Не покидай меня никогда, море

Антон обожает Диму. Дима не источал осторожную, раздражающую жалость. Дима не стал внезапно неестественно доброжелательным к нему, как все остальные, которые словно боялись обидеть неверным словом. Антон обычно отшучивался, говорил, что не станет являться к ним во снах и можно даже пару раз обозвать его мудаком за то, что запорол дедлайны. Дима с самого начала был с ним, еще со школы, ждал Антона после уроков, чтобы пойти покурить за углом и погонять футбол. Дима ждал у дверей онкологического отделения, чтобы после пойти в бар и молча напиться. Тогда Дима сказал, что все обойдется. И это единственное, в чем он его обманул за всю долгую дружбу. Очередной приступ сваливает Антона у реки, когда он потянулся к воде, чтобы умыть разгоряченное температурой лицо, а в глаза стрельнуло солнечными бликами и в ушах зашелестело тяжелой листвой. Капнуло в прозрачную воду красным, мазнуло в горле горькой желчью. Хватался за друга, утопая в собственном беззвучном крике, и отчаянно пытался вспомнить его имя. Но так и не смог. *** Антон просыпается поздней ночью, на своей скрипучей кровати у окна, переодетый в чистое и укрытый простыней. Долго глядит на стакан воды, заботливо оставленный в глубине подоконника, игравший бликами граней от лампочки, горящей в глубине двора. Приподняться оказывается не так-то просто, головная боль не так, чтобы была невыносимой, но иссушала, вытягивая все силы. Наконец вскидывается, устало тряхнув волнистой челкой и потирая лоб вспотевшей ладонью, хватает стакан и жадно пьет, ощущая легкий привкус железа и хвойный запах. Арсений тоже пахнет хвоей. И словно по какому-то таинственному наитию Антон оборачивается и уже совсем не пугается, когда видит в дверях знакомый силуэт. – Как дела? – спрашивает Арсений, и голос его, хриплый и густой, окутывает Шастуна с головы до ног. – По-моему я круто искупался, судя по моим последним воспоминаниям, – отвечает Антон, пытаясь разглядеть лицо напротив. – Ты спишь вообще? – Бывает, – лица Арсения не разглядеть, но в голосе слышится усмешка. – Еле отговорил Диму переждать и не везти тебя по бездорожью в город. Там бы ты точно откинулся. – А здесь, посреди леса, типа нет? – Нет. Ответ короткий, но исчерпывающий, странная точка, которую Арсений поставил без тени сомнения. Уверенный, хмурый, пугающий. И подумать бы только – здесь, в глуши, в деревеньке из четырех домов, где из всех благ цивилизации только старый телевизор и спутниковая тарелка на крыше дома, без лекарств и сигарет, с двумя незнакомыми людьми – один другого страннее, Антон чувствует себя настолько спокойно и безмятежно, сложно жил здесь всегда. Словно не было той, другой жизни, словно знал этих двоих всю жизнь. Из другой жизни он скучал только по матери. Безумно скучал. – Ну нет так нет, – устало говорит он, и отворачивается к окну, за которым сияла луна, словно дыра в небесном полотне, сквозь которую лился мягкий холодный свет. Антон устал, но он злится, и ничего поделать с этой злостью не может. Ему казалось, что эту стадию он переборол, перейдя на следующую, но злость возвращалась вместе с новыми симптомами, к которым он был не готов. Он был не готов забывать имена лучших друзей. Он был не готов к постоянному изматывающему чувству тошноты, к невыносимой боли. Он был не готов к тому, что собственное тело отказывалось ему подчиняться, что временами мутнело перед глазами, что давило в груди невыносимой тяжестью. Он думает обо всем этом, он чувствует соленые слезы, что скатываются вниз, впитываясь в подушку, и боится шмыгнуть носом, потому что знает, что Арсений все так же стоит в дверях. – Знаешь, я нахожу это дерьмово странным, то, что ты стоишь там и пялишься на меня, – Антон старается изо всех сил, чтобы голос не дрогнул. Главное – не сорваться. Главное выдержать и не дать распирающему изнутри чувству вылиться в рыдания. Вместо ответа Антон слышит легкий шорох шагов и тихий скрип запираемой двери. Еще с минуту он вслушивается в тишину, густую и влажную настолько, что ее, казалось, можно потрогать, сжать в ладонях, выдавив мучной белесый сок. Наконец не выдерживает, приподнимается и выглядывает в окно – Арсений курил невдалеке, прислонившись спиной к дереву. Ничего нового, Антон усмехается, размышляя о том, насколько привычными становятся иногда некоторые вещи. Там, в другой жизни, когда не знал еще о том, что в собственной голове буквально зреет смерть, он месяцами никак не мог привыкнуть к шумному городу, к работе, к огромной квартире на десятом этаже, к девушке, что целовала его по утрам… Зато здесь, всего за неделю, привык к таинственным ночным шорохам, к гулким раскатам грома, к скрипучей кровати, к холодной воде из колодца… Он смотрит на Арсения, и в какой-то момент ему кажется, что тот сейчас обернется и посмотрит на него, как тогда, прямо в глаза. Но Арсений не оборачивается, тушит окурок о потресканую кору и вдруг быстрым шагом уходит в лес, оставляя Антона недоуменно глядеть ему вслед. Что он думает обо мне, когда стоит вот так, под открытым небом, глядя на ветви, гнущиеся под мокрым ветром? И думает ли вообще? О чем он думает, когда смотрит на меня? Он вглядывается в темноту, пока не начинает мерзнуть. Кутается в одеяло и засыпает прежде, чем боль успевает вползти в темные, мутные воды его снов. *** – Мама… Антон тянется вслед за прикосновением, слишком мягким, поразительно исцеляющим и успокаивающим, так ведь может только мама… Открывает глаза и долго всматривается в пронзительно синий и не понимает, ведь у мамы зеленые… Арсений смотрит внимательно, гладит Антона по щеке и шепчет что-то, касается правого виска и вздрагивает, морщится. – Здесь? Спрашивает сдавленным шепотом, не отпуская ладони. Антон чувствует тепло – приятное и легкое, совсем не похожее на невыносимый жар, после которого так темнеет в глазах и невыносимо тошнит. – Здесь. Антон чувствует, что нет больше пчел – только мед, янтарный и сладкий, тягучий и беспощадный. Пальцы мягко касаются, скользят по волосам, гладят легко и нежно? Боль уходит. Он распахивает глаза и перехватывает ладонь Арсения. Тянет к себе, словно боится, что если выпустит – снова провалится в липкий сон. – Так это ты? Арсений кивает. Прожигает странной грустью, притаившейся в изломе тонких губ, снова касается виска, подталкиваемой рукой Антона, и ощущает всплеск черной боли. Вбирает ее в себя, словно вытягивает нитку из бесконечного клубка. Сердце прошибает грудную клетку, на таком близком расстоянии Антон может рассмотреть каждую черточку в лице Арсения, каждую стрелку морщин, и эти глаза… Он зависает на несколько долгих секунд, изучая и вбирая образ полностью, жадно и полно, прежде чем спросить. – Так ты можешь... Антон не договаривает, глаз не может отвести от синевы, и видит море. Море, к которому так торопился последние месяцы. Арсений поводит плечами, мягко отнимая ладонь от чужой головы, и устало зарывается пальцами в волосы. – Могу, – и в его голосе ничего, кроме усталости. Такой, словно ему было очень больно. – Но стану ли? Стоит ли это того, что мне придется отдать? Антон молчит, потому что понимает, что сам не может ответить на этот вопрос. Антон понимает, что устал настолько, что отвечать не хочет. Только проговаривает глухо, прежде чем снова провалиться в сон: – Я и сам не знаю, стоит ли. *** – Слушай, Арс? Давай к озеру сходим? Арсений едва заметно морщится, и Антону это кажется смешным, потому что уверен – тот снова не выспался, потому хмурится и смотрит волком. Клубника, собранная утром и с похабной улыбкой врученная ему Арсением, кажется на вкус немного горькой, но проблема, вероятно, не в ней, а в той ублюдской штуковине, что вероломно захватила его мозг без объявления войны. – Как тебе клубника, Шастунишка? – спрашивает Арсений, игнорируя вопрос, и, медленно потянувшись к ведерку, зажатому между худых бледных коленок Антона, вытаскивает ягоду. – Я еще не распробовал, – отвечает Антон, прижимая к себе ведерко и отодвигаясь на край кровати, подальше от длинных рук. – Ну, так что, сходим? Арсений фыркает, трет подбородок и бросает задумчивый взгляд в окно. Антон устало вздыхает и тоже несколько долгих секунд разглядывает серую дорогу и хмурую гряду соснового леса вдали, и, не найдя там ничего интересного, принимается рассматривать Арсения. В который раз за эти дни. И ведь трудно было удержаться от того, чтобы не скользнуть взглядом по крупным чертам, тонким линиям, мягким изгибам, россыпи родинок. На Арсения было приятно смотреть, и Антон не упускал возможности бросить на него лишний взгляд, успокаивая себя тем, что ничего ему за это уже не будет. – Ты же сам говорил, ибо просящий получит… И что там еще… – не сдается Антон, не отводя глаз и отправляя в рот очередную ягоду. – Просящий сейчас в еблет получит за навязчивость, – Арсений, наконец, отворачивается от окна и с едва заметным прищуром смеется в глаза Антону, а потом вздыхает устало. – Вдруг снова в обморок хлопнешься? На себе опять тебя тащить? Антон мгновенно становится серьезным, и Арсений по-настоящему пугается, но успевает спрятать страх и смущение за широкой улыбкой. – Ладно. Пошли. Антон все еще хмурится, но во взгляде предательски быстро прибавляться тепла – Арсений классный мужик, хотя немного тактичности ему бы не помешало. И открытости. И поменьше бы странностей… Антона ведет вправо, когда он поднимается, в глаза бьет вспышками адского стробоскопа, комната идет ходуном, и он уверен, что упадет, ничком на холодные доски пола, а Арсений только покачает головой, поджав губы и скрестив на груди руки. Мол, я же говорил тебе… Сильная рука ловит вскинутую ладонь и резко тянет к себе, руки подхватывает, трясут легонько, и перед его расфокусированным взглядом вдруг появляются синие глаза Арсения, широко распахнутые и встревоженные. – Попробуй сосчитать до пяти и головокружение пройдет, – Арсений сжимает его плечи, а Антон не может отвести взгляда от его глаз, потому что боится оборвать единственную нить, державшую его в сознании. – Давай, Антош, Один… – Один… – Два… Антон считает, поднимая ладони и сжимая его плечи, видя в глазах напротив безоблачное теплое небо. – Три… – Четыре… Они считают вместе, почти шепотом, и Антон чувствует чужое теплое дыхание на своих губах, опускает взгляд ниже, закрывает глаза и выдыхает... – Пять. Когда он открывает глаза, все кажется совершенно нормальным – комната больше не пытается сбежать от него в бешеной пляске, и пылинки, кружащиеся в столбе солнечного света, падающего из открытого окна, движутся плавно и спокойно. Арсений все еще крепко сжимает его плечи, смотрит внимательно. С тревогой. – Легче? – Да. – Все еще хочешь идти? Антон кивает и благодарно улыбается, когда Арсений, закатив глаза, все-таки устало кивает и, отпустив, наконец, руки Антона, подхватывает со спинки стула кепку. – Пошли уже. *** Антон выкладывает все начистоту. Рассказывает о своей жизни, отвечает на вопросы и смеется своим и Арсовым шуткам. Арсений слушает, Арсений спрашивает, шагая спиной вперед, и не сводит искристого взгляда с Антона. В какой-то момент он понимает, что пора остановиться, может быть заметил, как Антон чуть оступился на ровной дороге или успел зацепить взглядом мимолетную тень беспокойства на побледневшем лице. Они останавливаются в тени невысокой березы, водопадом ронявшей нежную листву и тугие сережки почти до земли. – Если ты вдруг позабыл – это береза. – Единственное, о чем я забыл, то, что ты придурок. Арсений беззлобно щерит зубы, срывает тугую березовую почку и швыряет в Антона. В какую-то крохотную секунду Антону кажется, что он снова вернулся в детство, в любимые, такие далекие восемь лет, когда так же в деревне у бабушки бегал по лесу, сшибая палкой крапиву и папоротники, и думал, как много всего у него будет впереди… Крохотную секунду, вместившую в себя огромное воспоминание и целый мир... Арсений слушает. Арсений слышит. Арсений давит внутри крик.