него вот так, с прищуром и бесконечной теплотой и доверием. Ненавидит, потому что не может отделаться от мысли, что ради этой улыбки он готов убивать. Ненавидит, потому что снова ощущает себя на все девятнадцать, хотя ему в два раза больше. Ненавидит за то, что ощущает себя слишком несчастным от желания быть по-простому счастливым. Арсений ненавидит и рассеянно разглядывает зеленые глаза, родинку на кончике носа, яркие искусанные губы. Антон что-то говорит, и Арсений просит его повторить. – Я спрашиваю, ты с рождения такой необычный? Людей лечишь одним касанием… – Антон повторяет, чеканя каждое слово, будто Арсений глуховат. Арсений все равно слышит словно сквозь вату, все-таки надо больше спать, и меньше думать о своем. Меньше думать и больше просто смотреть. На тонкие руки и длинные пальцы, на русую вьющуюся челку, подпрыгивающую при каждом движении, на тонкие ключицы и светлые красивые брови… – Нет, не с рождения. Антон смешно приподнимает брови домиком и разводит руки в стороны. – Невероятно исчерпывающий ответ, спасибо, Арсений Сергеевич, за искренность. Арсений устало вздыхает и цепляет сигарету из помятой пачки, лишь бы не дать воли рукам, которым так отчаянно хочется касаться, перебирать кольца на тонких пальцах, гладить по волосам, очерчивать губы и линию челюсти… – Мне было восемь, – говорит, прикрыв глаза и густо выдыхая дым в воскресное утро. – Не помню, то ли обидели, то ли сам кого-то обидел. Убежал в лес, ну и заблудился. Я сутки бродил кругами, кричал, пока не наткнулся на болота. Арсений замолкает и протягивает свою сигарету Антону, темными глазами глядя, как искусанные губы смыкаются на фильтре и теряются в дыму. – Я не особо хорошо помню, что там было. Оступился и потом тонул, медленно так, страшно. Выбраться пытался, а погружался все глубже, только лицо одно торчало над водой, и наверху такие яркие звезды были… А утром проснулся неподалеку от дома, на твердой земле, и вообще ни черта не помню, как так получилось. – Охренеть, – тихо отзывается Антон, и в глазах действительно столько удивления и сочувствия, что Арсения так и тянет ободряюще улыбнуться, вот ведь – стою перед тобой, живой и невредимый, все закончилось хорошо… или нет? – И с тех пор я умею читать мысли и двигать предметы одним взглядом. Он говорит совершенно серьезно, делая загадочный взгляд и легкие пасы руками, но в конце все равно не может удержаться от смеха, видя, как широко раскрываются глаза Антона и подлетают вверх брови. Антон ведь и злиться толком на Арсения не может, да и на себя не хочет, что повелся на такую глупость, потому что ему простительно, и вообще желательно верить во всякие чудеса. Он смотрит на Арса, в кои-то веки странно разговорчивого и уступчивого, и понимает, что не хочет домой, несмотря на бесконечную тошноту и трижды выблеванный завтрак. Несмотря на жаркую, душную усталость и осиный рой в голове, и на немеющее временами лицо, словно его замазали глиной и оставили на солнце. Несмотря на то, что пересыхает во рту и желудок снова наполняется горькой желчью, что пересыхает весь, съеживается… – Ты в порядке? Антон видит прямо перед собой огромные синие глаза и считает до пяти, ухватившись дрожащей рукой за чужое плечо. Держится и пытается дышать, застывший и бледный, горячий и испуганный, всеми силами пытаясь остаться в сознании, потому что так боится больше не проснуться… Он вцепляется в сильные руки, теплые и крепко прижимающие его к себе, и шепчет ничего не значащие цифры снова и снова… – Тихо, тихо, Шаст! Я здесь, слышишь? Я здесь, я никуда не уйду. И Антон слышит, хватается за чужой голос и пытается дышать, всей душой проклиная участившиеся панические атаки. – Знаешь, я как будто тоже, как ты, в болоте тону, – слова приходят раньше, чем Антон успевает осознать, но остановиться уже не может. – Тону и только лицо над водой, и страшно так, давит… И я орал бы, орал бы изо всех сил, потому что страшно, но боюсь растерять воздух, боюсь прожить на секунду меньше… И знаешь, я ведь не проснусь на полянке возле родного дома. Я ведь вообще не проснусь. Арсений не отвечает, хотя ему так много хочется сказать. Ему ведь и раньше приходилось такое слышать, обнимать легонько за плечи, позволяя выплакаться, гладить по волосам тяжелую от боли и страха голову, ронявшую горячие слезы на его колени, но только не было еще так неприятно пусто и не звенело так у сердца от необходимости выбора. Знаю, Антош, знаю… Думать страшно, особенно – тамгдепросмерть, Арсений сжимает Антона в объятиях и понимает, как это правильно.

***

К обеду ветер наконец-то уносит тучи, и солнце, моментально разыгравшись в полную силу, за пару часов прогревает землю и воду, словно решив отыграться за все те дни, что было спрятано за облаками. Локти уже давно свело острой болью, но Арсений не перестает глядеть в окно, на суетливого Диму, который снова и снова что-то втолковывает Антону, наверняка про соблюдение рекомендаций врача и ради бога, давай поедем вместе и постарайся не сдохнуть, пожалуйста, до моего возвращения. Наконец, они трогаются на серегиной ниве – Серега за рулем, хмурый и грустный, растревоженный неприятными мыслями, Арсений даже совершенно точно знает какими именно, а Дима на пассажирском, обеспокоенный и серьезный. Шастун долго смотрит им вслед, Арсений его лица не видит, но прекрасно узнает хмурую неуверенность по напряженной спине. А может у него снова сильно разболелась голова. А может Арсению снова кажется. – Слушай, Арс, – Антон устало опускается рядом и с каким-то мучительно сладким тянущим чувством в солнечном сплетении разглядывает черный завиток у его уха. – Серега сказал, что на холме связь ловит. Может, проводишь? – И на кой черт тебе связь? – Маме позвонить. – Ну если так… Мама – это святое. Дорога выдается непростой, Арсений бодро шагает впереди, Антон старается не отставать, изредка притормаживая и жадно хватая ртом воздух. Жарко. Арсению душно и противно от собственного липкого пота и мокрых пятен на футболке. Они миновали последние огороды и уже наполовину взобрались на холм, поросший редкими березами, когда Антон сдается и валится в пыль, запыхавшийся и мокрый. Шевелиться не хочется, Антон прикрывает глаза рукой и слышит, как затихают шаги Арсения. – Оставь меня, спасайся, – говорит он охрипшим голосом и драматично раскидывает руки в стороны. – Скажи моей матери, что я храбро сражался. – Сам скажешь, – Арсений останавливается над ним, широко расставив ноги. – Друг мой, да ты – слабак. Такого оскорбления Антон стерпеть не может, вскакивает, хотя едва не падает от того, как резко темнеет в глазах. Несколько раз крепко зажмуривается, пытаясь сфокусировать взгляд, и, когда это ему наконец удается, непонимающе глядит на широкую спину и чуть разведенные в стороны руки. – Ты угораешь? – Я тебя уговаривать не собираюсь, наверху подожду, только постарайся дойти к полуночи, у меня дела. – Какие дела в полночь? Сатану вызываешь? Антон кривит лицо, шумно выдыхает, но все равно покорно подходит, обхватывает руками плечи Арсения и неуклюже взбирается ему на спину. Небольшая разница в росте не чувствуется абсолютно, Арсений с легким вздохом подхватывает парня под колени и бодро несет вверх, удивляясь тому, насколько Антон легкий. – Ты сильно потеешь, – говорит Антон спустя некоторое время, прижимаясь щекой к его плечу. – Ну уж простите, – ворчливо отзывается Арсений. – Я ведь всего лишь несу двухметрового мужика вверх по склону. Все-таки хотелось бы больше уважения. Антон усмехается ему в шею и чуть сильнее сжимает руки, а Арсений, словно невзначай, пару раз оглаживает большим пальцем острую коленку. Они почти добираются до вершины, когда телефон Антона начинают разрывать уведомления. – Ну все, тормози, дальше я сам. – Ну конечно, мистер Бэггинс, несите свое кольцо дальше сами, – Арсений тормозит и, довольно грубо сбросив Антона, устало валится в белые облака ковыля. – Ты потом весь в этих колючках будешь. – Пофиг. Антон садится рядом, с головой погрузившись в чтение сообщений, и не замечает внимательного взгляда синих глаз и то, как Арсений бездумно играется с полой его футболки. Читает долго, улыбаясь или хмурясь, и Арсений гадает, отчего это и вскользь отмечает, как это приятно – лежать вот так рядом, касаясь бедра, глядеть вверх и видеть чистое небо и теплые глаза. Из полудремы его вырывает мягкая мелодия входящего вызова. – Мама, – говорит Антон и улыбается. Арсений поворачивается к нему, на краткий миг они встречаются взглядами, и Антона накрывает огромным, теплым и мягким чувством, от этого ощущения единения – мама и Арсений. Он смахивает вправо, совершенно счастливый и полный света: – Привет, мам… Арсений не слушает, отходит недалеко и курит, задумчиво глядя туда, где серой дымкой манила к себе хмурая топь.

***

– Маме ты понравился, говорит, что ты добрый человек. Сегодняшний закат непривычно яркий, красит все в кроваво-красный и расползается длинными тенями по выжженной земле. Они развалились на старом диване под навесом, усталые и взмокшие после прогулки на гору, и не спеша тянули прямо из горла бутылку дешевого виски, которую Серега пару дней назад отыскал в сенях. Арсений ухмыляется, наблюдая за одинокой птицей в вышине, и затягивается сигаретой. Как-то непривычно горько вздыхает. Впусти меня. Назойливой мухой бьются в голове два черных пугающих слова, которые ему прошептало собственное отражение в закатных отблесках оконного стекла. – Ошибается твоя мама, ни черта я не добрый. Антон пожимает плечами и уже привычным движением принимает протянутую сигарету, снова одну на двоих. Арсений делил с ним сигарету, а он делил с Арсением боль. – Да какая разница, Арс, добрый или не добрый, все слова да какие-то абстрактные понятия, – Антон шмыгает носом и на секунду закрывает глаза, пытаясь перебороть внезапное головокружение. – Знаешь, я хочу тебя кое о чем попросить. – Валяй, спрашивай, – говорит, чуть растягивая слова, но чувствует, что просьба будет до черта мрачной и пугающей. – Понимаешь, я думал укатить куда-нибудь за границу, подальше, ну… когда станет совсем плохо… – Антон с трудом сглатывает и тянется к бутылке. – Не хочу умирать в больнице, понимаешь? Арсений понимает. – А потом приехал сюда, и… Мне здесь спокойно, с тобой я как будто здоров. Ну не совсем конечно, но когда не так больно, я как будто прежний и как будто совсем другой… Не могу объяснить. – Антон говорит быстро, словно боится, что не успеет за собственными мыслями и как-то совершенно отчаянно смотрит в лицо Арсения, пытаясь поймать его взгляд. – Можно я останусь здесь? До конца. – Хочешь остаться здесь умирать? Голос глухой, словно из-под земли, да и весь Арсений – огромная хмурая тень, выжженная на алом полотне умирающего дня. Антон все так же не может поймать его взгляд. – Просто оно здесь, мое море, там, где мне спокойно. Арсений молчит долго, столько, что Антон принимает это молчание за отказ. – Оставайся, – говорит глухо и глядит Антону прямо в глаза, долго, внимательно. И вдруг зачем-то добавляет: – Ночью будет гроза.

***

Антон стоит на краю леса, вглядывается в серую туманную сырость и жадно вдыхает запах мокрой земли, запах озона и шумящей вокруг грозы. Он оглядывается и не понимает, как здесь оказался. Давится от страшной боли, что хриплым криком застряла в горле. – Мама? Мама стоит в глубине леса, улыбается, и Антон не понимает – почему? Почему так больно в голове, почему он должен умереть молодым, почему так странно ноет сердце, почему он так любит все вокруг, почему в синих глазах ему видится весь мир, почему так больно, почему, почему, почему… Мама смотрит странно – грустно, тепло, обреченно. И Антон улыбается в ответ. Потому что так надо, потому что так правильно. Он улыбается и всматривается в теплую зелень глаз, в морщинки, и с горько-радостным трепетом замечает, как зеленый сменяется синим. Арсений шагает к нему, босиком по мокрой траве, освещенный и освященный всполохами молний и подгоняемый рокотом грозы. Касается легко виска. Антон ощущает, как отступает боль, как все вокруг обретает смысл и имя, и не может оторваться от бледного лица, от такого родного лица. Он не может вспомнить это слово. Он понимает это чувство, но слово вспомнить не может. Арсений убирает руку от виска Антона и едва не падает, дышит рвано и загнанно, ресницы подрагивают и на губах блуждают слова, слишком тихие, чтобы прорваться сквозь шум ливня. Слова просятся на свободу, но Арсений не говорит, потому что боится сломать то, что только начало обретать смысл. Он придвигается ближе, трется кончиком носа о его нос и выдыхает в губы, чувствуя, как пышет жаром чужая кожа. Антон закрывает глаза и у Арсения ломаются все тормоза, одним моментом, и он накрывает его рот своим, ловя верхнюю губу в поцелуе. Губы скользят, уговаривают, от уголков к изгибам, сверху вниз, с легким нажимом. Антону хочется вдохнуть, потому что воздуха отчаянно не хватает, но он даже не думает о том, чтобы разорвать поцелуй, довольствуясь короткими рваными вдохами. – Ты мне нужен, – хрипло выдыхает Арсений и чувствует, как полыхает внутри, как разрывается сердце от тоски и отчаяния, потому что там, под горячей ладонью у виска пульсирует одно на двоих проклятие. Он скользит ладонью, от виска вниз, к линии челюсти, очерчивает теплыми пальцами, и опускается на грудь. Под ладонью бьется часто и сильно, под ладонью искрит и дрожит от невысказанного. Арсений смотрит в зеленые глаза, на едва приметную родинку на кончике носа, на тонкие губы. И чувствует, как разрывает все внутри от любви. Скользит ниже, касается живота и ныряет ладонью вниз, касается нежно и осторожно. Антон выдыхает судорожно, сжимая плечи Арсения, разрываясь от одновременного желания прекратить все это и продолжить. Впусти меня. Арсений отмахивается от назойливого голоса в голове, не ждет, давит на плечи и укладывает на мокрую траву, нависает сверху, садится на бедра и смотрит. Антон вглядывается и на мгновение ему кажется, что он снова сходит с ума, что снова погружается в приступ, потому что синева вдруг темнеет и радужка наполняется чернотой. Трясет головой и, единственное, что может из себя выдавить: – Так ведь антисанитария полная... – А тебе ли не все равно? – Так ведь молнией ебнет… – Не ебнет. Голос Арсения пугает – слишком глубокий, слишком властный, а в глазах незнакомая темнота. Антон ответить не может, потому что ладонь проскальзывает вниз, гладит медленно и настойчиво, и, когда он раскрывает губы в рваном выдохе от прикосновений, Арсений наклоняется и толкается языком в его широко распахнутый рот. Он отвечает на поцелуй, обхватывая его голову, прижимаясь сильнее, словно хочет вплавить его в себя, стать одним целым, здесь, на залитой водой поляне, под грохот грозы и блеск молний. Арсений чувствует сквозь ткань изгибы чужого тела. Это сводит с ума. Он чувствует огонь. Впусти меня. Они сталкиваются зубами и рычат от нетерпения, словно подростки. Антон противится, но ничего поделать с этим не может, с тем, что ему невыносимо хочется Арсения, всего и полностью в себе. Арсений хватает лицо Антона и целует, и поцелуй этот больше похож на укус, слишком жесткий и жадный. Он гладит его по лицу, по впалым щекам и резко разворачивает спиной, одним рывком стаскивает штаны и тянет к себе, заставляя Антона встать на четвереньки. Поддается вперед, кусает за шею, ласкает, растягивает пальцами, притирается кожей к коже, и рычит в ухо. Арсений утыкается ему в затылок, кусает нежно. Антон судорожно выдыхает и поддается назад, навстречу возбужденному члену. И Арсений отпускает себя. Жадно толкается в тесноту чужого тела, вырывая стоны и крики. Толкается с силой, толкается жадно и рвано, касаясь, хватаясь за бока, оставляя синяки, под сверкание молний и гром. Впусти меня.

***

Стрекоза под лопаткой бьется неистово, гудит крыльями и царапает нутро, и не стрекоза ведь вовсе, а загнанное испуганное сердце. Арсений выдыхает и бросает еще один долгий взгляд на Антона, свернувшегося на влажных простынях. И ничего не может с собой поделать, быстрым шагом бросаясь к двери, в ночь. В топь. За каждую душу отдавать часть своей души. Он помнит уговор. Смотрит в воду, на широкую улыбку на собственных губах. – Впусти меня. Арсений кивает и закрывает глаза.