Крымские Вина, Виды, Влюбленности

Разумовскому в силу любви к фамильной иронии и здравому смыслу очень не нравилось чувствовать себя идиотом. Ну, не положено ему. Но зайдя в спальню Дашки, он ощутил себя не просто идиотом, а самым настоящим дебилом. Причём, клиническим. Тем, кому ещё справочку дают. Огромный радужный флаг размером с два ватмана центрировал инсталляцию Дашиного внутреннего мира, отображённого в обстановке комнаты. Огромный, мать его, радужный флаг, облепленный по краям полароидными фотографиями, в которых угадывалось два женских силуэта, но рассмотреть их не представлялось возможным из-за расстояния. От флага, как от центра паутины, во все стороны расползались плакаты эмо-рокерских групп (он едва в голос не заржал, увидев плакат Земфиры в формате А3, висящий совсем рядом с радужным флагом) и кастов новомодных сериалов. Серёжа бы даже восхитился этой гармоничной пёстрости, будто сошедшей с картинок на Тамблере, если бы в его голове не билась в задыхающейся истерике одна праведная мысль: Отелло ты, блядь, недоделанный. Ты ревновал Олежу к лесбиянке. Это клиника, Серёг. Лучшего друга. К лесбиянке. Ёбнутый. Телефон всё ещё разрывался в настойчивом «тилинь-тилинь». С дисплея на Серёжу смотрела Дашка, которую в щеку целовала приятной наружности девушка на вид лет двадцати двух. И подпись «Радость Моя^^» посмеивалась над Разумовской ревностью, крутя цифровым пальцем у цифрового виска. Какой же ты, мать его, идиот. Разумовский схватил телефон, отходя от оцепенения, и чуть ли не вприпрыжку понёсся на кухню к дожидающейся хозяйке квартиры. Она, тем временем, панировала куриные отбивные, испачкав руки в муке и кетчунезе. — Радость звонит, — проскулил Разумовский, едва сдерживаясь, чтобы не заржать в голос. Дашка бросила на Сережу оживлённый взгляд и подставила ухо и плечо под телефон, зажимая его без использования рук. Её голос просиял: — Да-да, машери? — защебетала она ласковым голоском с лёгкими игривыми нотками. Серёжа опустился на стул за её спиной, завороженно наблюдая за ней так, будто видел впервые. — Прости, не могла ответить — я вся в муке, кушать готовлю… Что? Сейчас? Бусинка, я не причесана! И только с моря, вся солёная… Ха-ха, ладно-ладно, верю! На тебя мяско жарить, или ты от бабушки приедешь? Хорошо, жду. Целую! — обернувшись на знатно удивлённого Сережу, она взглядом попросила у него забрать телефон. Он тут же подорвался с места, аккуратно забирая трубку. Тем временем, Даша закинула на сковородку четвёртый ломоть мяса и накрыла всё это дело крышкой. Оставалась она всё такой же непринужденной. В голове Серёжи шестеренки прокручивались с ржавым лязгом. — Ты лесбиянка? — за этот вопрос Разумовский сам захотел себе треснуть по челюсти. С ноги. Дашка, только вымывшая руки и присевшая на соседний стул, видимо, хотела сделать то же самое, но сдержалась, иронично хмыкнув: — Но, как, Холмс?.. Чувство собственной тупости плотнее давило на мозги. Он только и смог выдать, едва подбирая слова: — Ты… кхм. Просто, это немного неожиданно. Я думал, что… — взгляд неосознанно метнулся куда-то в сторону коридора, а если совсем уж точно, в сторону ванной, где сейчас тихонько гундел песни Летова довод в пользу Дашиной гетеросексуальности. Глаза Даши округлились, наливаясь осознанием. Она-то уж точно (в отличие от Разумовского) не была ослеплена ревностью. Тонкие губы растянулись в ехидном оскале, она зашептала тихо и неверяще: — О-о… — Даш, нет. Карие глазища устремились в сторону ванной. — О-О-О… — Даша! — О-о-олеж! Ты скоро? — крикнула она, давясь в подступающем смехе. Разумовский сполз по стулу, мрачнея с каждой секундой всё больше. Из ванной сквозь шелест воды раздались утвердительные звуки. Дашка озорливо подмигнула пунцовому Сереже, веселея с каждой секундой всё больше. — Значит, мой гей-радар работает лучше твоего, — шепнула она, явно довольная собой. — Не ссы, твой Олежа не в моем вкусе из-за одного… кхм, нюанса. — Он тут совершенно ни при чём, — зашипел Разумовский, пытаясь перестать багроветь от несвойственного ему смущения. Его застали врасплох. Ему это совершенно не нравилось. — Ну, разумеется, — снисходительно отозвалась Даша, смотря на него как добрый доктор на душевнобольного ребенка. Её голос вдруг переменился, разливаясь низкой мурчащей нотой, колющей соблазном прямо в подкорку мозгов. — Тебя он совершенно не интересует. Симпатичный, накаченный, остроумный, с огромным, судя по плавкам, хуем, а ещё в рот тебе заглядывает, выполняя любую твою прихоть, чуть ли не тапочки в зубах приносит, на море, вот, привез… Совершенно не в твоем вкусе, Серенький. — Емельянова, — рыкнул Разумовский скорее от бессилия, нежели с угрозой. Его спалили с потрохами. Чёрт, да он сам спалился. — Боюсь-боюсь, — она махнула рукой в капитулирующем жесте, отстраняясь от Серёжи и скидывая с себя образ ASMR-щицы. Не то чтобы Серёжа знал, как они выглядят, так… натыкался на пару роликов. — Что такое, Даш? — мокрая и лохматая голова Волкова показалась в дверном проёме кухни. Наспех натянутые шорты пропитались влагой от вышедшего из душа тела. Серёжа поймал себя на том, что вновь пялится на Волкова с оголённым торсом и, стараясь игнорировать едва не задохнувшуюся от хихиканья Дашу, сделал вид, что ему стал безумно интересен орнамент обоев кухни. Дашка вновь кинула на Разумовского ехидный взгляд из-под бровей и заговорила абсолютно непринуждённо: — Мне срочно нужна ванна. Сонечка решила в гости заглянуть. — О, ты, наконец, нас с ней познакомишь? — откликнулся Волков, просушивая волосы тонким вафельным полотенцем. — Так ты был в курсе?! — выпалил Сережа и тут же прикусил свой неосторожный язык, почувствовав звенящую тишину после его фразы. Дашу аж распирало от злорадной веселости. Пыжилась, пуча глаза, стараясь сдержаться от хохота. Волков же недоумённо сверлил Разумовского одними глазами, спрашивая: «Серьёзно, Серый? Ты, реально, серьёзно?». — Конечно, в курсе, а ты, видимо, нет? Пауза затянулась на долгие секунды, пока не взорвалась девичьим хохотом. Дашка выдернула сырое полотенце из рук Волкова, сгибаясь пополам, и неторопливо поползла в сторону ванной, промакивая уголки глаз его краем. Перед тем, как дверь ванной за ней захлопнулась, она крикнула, отдышавшись: «Мясо готово, если что. Приятного!». — И после этого ты будешь заливать мне про манеры, Серый? — фыркнул Олег, накладывая обед на тарелки. — Заткнись, — пробурчал Разумовский, провернув взятую со стола вилку между пальцев. Волков брякнул тарелкой перед его носом. Пахло до одури вкусно, так, что рот моментально наполнился слюной, а желудок скрутило голодным урчанием. Ладно, может, Олег не с голодухи нахваливал Дашины кулинарные способности, а Разум просто ебанулся на почве ревности. Он пытался исправиться! Ему нужно время… — Я серьёзно, Серёг, — с доброй ноткой поддел его Олег, плюхаясь на соседний стул за узким столом, ненавязчиво соприкасаясь с Серёжей коленями. Под кожей жгло от этой невинности. — Когда станешь богатым и знаменитым, не открывай рот без толпы дипломатов и парочки адвокатов под боком. Разумовский зыркнул на него из-под бровей, чувствуя, что его уши всё ещё пунцового цвета. Да что ж такое… — Откуда я мог это знать? На её лбу радужных лесбо-знаков не светится, да и… — А твой гей-радар своих же не распознает, или это на девушек не распространяется? Серёжа аж задохнулся от возмущения, прикусывая щёку изнутри и радуясь, что не успел договорить «…и она вечно висела на твоей шее». — Это не так работает! Я могу лишь определить, к кому стоит подкатывать, а кто мне за это въебёт. — Будто бы тебе это не нравится, — с деланной беззаботностью отозвался Олег, не скрывая подкола во взгляде. Разумовский больно пихнул Олега пяткой в колено. Солонка подпрыгнула вместе со столешницей, вспугивая спящую на подоконнике Булку. Та мявкнула в зевке и принялась возмущенно вылизываться. Наступило молчание, разбавляемое усиленным пережёвыванием мяса. В какой-то момент Разумовский не выдержал, спрашивая тихо, но несдержанно: — И как давно ты знаешь? — Лет… шесть? — хмыкнул Волков, призадумавшись. Увидев стремительно вытягивающееся лицо Серёжи, он поспешил разъяснить. Зашептал тихо, склонившись к Серёже поближе, будто боясь, что Даша сидит под дверью и подслушивает. — Ну, а ты думаешь, почему она со мной всё время терлась? Девчонке двенадцать было. Я как-то её в гардеробе застукал — зарёванная, будто умер кто-то. Решил узнать, что случилось. Она сначала отнекивалась, но потом — это же Даша — её будто прорвало в словарном потоке. Плакала, потому что ей кто-то из девок местных нравился. Подружка или одноклассница — сейчас уже и не вспомню, ну, и она попыталась её поцеловать, а та её оттолкнула, на смех подняла. Да ещё и своих подруг натравила, короче говоря, змеиный фарш. А мне её так жалко стало — пиздец. Она ж такая… Ну, несчастная! Глазища эти карие как у Бэмби, губёхи дрожат, и нос картохой вспух. Я и сказал ей не ссать, и, в случае чего, от них открещиваться, мол, шутка такая, неудачная, и встречается она со мной… Не смотри на меня так. — Да ты прям Волк Тереза. Ахуеть можно, — в голове Разумовского активно прокручивались закостенелые шестерни его представлений о Даше. Возможно, он был слишком занят антипатией к ней, чтобы заметить очевидное. Дашка — тактильное лесбийское создание, выглядящее едва ли грознее желе. А он тут понавыдумывал… Ой, дурак. Волков так и не донёс последний кусочек отбивной, наколотой на вилку, ко рту, спрашивая: — То Поручик, то Тереза… Если бы я не знал тебя так хорошо, то подумал, что ты меня ревнуешь. Прямо в эту секунду в голове Разумовского взорвалась Сверхновой цитата Кирпича из Большого Куша (голосом Гоблина, разумеется):

«ВЫ ХОДИТЕ ПО АХУЕННО ТОНКОМУ ЛЬДУ!»

— Пф, много о себе думаешь, Волче, — непринуждённо ответил Серёжа.

***

Соня. Соня заявилась на порог квартиры через полчаса, благоухая тонким шлейфом цветочного парфюма с въедливыми нотками табака. Впорхнула в прихожую как морская нимфа, в привычном жесте закинув сумку на трельяж и подхватив прибежавшую к ней Булку на худые загорелые руки. — София, — представилась она, изящно протягивая запястье Волкову, открывшему ей дверь. Олег с полусерьёзной учтивостью коснулся губами тыльной стороны ладони. — Олег, — ответил он, оценивая Дашину гостью. — Знаю, — хохотнула она, поддерживая разыгрывающийся спектакль. — А это Серж, я полагаю? Разумовский, стоявший чуть поодаль и подпиравший спиной стену, отсалютировал двумя пальцами от виска и кивнул. Сверлил нескрываемым изучающим взглядом: Соня была фигуристой и весьма… эффектной барышней. Она не стеснялась подчеркивать собственную женственность, облачаясь в облегающие лёгкие платья, что могли вызвать вывих шеи у случайных прохожих. Соня смахнула с глаз вьющуюся каштановую прядку и заглянула куда-то за их спины, выискивая хозяйку квартиры. — Душа моя… Дашка выпрыгнула из ванной в распахнутом шелковом домашнем халате и с завязанным полотенцем на голове, на ходу поправляя поясок. Волков тактично отвёл взгляд, усмехаясь закатанным Серёжиным глазам. Соня распахнула объятия, приветливо целуя девушку в щеку. В прихожей стало тесно. — Ну-с, — Соня прошла в зал, куда успели ретироваться парни, дав девчонкам намиловаться в коридоре всласть, и поставила на кофейный столик бутылку Инкерманского вина. — Давайте знакомиться. Три пары глаз синхронно пригвоздили тёмно-зелёное стекло под девичьей ладонью, а затем так же синхронно подняли взгляд на саму Соню. Дашка понятливо кивнула и упорхнула на кухню за стаканами и штопором. Соня присела на край дивана, грациозно закидывая ногу на ногу. — Какими ветрами вас занесло в Севастополь? Парни переглянулись на мгновение. — Это была моя идея, — Серёжа подтянул бутылку вина к себе, внимательно изучая этикетку. Не то чтобы он был исключительным сомелье — детдомовское прошлое и студенческое настоящее закалили печень в «Виноградном дне», но бутылка внушала доверие. Сухое, красное доверие. — А Олег решительно не возражал. — Не только не возражал, но и организовал нам билеты и даже временный ночлег, — не без гордости поправил Волков, приподняв указательный палец вверх, указывая на важность собственной фигуры в этой комбинации. В гостиной вновь появилась Дашка. Она поставила на кофейный столик разномастные стаканы. В руке блеснул штопор. — Я за рулём, любовь моя. — Ладно, мне больше достанется, — хмыкнула Даша, пододвигая Сонин стакан к себе. — Пусть ваш отпуск будет, — громкий хлопок вылетевшей пробки из узкого горлышка прорезал предвкушающую тишину, — незабываемым! Вино разлилось по стаканам, наполняя помещение характерным звуком. Звон стекла.

Да начнется отпуск!

***

Машина мчалась по проезжей части с открытыми окнами, разнося по округе мотивы БИ-2. Закатное солнце постепенно наливалось краснотой, окутывая улицы Севастополя приятным глазу розоватым свечением. Жара, наконец, спала, и влажный ветер дул живительной прохладой, от которой становилось легче дышать. Соня вела Галочку (а именно так с любовью и трепетом она назвала свою серую четверку, разблокировав двери) уверенно и плавно. Тонкие пальчики отстукивали по рулю ритм. Она качала головой, выглядя безоговорочно шикарно. Дашка распласталась по соседнему пассажирскому креслу, закинув коленки на приборную панель и свесив правую руку с подожжённой сигаретой из окна.

«Вечная… Призрачная… Встречная…»

Ветер по-свойски трепал рыжие волосы Серёги, закинувшего костлявые ноги на колени Олега. Он полулежал на заднем сидении, щурясь от озорливого солнца и смоля в открытое нараспашку окно. Олег косился в его сторону исподтишка, стыдливо любуясь. Разумовский горланил текст песни с чувством, не попадая ни в одну ноту, но с таким энтузиазмом мотая головой, что хотелось смеяться. Не с нелепого вида Серёги, а с чувства момента. Солнце. Скорость. Дорога. Музыка. Табачный дымок, дразнивший ноздри. Искрящееся тепло и сухость во рту от выпитого вина. И Серый, дурак, рядом. Счастье? Похоже на то.

«Сможет уберечь меня…

Обыденный сюжет всех религий.»

— Дай затянусь, — кивнул Волков на зажатую в тонких пальцах сигарету. Серёга лениво приоткрыл один глаз, выглядя размаянным, сонным, но таким чертовским довольным, словно кот, налакавшийся жирных сливок и развалившийся на подоконнике греть бока под солнцем. Он неспешно развернул сигарету фильтром к Волкову, не особо парясь над тем, что Олегу придется за ней тянуться. Но Волков удивил его. Виду, конечно, не подал, когда Олег наклонился всем телом к нему, сгибаясь пополам, практически нависая над обомлевшим Серёжей.

«Преданна… Мне и мною преданна…»

Дыхание с лёгкими нотками вина коснулось запястья. Олег подхватил кисть Разумовского двумя пальцами, подводя фильтр сигареты к тонким губам, затянулся глубоко и сладостно, обжигая подушечки пальцев Серёжи и собственные губы. Серёжа побоялся взгляд отвести. Залип на этом жесте, чувствуя, как вместе с гудящим под позвоночником сидением куда-то в сторону уехало его сердце. Олег приятно давил собственным телом на него, был так близко, только руку протяни — дотронешься колючей щеки. В мельтешащих бликах заката каре-медовые глаза подсвечивались каждой крапинкой в радужке. Так близко. Аж дыхание, чтоб его, замерло.

«И сполна изведала…

Рождение и смерть…»

Олег выдохнул дым, приподняв голову к окну, а затем также неспешно вернул фильтр в тонкие губы Разумовского. Давай, Серёг, вдох-выдох. Олег заметил застывший взгляд Серёжи. Ухмыльнулся так по-доброму, по-свойски. — Отомри, — подушечка указательного пальца легко коснулась кончика длинного веснушчатого носа. От лёгкого касания жар, неправильный, ненужный, лишний, расползся как разлитое игристое вино под грудиной. Импульсами мелкой дрожи ударил по пальцам, перехватил дыхание. Серёжа слишком опешил, чтобы заметить, как Олег отвернул лицо к противоположному окну. Как окаменели его ноги, застывая от осознания внезапной развязности и близости, которая… Господи-что-за-хуйня, смущала.

«В каждом мире…»

***

Галочка остановилась на просёлочной песчаной дороге недалеко от Херсонеса, когда солнце чуть касалось верхушек высоченных кипарисов. — Встретимся в девять в Пирамиде, — весело кинула Соня, незаметно (как ей казалось) положив руку на колено Даши. Та зарделась, пряча зарумянившиеся щёки. Волков и Разумовский понятливо кивнули, накидывая на плечи облегчённые от дорожной поклажи рюкзаки. В душе Разумовский неистово радовался: девчонки хоть и были хорошими, но отдохнуть и полазить по античным развалинам он хотел исключительно в компании Олега. Галочка чихнула пылью из-под колес на прощание и умчалась обратно в известном только девочкам направлении. Парни огляделись. По тропинкам, усыпанным щебёнкой по обе стороны от дороги, прогулочным шагом волочились люди, явно не никуда не спеша. Они решили присоединиться к общему потоку, полагая, что дорога приведет их к Херсонесу. В воздухе пахло берегом моря, жаренным в масле тестом с мясом и чем-то пыльным. Величественный храм с пузатым золоченым куполом выглядывал на линии горизонта среди развалин древнейших камней, всем своим невозмутимым видом показывая, что здесь творилась история много сотен лет назад. Прямо у входа, огороженного высокими кованными прутьями, таинственно выглядывал литый металлическим листом забор, облепленный плющом. Акриловая краска местами выцвела, но даже так угадывалось выписанное вручную название «Пирамида». Мысленно отметив точку нужной локации, Разумовский потянул Волкова ко входу на территорию Херсонеса. В который раз восславляя коммунистические идеи, Олег, не скрывая радости, спрятал кошелек и студенческий билет в недра рюкзака. — Серый, ты прикинь, тут тоже вход бесплатный! — его глаза светились детским восторгом, а на лице растянулась широченная улыбка. — М? — Разумовский едва ли расслышал слова Олега, засмотревшись на висящую у входа афишу.

3 ИЮЛЯ! «ЖЕНЩИНЫ В НАРОДНОМ СОБРАНИИ» ПО АРИСТОФАНУ

Стилизованный под древний пергамент плакат с аутентичным шрифтом сообщал, что сегодня артисты театра имени Луначарских давали спектакль в амфитеатре Херсонеса. Билеты можно купить на кассе, и что-то подсказывало Серёже, что стоило бы им только узнать цены на билеты в театр, так все коммунистические восторги Олега моментально бы стихли. Олег сложил два и два, проследив за растерянным взглядом Серёжи и афишей: — Хочешь сходить? — Не, — отмахнулся Серёга, — погнали. Но Волков знал, что Разумовский соврал. Античные колонны, обдуваемые морским ветром и обсыпанные у подножия багряным песком, шептали шумом истории. Солнце живописно окрашивало пространство вокруг золотистым свечением, которое многочисленные туристы желали поймать в объектив фотоаппаратов. Над головой пронзительно орали голодные чайки, пикируя на головы с наглостью. Античный город впечатлял архитектурой и многоплановостью различных зданий. От них остались лишь каменные фундаменты с вдавленными в обвалившиеся стены ракушками, да пара предметов быта для инсталляции. Главные архитектурные находки находились в музее. Но не мелкая утварь интересовала парней. Волков с горящими глазами переходил от одного объекта исторического комплекса к другому, не прекращая воображать, каково же было здесь жить две тысячи лет назад. — Вот представь, — говорил он, присев на низкий каменный парапет и разведя руки в стороны, будто Волков был прирожденным актёром-рассказчиком. — Ты — молодой патриций, таким же теплым вечером выходишь на террасу собственного жилища. Какой-нибудь худенький очаровательный мальчик-слуга медленно подходит к тебе… — Олег, — укоризненно вставил Разумовский, плюхнувшийся рядом. — … и предлагает тебе подлить бавленного вина. Серёжа. Отставить педофилию! — Да не ори ты так, — Серёжа сконфужено заозирался по сторонам, проверяя, не стал ли кто случайным свидетелем их разговора. — Патриции в Древнем Риме были, а не в Греции… — Да какая, нахуй, разница, — резонно хмыкнул Волков. — Во-первых, Римская Империя всех под себя подмяла к тому моменту, умник, а, во-вторых, не порть мой полет мысли. Разумовский прыснул со смеху, удивляясь своему другу. Обычно Олег не отличался таким оживлённым потоком фантазии, ведь в их дуэте за творчество, искусство и культуру отвечал Серёга, а Волков был хмурым, но благодарным зрителем. А сейчас… диву можно даться. — Так, о чем это я? — О виночерпиях. — Ах, да. Так вот! Курчавый мальчонка с горбинкой на носу подливает тебе винище из глиняного кувшина, прекрасная дева играет на дудке… Не на твоей, ваше голубейшество, не смотри на меня так. А ты, значит, сидишь такой… ну, аристократ-куда-деваться! Хлещешь винище, финиками закусываешь, на море любуешься. Красота ведь! Серёг, а ведь этим же самым морем любовались тысячи лет назад, думали о том же, о чем и мы сейчас, желали того же, что и мы сейчас, только с поправкой на тот прогресс и… — Страдали от тех же проблем, что и мы, — согласно хмыкнул Разумовский, подкуривая. — С ума можно сойти, если об этом задуматься. — Так и я о чем тебе говорю. И вот представь, любуешься ты закатом, и тут к тебе в гости наведывается… — Дионис в припадке белой горячки? — Лучше! Тут к тебе наведываюсь я! — Олег горделиво вздернул подбородок, выпрямив спину. — Сосед твой, к примеру. Такой же аристократ. Смотрим друг другу в глаза, явно обрадованные встречей. И мы до самой ночи с тобой, — Серёжа поперхнулся клубом дыма, закашлявшись. — Обсуждаем дела государственной важности, которые непременно следующим утром поднимем на народном собрании, пока наши женщины делают домашние дела. Сережа так красноречиво закатил глаза, что Олег несдержанно рассмеялся. — Я скорее виночерпиев себе с десяток заведу, чем… — Одно другому не мешает, Серёг. Тем более, в Древней Греции. Проходящая мимо экскурсионная стайка с сухеньким гидом-старичком едва не отдавила им ноги. Возмутившись такой наглостью, парни, не сговариваясь, а лишь одними взглядами поняв друг друга, решили незаметно прибиться к толпе, дабы послушать от профессионала о быте и культуре жителей Херсонеса, а заодно и проверить, насколько сильно это отличалось от фантазий Волкова. Уже после экскурсии, на которой они, не прекращая, обменивались ехидными комментариями о том, насколько сильно гид опустил всю виночерпийскую часть, парни оказались недалеко от полуразрушенной стены, за которой начинался амфитеатр. — Ты только представь, какая вонища стояла, когда они откопали бочки с рыбой! — Да ну, там наверняка всё истлело до… стой, — Сережа резко застыл, дернув за локоть Олега, меняясь в лице. В сгущающихся сумерках среди мелких камушков и клочков травы у самой разрушенной стены лежал неприметного вида кошелёк. Разумовский задумчиво пригубил фильтр сигареты, подходя ближе. Осторожно, словно вместо лёгких денег в клочок кожи напихали тротил. Волков, вцепившись в находку голодным и заинтересованным взглядом, потушил собственный бычок о подошву и подошел к Серёже со спины. Забавляясь его нерешительности, он усмехнулся: — Точно не шевелится? Может, палкой потыкаем, вдруг ещё жив. Серёжа развернулся к нему, ударяя убийственным взглядом. Волков отпихнул Разумовского в сторону и подобрал кошелёк, нагло его распахивая. Олег впечатлено присвистнул. — Что, так много? — Сережа со стыдливым любопытством попытался заглянуть за плечо Олега. С одной стороны, он всегда не переваривал кражи, но с другой… это же вроде ничейное, так? — Ну-с, — прикинул Волков, мысленно подсчитывая, — с учётом нашего среднего чека в месяц, то здесь хватит на семестр. А если курить бросим, то на год. На сколько Олегу хватало глазомера, в кошельке лежало тысяч пятьдесят, а может и больше. — Какой идиот таскает с собой столько налички? — Серёг, не забывай, где находишься. Тут на весь Севастополь пять банкоматов, в трёх из них нет налички. — А информация о владельце? Может, карты? Или… — Карта есть на имя некого… Филиппенко и… О, есть фотка, — Олег ткнул пальцем в сетчатый плоский кармашек, откуда на двух голодных студентов смотрел улыбчивого вида мужик с двумя детьми, сидящих на изгибах его локтей. — Класс, семья без денег осталась, — фыркнул Разумовский и пожевал губу. Такие деньжища могли бы послужить на благо самому маргинальному и самому кайфовому отдыху в их жизни, но совесть и вера в эффект бумеранга тюкали по затылку и цокали иллюзорным языком прямо под висками. — Олеж, мы должны его вернуть. Олег захлопнул кошелек, подкидывая его одной рукой. В глазах мелькнуло что-то среднее между совестными метаниями и злодейским удовольствием. — Нищее благородство, в этом весь ты, Серёг. Мы ведь… — Можем это пропить. Да, Олег. А можем подчистить нашу заляпанную карму. И ты сам знаешь, за какие грешки. Они скрестили взгляды подобно яростному поединку на мечах, в котором явно лидировал Серёжа, надавивший на нежную точку в совести Олега. Издав поверженный тихий рык, Олег демонстративно закатил глаза и отдал Разумовскому кошелек. — И как ты собрался возвращать его, Робин, мать-твою-ты-и-знать-не-знал, Гуд? — Предлагаю поступить как Холмс и Ватсон, — Серёжа намеренно пропустил укол Волкова мимо ушей. — Объебаться морфием, а потом друг другом? — усмехнулся Волков, а потом осознал, что ляпнул, и неловко закашлялся. Серёжа прожёг Олега ироничным и удивлённым взглядом, явно наслаждаясь видом сконфузившегося Волкова. — Нет… — ответил он после небольшой паузы, когда к нему вернулась возможность говорить ровным тоном. — Нет, предлагаю покурить, а потом… подумать. Он сунул в нагрудный карман накинутой рубашки кошелёк, меняя его местами с пачкой сигарет. Где-то из-за спины раздался лязгающий звук работающего мегафона, в который кто-то прогнусавил старческим дрожащим голосом: «Уважаемые гости, спектакль начнется через пятнадцать минут, просьба посетителям покинуть открытую площадку амфитеатра». Разумовский обернулся встревоженно, понимая, что всё это время они сидели под полуразвалившейся стенкой античного театра. На площадку амфитеатра потихоньку усаживались зрители на полукруглую трибуну. В этот момент где-то сбоку торопливо зашелестела трава. Волков обернулся, замечая мужчину, пробирающегося крадучись к тому месту, где он и Разумовский расположились. Взгляд его сквозил обеспокоенностью. Выглядел странно: свободная рубаха без пуговиц, не заправленная в джинсы, нарисованные усы и огромное испанское сомбреро. Олег, конечно, успел насмотреться в Крыму экстравагантных чудил (они всё равно не шли ни в какое сравнение с питерской молодежью), но этот мужик как-то… удивил. — Ирония судьбы, — пробубнил себе под нос Волков, понимая, что это тот самый Филиппенко с фотографии. Олег похлопал Разумовского по плечу, привлекая его внимание, и головной махнул в сторону пришедшего. Вид у мужика всё ещё был очень растерян. Он с надеждой поднял подведённые карандашом глаза на Олега с Серёжей и обратился: — Пацаны… — Вы — Филиппенко? — спросил Серёжа с лицом экстрассенса. Мужик чуть нервно кивнул и с нескрываемой надеждой в голосе продолжил: — А вы… — Вот, — Серёжа вытащил кошелёк из переднего кармана. — У Вас сегодня удачный день. Лицо мужчины просияло. Он схватил кошелёк, одним глазом заглядывая в него, а после принялся энергично жать руки Серёже с Олегом, рассыпаясь в благодарных речах. — Спасибо! Правда, спасибо огромное, я бы погиб, если бы… «Уважаемые гости, спектакль начнется через десять минут, просьба посетителям покинуть открытую площадку амфитеатра.» Мужчина изменился в лице, устремляя свой взгляд туда, где раздался скрежет мегафона. — В театр хотите? — вдруг спросил он. — Хотим, — кивнул Олег, зная, как Серёжа стал бы сейчас отнекиваться, умирая от желания посмотреть античный спектакль. Разумовский впился умоляющим взглядом в гордый профиль Олега, чувствуя, как под грудиной разлилось чувство благодарности. Мужик широко улыбнулся, довольствуясь тем, что его жест охотно приняли: — Стойте здесь, я сейчас попрошу, чтобы вас в зал посадили.