Крымские Вина, Виды, Влюбленности

Пронзительный девичий писк разрывной волной пронёсся вплоть до лестничной клетки первого этажа. Стоило только рыжей и чернявой макушкам попасться в поле зрения Дашки, она тут же бросилась к лестнице, налетая на Волкова ураганом. Разумовский язвительно подумал о том, что, возможно, Дарья всё это время их обманывала и на самом деле её зовут никак иначе как Катрина. — Олежа! Серёжка! Сколько лет, сколько зим? — она повисла на плечах обоих, чуть не свалив их с лестницы. — Даша… рюкзак, — сдавленно пропыхтел Волков, колени которого подогнулись от навалившегося веса. Дашка ойкнула, отскакивая от них. Застыла на верхней ступеньке, во все глаза уставившись на новоприбывших гостей, а затем затараторила с тройной силой: — Проходите скорее, гости дорогие, чувствуйте себя как дома. У вас аллергия на котов есть? Булка дико пушистая и ласковая, заранее звиняюсь. Ну, не стойте столбом, проходите-проходите! Парни переглянулись, обменявшись молчаливым диалогом одними глазами, и переступили порог квартиры. В узкой прихожей со столешницы трельяжа на них уставилось огромное рыжее недоразумение, любопытно склонив вытянутую морду набок. Дашка внимательно проследила за тем, как гости повесили свои рюкзаки на крючки в стене, скинули потертую временем обувку, и только потом кинулась обнимать их со всей воспитанной в ней крымской горячностью. За шесть лет она едва ли изменилась. Такая же вертлявая, мелкая, худющая и сухая, как ветка. В карих глазах ещё виднелись отголоски сонливости, да и растянутая футболка до середины бедра дала понять, что Дашка только встала с постели, не удосужившись причесаться. Тем лучше, — подумал Разумовский. — Значит, она не собиралась прихорашиваться перед приходом Олега. Тем временем Дашка уже вовсю атаковала его костлявыми ручонками, обвивая их вокруг шеи и душа в непомерно крепких объятиях. Серёжа даже опешил немного: не ожидал, что его тоже будут рады здесь видеть. В детском доме они общались раз через раз, она всё к Олегу тянулась, а Разум был так, в довесок. Но прямо сейчас Даша искренне и платонически льнула к нему всем телом, укачивая в объятиях, что абсолютно сбивало с толку. — Ну, и лосями вы вымахали, братцы! — восхищенно пролепетала Дашка, отлипая от шеи Разумовского и вновь сканируя их взглядом с головы до ног. — Чай? Кофе? Или в душ с дороги? Я тогда сейчас бойлер включу, проходите! Кушать хотите? Она подхватила на руки кошку, которая собиралась начать точить когти о спину хозяйки, привлекая к себе внимание: — Вот, — Даша с гордым видом всучила рыжее нечто в руки Волкова, будто ребенок, хвастающийся своей лучшей игрушкой перед взрослыми. — Знакомьтесь, это Булка! Она очень любвеобильная. Так, о чем это я… — Даш, — вкрадчиво ответил Олег, угоманивая Дашкины гостеприимные амбиции. Булка тем временем извернулась в его руках, забираясь на широкое плечо, и повисла горжеткой. — Не суетись. — Да! Точно! Звиняюсь… Она засеменила на кухню, шлёпая розовыми тапочками, забрякала посудой, ставя металлический чайник на плиту. Олег, воинственно расправив плечи, прошел на кухню, Сережа же тенью отца Гамлета последовал за ним. В компактной кухоньке пахло компотом, сладкими пирогами и кошачьим кормом. Булка десантировалась с плеча Олега на подоконник, шкрябнув когтями по коже. Уместила пушистые бока в узком пространстве между рассадой в пластиковых контейнерах из-под пирожных и принялась неприлично громко вылизываться. Волков плюхнулся на табуретку, откинувшись спиной на стену. Обстановка в кухне явно давала понять, что Даша живет не одна, а с приёмной семьей. Ну не стала бы восемнадцатилетняя девчушка сажать помидоры на подоконнике. — А ты чего одна? — спросил Сережа, отмечая, что во всей квартире как-то слишком тихо. — Маман с малыми свалила на Инжир, — беззаботно ответила Даша, будто сказала нечто совершенно обыденное. Она обернулась к ним, сжимая в руках пакет чая и пакет кофе, молча предлагая их на выбор. Парни ткнули в мешок зерен, на что она, понятливо кивнув, выудила из недр шкафчика огромную турку. В голове Разумовского галопом пронеслись предположения, что она сейчас имела в виду, и, выбрав самое очевидное, выдал: — В смысле… собирать? Даша усмехнулась: — В смысле стоять. — Что? — Палаточный лагерь за чертой Балаклавы, — разъяснила она, забавляясь Сережиным непониманием. — Там классно, но, честное слово, я уж лучше с электричеством и туалетом помечтаю об Инжире, чем поеду на неделю туда, как моя мать. А вы как сюда? Надолго в город? — Мы бы не хотели тебя утруждать своей компанией, — начал Волков, на что Дашка лишь отмахнулась. — Поэтому мы на денек, максимум — на два, пока не решим, куда дальше двинуть и… Чайник засвистел в тот момент, когда она включила кофемолку, из-за чего продолжать свою мысль в этой какофонии Олегу показалось бессмысленным. Пару минут пришлось потратить для восстановления прежней тишины. Даша быстро сообразила себе чашку чая и теперь, прихлюпывая им, неторопливо помешивала кофе в турке, внимательно следя, чтобы тот не сбежал. — А вы уверены, что за два дня успеете здесь всё-всё посмотреть? Вам нужно составить маршрутный лист! Здесь столько всего… Но для начала — центр! Нет, лучше, Тридцать Пятая батарея. Это буквально в паре километров отсюда. Буквально, на топике можно доехать. А там и пляж в трёх метрах от нее, Голубая Бухта, вода, говорят, тёплая — двадцать четыре градуса. Я могу вам компанию составить, покажу, куда лучше идти, чтоб поменьше над ухом жужжали горячей кукурузой и холодным пивом. — Отличная идея, — оживился Волков, посылая короткий укол ревности Разумовскому прямо в грудь. Тем временем Даша разлила по чашкам свежесваренный кофе и поставила перед ними тяжёлую вазочку с одубевшим от влажного воздуха сахаром. Разумовский, едва отошедший от приступа дорожной тошноты, еле открестился от вездесущей Даши, желающей его накормить. А вот Волков не отказался от яичницы с хлебом и сосисками, безостановочно нахваливая с голодухи кулинарные способности хозяйки квартиры. Долго выслушивать его хвалебные речи Серёжа не стал и слишком порывисто (как ему показалось) подорвался с места, удалившись в ванную. — Чего это с ним? — шепнула Даша, обеспокоенно смотря на дверной проем, куда унёсся Серёжа. Волков сам непонимающе пожал плечом, принявшись усиленно жевать: — Акклиматизация, наверное…

***

Они болтают слишком много. Слишком громко. Слишком по-приятельски. Разумовский чувствовал себя как на пороховой бочке, грозясь сдетонировать каждый раз, когда до уха долетал скрежет Дашкиного смеха. Тщедушная ревность крутила узлом органы внутри, но он упёрто молчал, сверля глазами в голой спине Олега две дыры. И черт бы побрал его новую привычку ходить по улице с завязанной на голове футболкой! Ни стыда, ни совести! Часы показывали без четверти десять утра, жара набирала обороты, выжигая палящим солнцем и без того сухую землю цвета кирпича под ногами. Они шли уже минут пять от автобусной остановки вдоль забора военной базы, откуда тихо рокотали отголоски утренних стрельбищ. По правую сторону от сухой и пыльной тропки без единого деревца длиннющей змеюкой встала бетонная громадина с колючей проволокой и битыми бутылками, примазанными цементом к верхушке каменных плит, а по другую — новоявленный жилищный район с длинными столбами многоэтажек, выкрашенных в ярко-жёлтые и оранжевые цвета. Будто и так знойных оттенков на горизонте не хватало. Забавное сочетание: спальный район и военная база. Должно быть, по ночам здесь очень тихо. Дашка рассказывала об этом месте, тараторя факты, которые могли знать только местные: — А это Казачья бухта, тут лет пять назад был пустырь с каким-то околоспортивным инвентарем для солдатиков, — она махнула большим пальцем в сторону забора. — И целой кучей нор для сусликов! Представляете? Вот так вот с моря идешь по пустырю, а на тебя уставилась целая орава! Но потом решили тут все выкорчевать и построить квартиры для контрактников. Домов много — их мало, вот и стоят уже пару лет полупустые. Зимой — мрак, с бухты дует так, что окна примерзают, а вот летом ни тенька, ни оазиса — микроволновка. Помню как-то раз… Разумовский слушал в пол-уха и дышал в четверть лёгких. Горячий и влажный воздух забивал их наглухо, и выросший в суровом климате Петербурга организм чувствовал, как медленно плавится изнутри, подобно сыру на сковороде. С балконов свисала, как гориллы на ветках, сушащаяся одежда. Где-то под ними носились дети, все в панамках, косынках или кепочках, под бдительным присмотром смолящего на втором этаже приземистого вида деда. Он иногда подавал звуки, гаркая имена резвящейся ребятни, когда те совсем заигрывались, становясь шумными. Жизнь среди этих домов, казалось, застыла под куполом, никак не соприкасаясь с внешним миром. А в полукилометре, у края скалистого и небольшого обрыва, виднелось море. Самое настоящее. Едва тонкая тёмно-синяя лента мелькнула где-то на линии горизонта, Разумовский моментально вспомнил того деда, то, как он загадочно смотрел вдаль, и подумал, что хорошо, наверное, просыпаться каждый день, когда за окошком береговая линия Черного Моря. За островком многоэтажек последовала вереница частных домиков, что в свете июльского солнца казались кукольными и чуть обветшалыми. Из краснозёма вдоль обочин торчали колючие кустарники, норовя цапнуть за голые щиколотки гордо вышагивающую тройку. По пыльному асфальту неспешно волочились топики. Дашка в своей лекции объяснила, что так в Севастополе называют обычные маршрутки, и у приезжих эта особенность всегда вызывала легкое недоумение. Топики чихали жаром и пыхтели выхлопами, так что даже Даша периодически зажимала курносый нос пальцами, стараясь не дышать. — Вы сразу на батарею или же сначала окунетесь? — спросила Дашка, останавливаясь на развилке пыльного склона. По левую сторону петляла тропинка, спускаясь вниз к береговой линии. Ветер с моря врезался в обрыв слоистой породы земли, донося с собой отзвуки бурлящих волн и протяжные, чуть подвывающие крики чаек. По правую же — дорожка уходила вдоль обрыва, поднимаясь всё выше, пока не терялась за огороженной территорией исторического памятника. — А я думал, ты с нами на батарею, — протянул Волков, щурясь вдаль и высматривая конец петляющей красной тропинки. — Охолонь, Олеж, — Дашка едва ли не перекрестилась. — Там место такое страшное, мне дурно сделается. Это все, конечно, безумно интересно: и история этого места, и музей с экспонатами и техника военная, но как представлю, сколько там народа в этих пещерах полегло — аж, — она подкатила глаза, скорчив мертвенную мину, стараясь показать, насколько сильно ей не по себе от этого места. — Я вас тут собралась ждать, на бережке. Ну, так что? Куда? Волков растерянно глянул на Разумовского, ища в нем ответ на этот каверзный вопрос. Серёжа был готов, как ему казалось, отдать душу богу прямо сейчас, желательно Нептуну, чтобы смерть его была хотя бы в сладких объятиях прохладной воды, а не от солнечного удара. Сам он весь взмок от пытливых лучей и всё, о чем мечтал прямо сейчас — это окунуться в такое ласковое и красивое море, шепчущее волнами манящую песнь. — Я б искупался для начала, — стараясь звучать непринуждённо, ответил Разумовский. — Отличная идея! — подхватила Дашка и зашагала в левую сторону развилки. Голубая Бухта напоминала вдавленный след от копыта исполинского размера лошади. Резкий спуск прямо посреди обрыва вёл на галечный пляж, который даже имел какие-то отголоски городской инфраструктуры. Каменные полу-постройки, сохранившиеся если уж не с античных времен, то с девяностых так точно, образовали место для парковки. А уже зайдя на территорию пляжа, Разумовский и Волков увидели даже какое-то подобие ступенек, ведущих на импровизированную сцену. За десять секунд, пока они проходили вдоль мощенной булыжником тропинке, Дашка успела объяснить: — В начале двухтысячных Голубая считалась местом для тусовочной молодежи. Здесь, — она махнула в сторону ступеней, в которых угадывались очертания танцплощадки, — раньше клубешник под открытым небом был. Ну, так батя рассказывал. Кололись, бухали, курили, нюхали — в общем олл-инклюзив в стиле девяностых-нулевых. Её крышевал какой-то местный бандит; говорят, бабла эта укурышная молодежь приносила — хоть жопой жуй. — А чего ж тогда прикрыли? — спросил Волков. — Скопытился он, — пожала плечами Дашка. — Честно, хер его знает, как он почил, однако стоило только ему представиться апостолу Петру, так буча такая поднялась — мрак просто! Догадайтесь, кто взбунтовался? — Родители этих укурышей? — усмехнулся Серёжа, впервые дослушав Дашкину историю до конца. — Ах, если бы, — она патетически вскинула руки к небу, а потом, выждав драматическую паузу, добавила. — Водители басиков! Они, узнав, что крыша этого балагана померла, штурмом взяли администрацию города, требуя прикрыть эту лавочку, ведь вся эта чернь добиралась после тусы до дома на общественном транспорте и заблевывала салоны, трясясь по дороге. Задолбались чиститься, представляете? Парни отреагировали понимающим гыгыканьем. На пляже Голубой Бухты уже с самого утра яблоку негде было упасть. На крупной гальке, присыпанной белым песком и пылью, лоскутным одеялом разлеглись подстилки всех цветов радуги, а на них — люди, всех оттенков красного, белого и коричневого. Ну или благородного бронзового, но таких было меньшинство. Вдоль берега, отпрыгивая от волн, бегали дети в смешных нарукавниках и разноцветных кругах (а иногда в полном комплекте, надев на себя и то и другое), вереща и хохоча. Взрослые потягивали пиво из пластиковых стаканчиков, причмокивали арбузами и кукурузой, периодически грозно прикрикивая на своих заигравшихся чад. Лавируя как маленькие, но очень гордые ялики среди крупных фрегатов, вышагивали груженые с двух сторон сумками продавцы, приговаривающие: «Холодное пиво, горячая кукурузка… Девочки, берем, для фигуры полезно, мальчики, налегаем, пока горячее, всего стописят…». — Мы точно здесь примостимся? — недоверчиво спросил Разумовский, сдержавшись от горячечного: «Ахуеть, сколько народу!». — Здесь — нет, да и зачем? Я вас веду в более отдалённое местечко, — заговорщически улыбнулась Дашка, кинув на Серёжу хитрющий и очень гордый взгляд. Она, игнорируя ковер из живых тел по правую руку от себя, зашагала вдоль берега, держась в тени обрыва, что с каждым метром вдоль пляжа возвышался всё круче и круче над головами. Крупная галька быстро сменилась на среднего размера булыжники, те — на совсем уж большие валуны. Плотное полотно из тел поредело, лишь изредка помечая парочку плоских камней полотенцами. Дашка крикнула: «давайте за мной и аккуратнее!» и с изяществом горной козочки заскакала с одного камня на другой. Волков старался не отставать, но столь же изящно скакать по валунам у него не получалось. Разумовский, руководствуясь принципом «тише едешь — дальше будешь», гарцевать сайгаком не собирался, и всё опасливо смотрел под ноги одним глазом, а вторым посматривал в сторону Олега. И не прогадал. Один из камней предательски качнулся, накренившись в бок, из-за чего Волков едва не потерял равновесие, если бы не Серёжа, вовремя схватившийся за широкую резинку удлинённых шорт. — Тише ты, Натан Драке, ещё не время для твоего потрачено. Волков выпрямился, ловя равновесие, и фыркнул, подтягивая шорты: — Только ты можешь так миксовать разные вселенные. — Не стоит благодарности, Олеж. Олег обернулся с неизменной ухмылкой, и уже набрал воздуха в грудь, чтобы ответить очередной остротой, но неожиданно для себя замер, осознав, насколько близко Серёжа стоял к нему. Они едва ли носами не столкнулись, отчего его внезапное молчание оказалось куда более неловким, нежели он мог себе когда-либо представить. Сережа сдержал в себе нервный смешок, проглатывая его как таблетку анальгина без воды. Щёку пощекотало чужое глубокое дыхание, выдающее мимолетный испуг Волкова от возможного падения на валун вниз головой. Разумовский чувствовал, как ладонь, схватившая Олега за шорты, теперь лежит на его голом боку и чертовски сильно потеет. До нелепости сильно потеет. Серёжа мысленно взмолился о том, чтобы Волков, если и заметил, списал это на жару. Но тот как-то слишком долго подвис, уставившись Серёже в глаза. Во взгляде Олега тёмной пеленой встало желание сказать хоть что-нибудь. Рот растянулся кривой линией, так и подмываясь ответить, но Олег молчал. Пялился. Молчал. — Ну, чего вы там застряли? — крикнула Дашка, успевшая пропрыгать уже приличное расстояние. Олег отмер, крикнув короткое: «Идем!». И принялся куда осторожнее выбирать свой путь по камням. Дашка через какое-то время остановилась, взобравшись на каменюку побольше, и руками указала в сторону их места остановки. От городского пляжа, набитого ленивыми туристами меньше километра, но здесь всё было по-другому. Спокойное море неспешно облизывало махровые от водорослей бурые скалы, на плоских местах в каменных громадинах расстелились такие же молодые ребята, как и они. Человек десять всего, не больше. Камни выглядывали подобно корням старого дерева. В каменном природном бассейне плескалось двое ребятишек под чутким присмотром молодого отца, которому уровень воды доходил едва ли до коленки. Чуть поодаль от лягушатника торчала скала, с которой сигали несколько молодых людей, играя в «Заказного». — Та-да-а! — горделиво вскрикнула Дашка, поведя руками в воздухе на манер девочки-черлидера. — Красиво, — заключил Волков, с восхищением осматриваясь. Разумовский согласно угукнул. Трудно спорить с очевидным. Он об этом мечтал уже три дня. Так отчаянно и тягостно, что диву можно даться, откуда в Серёже внезапная потребность в море.

***

Холодный сквозняк выл на канючущей ноте сквозь щели в деревянных рамах окон. По крохотной общажной комнатке разливался свет от кряхтящего ноутбука, слепя усталые глаза холодным цветом. На дисплее часы показывали без четверти три. За плотно зашторенными окнами белые ночи. Серёжа сидел за столом, уперевшись пяткой в сидушку компьютерного кресла и согнувши спину колесом. Строчки компьютерного кода вихляли перед сонными глазами, двоились не только кодом, но содержанием, никак не желая играть с Разумовским в понимание. Он потянулся к стоящей рядом кружке, не глядя делая глоток. Кофе в кружке был допит пятнадцать минут назад. Бесит. Раздосадованный отсутствием дозы имитации бодрости, он стукнул покоцаной керамикой об столешницу чуть громче, чем хотел. На односпалке по левую сторону от компьютерного стола раздалось шевеление. Откуда-то из-под взбитого громоздкой кучей пухового одеяла показались заспанные глаза и очень грозные брови. — Слышь, Кощей, ты спать собираешься? — просипел Олег, шелестя застиранной простыней. — Да-да, сейчас, — отмахнулся Разумовский, продолжая долбить с остервенением по клавишам. Клац-клац-клац. КЛАЦКЛАЦКЛАЦ! Казалось, еще усилие — и пальцы сломает. — Массаж клавиатуре не идет на пользу, — заметил Волков, сладко потянувшись и переворачиваясь на живот. Разумовский проигнорировал его, продолжая клацать клавишами, как заведенный. Выждав минуту и поняв, что его слова не возымели никакого эффекта, он вновь буркнул уже чуть громче. — Серый, ну, в самом деле, завязывай. Спать пора. Ноль реакции. Тупой, блядь, код, не вихляй. — Серый, ты меня слышишь? Тишина. Господи, как же я заебался. — Я с тобой разговариваю. Да пошло оно все. Замер. Раз, два, три и… — Олег, — Разумовский изогнулся на стуле, бросая на друга осоловелый взгляд. Такой чертовски заёбанный и покрасневший, что Волков невольно аж приподнялся на локте, во всей своей позе сквозя беспокойством. — Давай уедем в Крым. — Здрасьте, — Олег откинулся обратно на тёплую подушку, заметно расслабившись, — приехали. Внезапная идея спасительной инъекцией уколола прямо в корку мозгов: «Уедем. Вдвоем. Сейчас. Я заебался, Олег. Я — блять, я! — признаюсь тебе в том, что устал. Олеж-пожалста.» Разумовскому показалось, что Олег не разделил его идею. Вот даже сейчас нашаркал рукой смартфон, потресканый мелкой паутинкой, уставился в него, недовольно хмуря брови, видимо, проверяя, который час. Засопел сердито, принявшись в нем копаться. Серёжа подскочил с нагретого места так, будто в него впилось шило. Шило неожиданной идеи. В Крыму классно. Наверное. Серёжа не знал наверняка, он там никогда не был. Но там есть море… Когда он был на море? Чёрт, а был ли он там вообще когда-нибудь? Сука! Он за девятнадцать лет жизни даже ни разу на море не был?! — Олеж, погнали, — Разумовский запрыгнул на кровать к Волкову, усаживаясь у его бока с ногами с грациозностью очаровательного дворового Барсика. Тот лишь скривил губы, принявшись быстрее стучать подушечкой большого пальца по экрану. Не дождавшись от друга словесной реакции, Серёжа наклонился к нему, принявшись легонько тормошить голые плечи. — Ты понимаешь, насколько я в своем познании преисполнился, что предлагаю тебе съебаться отсюда на юга? Я! Ебаный фанатик! Или как ты меня там называешь… — Маниакальный ебаный фанатик, попрошу, — исправил его Волков будничным тоном, не отрывая глаза от экрана. — Волков, умоляю! Не вынуждай меня на колени становиться, ты от этого сдохнешь от неловкости, — получив утвердительное, но сухое «угу» в качестве ответа, Разумовский взбесился сильнее. — Да Волче, блядь! Телефон бесил. Сквозняк бесил. Белые ночи бесили. Всё бесило. Дай море. Дай свободы. Дай-сюда-блядский-телефон-сука! Он вырвал телефон из рук Волкова, подняв его высоко над головой, чтобы тот, наконец, обратил на него внимание. Олег укоризненно приподнял косматую бровь, смотря на Разумовского как на пришибленного. — Ворам на востоке руки отрубали. Ещё раз так сделаешь — продемонстрирую наглядно. Невозмутимость Олега взорвали в голове Разумовского желание скрошить собственные зубы друг о друга. — Ну а хули ты тут меня растормошил, а теперь игнорируешь мои идеи? — Если ты мне вернешь телефон, то я, так и быть, выслушаю тебя со всей внимательностью. А пока что, дай мне дочитать, как оформить единый билет. Смысл слов дошел не сразу. Разумовскому понадобилось пять долгих секунд, чтобы сонный маниакальный мозг прогрузился. Перезагрузился. И послал бы по всему телу волну удушающей благодарности. Ведь Олег понял его. Олег поедет с ним. А там будет…

***

Море! Море ласковое, волнующее, невероятно тёплое, жадно поглотило взмыленное наливающееся жарой тело. Целиком. С головой. Проглотило в невесомое чувство невероятной свободы, пугающее своей стихией. Разумовский, не раздумывая, нырнул с небольшого выступающего камня. Возможно, это было непродуманно: нырять вперёд башкой в неизвестном месте. Но проплывающая мимо голова Дашки, что щучкой выскользнула из летнего балахона и первее всех нырнула в пучину, когда как Олег и Серёжа ещё толком рюкзаки не успели скинуть, крикнула утвердительное: «Добро!». И он нырнул, окуная свое тело в упоительную прохладу, о которой так отчаянно мечтал, едва его нога ступила на крымское побережье. Глубина была внушительной, даже на глаз точно не прикинуть. Может быть, метров семь, а то и все десять, но тем лучше! А вода чистая-чистая. Тем и прекрасны дикие пляжи, что о них знали только местные, что бдят за чистотой тайных мест для купания денно и нощно. Серёжа вынырнул, глотая недостающего влажного воздуха полные лёгкие, скинул с лица налипшие рыжие волосы, обернулся. Волков мялся на том же камне, с которого прыгнул Сережа, взглядом прикидывая, куда лучше швырнуть свою тушку. — Та шо ты мнешься, Олежа? — весело крикнула с деланным украинским говором Дашка, взглядом давая сигнал Разумовскому подплыть к камню вместе с ней. Он не то чтобы её послушался — сам хотел сделать то же самое. — Як девственница после седьмого аборта… Ныряй давай! Олег надулся, с напускной важностью подбоченившись. Разумовский отметил, что в свете яркого солнца его кожа была настолько бледной, что отдавала синюшностью. Сразу видно — с Питера приехали. Хотя, судя по тому, как выглядела Дашка, может, сойдут и за работающих местных. — Я не мнусь, — запротестовал Олег, всё ещё топчась на месте, — а даю вам всем собой налюбоваться. Он изобразил пару поз культуриста, играя бицепсами. Дашка захихикала, у Сережи резко зазудели скулы от ревностного всплеска. Так, будто он батарейку куснул. Сразу три штуки. Фонтан брызг поднялся от морской глади, стоило Разумовскому рассечь широким жестом воду ладонью. Она беспощадно и точечно налетела на тело Олега, обжигая холодом. Он резко втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы и чуть не потерял равновесие, пытаясь отскочить от беспощадных брызг. Дашка залилась искренним смехом и подмигнула Разумовскому, выдав хвалебное: «Красава, Серёга!». — Ну, держись, Заразум! — Волков взял разгон, преисполненный жаждой мести, и полетел вперёд, широко раскинув руки в стороны. На секунду Серёже показалось, что тот сейчас отсушит себе плечи, но Волков ловко сгруппировался, как превосходный легкоатлет прокручивая подтянутое тело в сальто вперёд, и приземлился в воду с оглушительным фонтаном брызг слишком близко от Разумовского. Так, будто хотел ему на голову прыгнуть. Придурок. Пока он был полностью погружен в воду, Волков умудрился схватить Сережу за щиколотку и дернуть вниз, заставив того глотнуть морской воды от неожиданности. Закономерный страх разлился по телу, заставляя мышцы одеревенеть, растеряться на доли секунды, пока захлестнувшийся в возмущении мозг отчаянно соображал. Сообразил. В суматохе мелких пузырьков воздуха и хаотично движущихся конечностей двух человек, что разыграли шуточную борьбу, Разумовский каким-то чудом умудрился оказаться за спиной Волкова. Резким движением руки он дернул единственный предмет одежды на Олеге вниз, спуская плавки до коленок и быстро вынырнул, отплывая на безопасное расстояние. — Ах, ты зараза! — Олег неловко зашевелился, пытаясь натянуть плавки обратно на стратегически важные места под заливистый смех Даши. — Не приближайся! — воскликнул Сережа, отпрянув к камню, облепленному бурыми колючими водорослями. Оторвав обеими руками растительность с валуна, он вскинул сжатые кулаки в предупреждающей стойке. — Я вооружен и опасен! Волков ответил тем же, подплыв в одночасье к соседнему камню. — Файт? — Провокатор. — Кто бы говорил! И они вновь нырнули, желая выпустить всю юношескую дурь в несерьезной потасовке, победителем из которой выйдет тот, кто сумеет запихнуть комок водорослей в плавки соперника.

***

Они решили вернуться домой до того, как жара вступит в полную силу. Период с двух до четырех часов дня на солнце находились только самые отбитые, так как температура воздуха прокаливалась до сорока градусов в тени. На Тридцать Пятую батарею они всё же добрались. Вдвоём. Волков, заранее державший в боковом кармане рюкзака студенческие билеты, сильно удивился, узнав, что скидки студентам не полагались. Потому что вход был бесплатным. Бабуля-контроллер с добрыми глазами ещё и брошюрки им всучила с картой исторического памятника. Незаметно прибившись к экскурсионной группе, они проследовали за энергичным гидом с пышными усами и звучным тенором, что эхом жужжал и отскакивал от сводов скальных ходов. В пещерах было хорошо и прохладно. Однако стоило Сереже и Олегу вслушаться в то, о чем говорил экскурсовод, указывая на музейные экспонаты и инсталляции времен Великой Отечественной, так становилось ещё и холодно от забравшейся под кожу тревоги. В одном из поворотов петляющих лабиринтов подземных ходов они заметили небольшой выступ, ведущий прямиком к обрыву. Огорожен он был так себе, и природное любопытство так и подмывало подойти ближе, поглазеть повнимательнее. Экскурсовод это заметил и, повысив голос чуть громче положенного заметил, как бы невзначай: «С подобных окошек скидывали тела умерших и туши лошадей. Если всмотреться в дно, то можно заметить кости.». Разумовский был готов поклясться, что в ту же секунду на дне кристально чистой воды мелькнули обломки костей. Экскурсия выдалась… впечатляющей. Олег даже некоторое время после ощущал призрачное давление низкого каменного потолка и темноту пещеры в уголках глаз. Дашка дожидалась их в тени высокого кипариса, растущего у белых ворот исторического памятника. Заметив ребят, она полезла в сумку, выуживая и отделения два маленьких сверточка пестрой расцветки. — Пока вы пропадали, я тоже сложа руки не сидела. Вот, накиньте на голову банданы, а то солнце злое. Это подарок. — Спасибо, Дашунь, — ответил Волков, преисполненный благодарности. Разумовский смог выдавить из себя благодарный кивок, не замечая, что Дашу это немного задело. Уже у нее дома, куда они добрались без особых приключений, Дашка лениво поплелась к холодильнику, пытаясь сообразить, чего бы сделать на обед. Олег, желая как можно скорее смыть с себя морскую соль, ушел в душ, выслушав от Даши назидательное: «Воду сильно не лей, у нас бойлер, иначе мы с Серёгой будем мыться в ледяной воде». Серёжа развалился в гостиной на диване, благодаря вселенную за то, что у Даши есть кондиционер. Разумовский не понимал, как именно он к ней относился: с одной стороны, она пустила их на порог своего дома, пытается кормить и вообще ведет себя максимально радушно, но… Ох, уже это «но». «Но» в форме Олега. Слишком уж они тепло относились друг к другу. Слишком часто они смеялись вместе, слишком сильно уж желчная ревность вкупе с чувством собственничества скручивала всё внутри тошнотворным комком чистой ярости, Слишком… Размышления прервала трель звонка мобильного. — Серё-еж, — протянула Дашка из кухни, где уже вовсю слышался стук металлического молотка и шипящего масла. — У меня руки в мясе, принеси телефон, пожалуйста. Разумовский нехотя поднялся, волоча вареные ноги до комнаты, где разрывался телефон на всю громкость. Раздраженный и угрюмый Серёжа толкнул дверь комнаты, да так и застыл на месте, уставившись на стену Дашкиной спальни.