Крымские Вина, Виды, Влюбленности

— Я просто поверить не могу, — зашипел Разумовский, падая на дощатое сидение трибуны. Гомон голосов вокруг с каждой секундой становился всë тише и тише, многочисленные зрители, вплотную утрамбованные по амфитеатру, ждали с предвкушением предстоящий спектакль. Сумерки заполнили воздух вокруг розовато-золотистым свечением. Из маленьких колонок шуршала ненавязчивая мелодия. Сухенький старичок-контроллёр, убедившись, что Олег и Серёжа благополучно сели, куда-то испарился. Волков посматривал на Разумовского, ухмыляясь в сжатые губы. Вид у друга был в крайней степени растерянный и довольный. — И цена этому удовольствию всего-то пятьдесят тысяч рублей. Наслаждайся, Серый. — Мы совершили благородное действие и получили награду, что ты выёбываешься? — огрызнулся Разумовский, сверкнув глазами. Спорить с ним, порой, бывало весело, но совершенно бесполезно. Волков лениво заскользил взглядом по зрителям. Дети стройным рядом сидели ближе всех к сцене, свесив худенькие ножки с края барьера амфитеатра. Молодежь кучковалась стайками по три-четыре человека, украдкой доставая из пакетов и сумок вино и пиво. Те, кто явно преодолели молодежный возраст лет пятнадцать назад, сидели вразвалку на надувных подушечках и сложенных покрывалах. Когда площадку окутала предвкушающая тишина, музыка из колонок стихла. На сцену, к немому удивлению публики, выбежало три артиста в классических испанских костюмах тореадоров с музыкальными инструментами наперевес. Гитара, барабан и маракасы — классический набор по привлечению внимания удивлённой публики. В трио музыкантов они узнали товарища Филиппенко, выглядевшего щеголевато и озорно. Он, хлопая подведёнными огромными глазами с восторгом и двигаясь немного взволновано и нервно, распахнул потрёпанный чехол от гитары посреди круглой площадки сцены. — Синьоры, синьоритас… — с деланным акцентом выдал он, махнув рукой как прирожденный шпрехшталмейстер, — «Лас Крутос»! Зрители учтиво захлопали, видимо уже зная, кто это и с какого рожна три испанских музыканта оказались на античной постановке. Те кивнули, принимая их аплодисменты. Тот, что был поменьше и ужимистее, подхватил чехол от гитары и пошел вдоль рядов в полушутку собирать мелочь, когда как оставшиеся двое принялись играть под зазвучавшую явную фонограмму. — Это ж Бандерос. Из «Отчаянного», — сказал Олег, узнав исполнителя и мелодию с первых аккордов испанской гитары. — Ты ещё удивляешься? — хмыкнул Серёжа, едва ли находя в себе силы не растягивать рот в глуповатой и восторженной улыбке. Отыгрывала группа так убедительно, да с таким чувством, что зрители принялись подкидывать в чехол монетки под громкие комментарии ужимистого музыканта, разговаривающего на смеси испанского и тарабарского. У Волкова немного подвисли мозги. Он не понимал ровным счётом ничего: — Что происходит? — шепнул Олег, наклонившись к Серёге. Тот пожал плечами. Кажется, ему начинал нравиться этот фарс. И когда песня едва дотянулась до припева, вводя во всё больший восторженный ступор, на сцену вышла широкоплечая и высокая женщина, облачённая в бордовый хитон, выражая на красивом с крупными чертами лице крайнюю степень неудовольствия. Замахнувшись увесистой рукой на главаря музыкальной группировки, она рыкнула: «Брысь!» с такой суровой интонацией, что музыкальная группа испарилась за пару секунд. — Достопочтеннейшие зрители! — начала женщина, обращаясь к собравшимся. — Комедия отменяется! — Ну, вот и посмотрели, — схохмил Волков, в шутку собравшись встать. — Волков, блядь, — процедил Серёга сквозь стиснутые зубы. — Сидеть. Олег беззвучно возмутился, выгнув косматую бровь чуть ли не до середины лба. Но всё же сел. — Да-да! — раздалось откуда-то из лабиринта обвалившейся постройки служебного помещения. На сцену засеменила вторая женщина в тонкой желтой робе, подпоясанной у самых бёдер. Тонкая и шаткая, как молодой побег дерева. Интонация голоса сиплая, винная, неуместно веселая. — Здес-сь будет трагедия! Всамделишная… И начался спектакль. Естественно, слом четвёртой стены был заготовлен заранее, естественно и музыканты испанской группы были частью представления, которые выскакивали в перерывах меж сценами, чтобы многочисленные актёры смогли переодеться. А весь сюжет, придуманный ещё тысячелетия назад, оказался прост и гениален: античные женщины хитростью отобрали власть у мужчин, наделив себя властью, и пытались переиначить привычный быт собственного существования. Когда одна из главных героинь, та самая, что была в бордовом хитоне, объявила о равенстве и покинула сцену под аплодисменты, Волков наклонился к Разумовскому, зашептав быстрым речитативом: — В голове моей идеи, в моем сердце героизм. На развалинах Помпеи мы построим коммунизм! Серёга захохотал, запрокидывая голову за плечи. Идея сделать общим всё: от цветочных горшков до жен и мужей, заставляла Волкова подвывать в желании не затыкаться о крымском коммунизме. И смех заглушался в громких мотивах испанской гитары, которая только добавляла комедийности и несерьёзности всему происходящему. Постановка шла своим чередом, закономерно доводя обычные вещи и обыденные ситуации до такого абсурда, который актеры не стеснялись обсуждать со зрителями, снова и снова ломая четвёртую стену, переговариваясь и споря, прося о помощи и даже забирая чьи-то сумки, обосновывая это подгоном во всеобщую антично-коммунистическую казну. Едва на улицу медленно наползла ночь, откуда-то со стороны современных построек (как раз в том месте, где находилась Пирамида, как запомнил Разумовский) полился живой джаз, который поразительно точно смог попасть в и без того винегретную атмосферу из античных костюмов, высокопарного слога с просторечными междометьями, испанского трио и русской негласной коммунистической иронии. Серёга устал смеяться. Олег, одним глазом посматривая на Серёгу, а со второго вытирая скупую смешливую слезу, не находил в себе сил жалеть об отданном кошельке. Это того стоило. Но главным перформансом всего спектакля стал внезапно объявившийся посреди представления Эрот. Античные женщины, потерявшие контроль над ситуацией, обратились к богам за помощью, когда растерянные и напуганные мужчины принялись прятаться от новых ненасытных во всех смыслах властительниц. Женщины взмолились Эроту — главному мастеру всех любовных утех и символу примирения распутными методами. — А вот и я! Эр-р-рот! Его громогласный, манерный и чуть подвывающий клич взорвал зрительный зал, дошедший до почти экстазной кондиции, шквалом аплодисментов. — О, Серёг, это ж ты после трех шотов текилы, — шепнул Волков, не сводя внимательного взгляда от артиста. Эрот, облачённый только в тонкое белое трико (выглядя при этом как-то слишком хорошо для столь абсурдной комедии), грациозно перепрыгнул через ступень зрительного ряда в балетном па, не забывая вытянуть носки. Тонкие серебряные ленты обвязывали мускулистые ноги. Дешевые крылышки, какие обычно покупают маленьким девочкам, желающим быть феями на новогоднем утреннике, забавно трепыхались на мускулистой спине. На блондинистых кудрях хаотично стянулась ещё одна серебряная лента. Ему бы снять весь этот нелепый наряд и успевать перепрыгивать через штабеля падающих к его ногам поклонниц, но театр и обстановка требовали шоу. Салютом взмыл скоп визиток Эрота, подхватываясь ветром и улетая по зрительным рядам. — Утром, днём, вечером и ночью — Эрот. Обращайтесь, славьте, молите, я весь ваш. Мужчина, возьмите визитку, она вам, чую, понадобится, — он с учтивостью поклонился перед немного растерявшейся парой средних лет. Женщина принялась пихать мужика в бок, заливаясь смехом, отчего тот нехотя взял из его рук визитку. Прямо перед носами Волкова и Разумовского, сидящих у ближайшего к лестнице места, он грациозно и элегантно развернулся, не прекращая разглагольствовать в томной манере о собственной восхитительности. — Всегда готов разбавить скучный вечер, а к тем, кто будет звать меня с вином, приду быстрее, ибо зов чётче. Да-да, галёрка, я о вас говорю, — где-то с задних рядов, куда указал стрелой Эрот, раздался хохот. Он швырнул через головы Серёжи и Олега еще скоп визиток. — Эр-р-рот, дамы и господа! Вдруг опустил взгляд, обращая внимания на вытаращенные на него две пары глаз: — Вам, парни, визиток не предлагаю, думаю, вы и без меня справитесь… Эр-р-рот! Зал разорвало. Серёжа подавился смешком, благословляя распущенные волосы, которые скрывали чуть порозовевшие уши. Ладонь Олега очень стремительно встретилась с Волковским лицом. Эрот, наконец, спустился на сцену, продолжая спектакль. Под бодрый аккомпанемент внезапно выскочивших испанских музыкантов, он принялся охотиться за единственным мужиком, которого смогли поймать отчаявшиеся женщины. Артист, играющий этого несчастного бродягу (а также вора, шулера и бездомного), принялся выписывать такие акробатические кренделя, что даже Волков, отличающийся весьма недурственной физической подготовкой, наблюдал за летающим в колесах и сальто артистом со слегка приоткрытым ртом. Эрот пытался попасть хоть одной стрелой в криминального попрыгунчика, но раз за разом он уворачивался от стрел, пока не смог отскочить на достаточно безопасное расстояние от жаждущих женщин и прицела бога. — Это не Эрот. Это урод, какой-то!!! — закричал он во всё горло, улепетывая куда-то за стену служебного здания. — Куда?! — взревели женщины, уже рассчитывавшие на меткость стрелка. Одна из артисток развернулась к музыкантам, сидящим на возвышении обрушенной стены, и те моментально спрыгнули, прячась от неё. Тогда праведный гнев обрушился на Эрота, сиротливо сжимающего последнюю стрелу в кулаке. — Ты зачем спугнул его? Мы тебя что просили сделать?! Пшёл вон отсюда! Эрот попятился, на ощупь поднимаясь по ступенькам. На растерянном лице дрогнули губы, он попытался вернуть сбившуюся было спесь в свой голос, но получалось жалобно, очень неуверенно: — Н-ну, запомните… Утром, — он сделал шаг вверх по ступеньке под сверлящими женскими взглядами, — Днём, — ещё шаг, — вечером, — ещё одна ступенька, — и ночью… — артист замер рядом с Волковым, — Эр-рот! Патетичный взмах руки, сжимающей в руке стрелу, остановился от ошеломлённого возгласа главной героини: — А-А-А! — наконечник стрелы тонко ткнулся в плечо Олега. — Попал!!! Женщины на сцене преобразились: засверкали глазами, приосанились, захихикали, повторяли «Попал… Попал…». — Мужчина, — томно обратилась к Олегу артистка, — как вас зовут? Разумовский чуть не взорвался от смеси странных и сильных эмоций. Олег, застывший как изваяние, нашёл в себе силы оторвать два сжатых кулака от подбородка и рта и сказать внезапно осипшим голосом: — Олег. «Оле-е-ежа» елейно потянулось эхо по сцене. Дамы принялись ничуть не навязчиво приосаниваться, кокетничать, призывно манить пальчиком, мурлыча что-то под нос и беспрестанно хихикая. — Олежа, в вас попали? — одна из дам с мнимой невинностью похлопала ресничками. Серёге показалось, что за кивком Олега с замиранием дыхания наблюдали все присутствующие. — Олежа, — обратился к Волкову Эрот, — вы — попали. Аплодисменты. Смех. Серёжа открыл рот, чтобы съязвить, но… — Завали ебальник, — сконфуженно пробубнил Волков, даже не смотря в его сторону, а лишь выставив указательный палец в предупреждающем жесте. — Ну ладно… В финале спектакля аплодировали долго и много. Испанское трио, едва шум оваций стих, стремительно направилось к выходу из амфитеатра, встав у стены и зазывая выкриками «Лас Крутос!» и «Чики-чики!», фотографировались со всеми желающими. Разумовский решительно попёрся в их сторону, всучив в руки Олега свой телефон. — У тебя была своя Минута Славы, дай мне выпендриться, — смеясь бросил он, подходя всё ближе и ближе к артистам. Филиппенко моргнул Разумовскому, узнавая его и жестом указал своим коллегам на Серёжу, потерев подушечки пальцев друг об друга. — Динеро, амигос! — сказал Филиппенко почти без акцента. Разумовский доброжелательно распахнул руки, будто шел навстречу давним друзьям: — Me gusta tocar guitarra, Me gusta cantar el son. Mariachi me acompana. Cuando canto mi cacion. В быстром речитативе, произнесённым с присущей испанской интонацией, артисты не узнали второй куплет песни, которой начинали спектакль. Лица их на секунду вытянулись в немом удивлении, но затем тот, что держал в руках маракасы, воскликнул: — Ale-e! — и вручил Разумовскому в руки незатейливый инструмент. Серёга подхватил клич, заливаясь восторженным хохотом, и позволил артисту развернуть себя за плечо прямиком в камеру. Филиппенко нахлобучил собственное сомбреро на рыжую голову. Оно, пропитанное чужим потом, съехало набекрень. Олег с видом гордого отца, чей ребёнок сделал успешную попытку в социализацию среди сверстников, сделал памятное фото. — Олег, давай селфи, — попросил Разумовский, умоляюще распахнув глаза. Очередь из желающих росла, ему не хотелось никого задерживать, но и такой шанс упускать — тоже. Волков тяжко вздохнул, включая фронтальную камеру. Фотографироваться он не шибко любил, но если Серёжа просит, да еще и таким искренним, почти детским тоном, то как тут можно отказать? Вот и Олег не знал.

***

Пирамида представляла собой обыкновенное летнее кафе под открытым небом, загнанное в прямоугольный забор из живого винограда. Круглые металлические столики в хаотичном порядке передвигались по пространству, в зависимости от компании гостей, решивших наведаться в это заведение. В углу, особо буйно заросшем зеленью, умастилась музыкальная группа: коренастого вида барабанщик, два тонких субтильных юноши — гитарист и контрабасист, саксофонист, который даже с раздутыми щеками и побагровевшим лицом вызывал бурю восторженных рукоплесканий у посетительниц, томного вида солистка, выходящая на композиции со словами с таким апломбом, будто она была императрицей джазового королевства, и клавишник, который, судя по всему, был лидером этой аутентичной группировки. — Мальчики, — позвала Соня, взмыв подожжённой сигаретой над головой, как сигнальным огнем. — Сюда! Протиснувшись сквозь плотно уставленные столы, Волков цепанул два стула для себя и Разумовского, приземляясь к ним за столик. — Вы чего задержались? — спросила Даша, пригубив пластиковый стаканчик с красным вином. — Мы совершенно случайно попали на спектакль, — честно признался Разумовский, до сих пор удивляясь этому факту. Девчонки удивлённо переглянулись и придвинулись к ним ближе, готовые выслушать эту невероятную историю. Волков в подробностях и с театральным отыгрышем пересказал им короткие приключения потерянного кошелька, а потом вступил и Серёжа, в красках расписывая впечатления от спектакля. Временами приходилось напрягать связки, когда музыка становилась на порядок громче и веселее. Соня и Даша выглядели впечатлёнными, но не удивлёнными. — Ну, и потом, мы сфоткались с Лас-Крутос, — подытожил Серёжа, выдыхая. — И сразу к вам. — Да вы везунчики, ребят, — ухмыльнулась Даша, покатав по пластмассовому борту вино. — Что пить будем? — Может, пива? — хмыкнул Волков. — Олеж, ты приехал в винный край, чтобы пить пиво? — ответила Даша, поведя бровкой. — А если оно называется «Крым»? — не растерялся Олег. Дашка фыркнула, чувствуя своё поражение. Усмехнувшись, Волков ушёл в сторону бара. Серёжа огляделся вокруг: атмосфера заведения притягивала странной, тягучей очаровательностью. Под тёмным покровом звездного неба разносились звуки музыки: такие живые и цепляющие, что голова невольно начинала покачиваться в такт. Многочисленные светильники озаряли мягким золотом пришедших гостей, что не отрывали взгляды от музыкантов, стоящих в свете переносных софитов. Дети, притащенные своими родителями, бегали друг за другом, возились прямо посреди двора в огромной песочнице, которая, вероятно, раньше была небольшим фонтаном. Люди сидели словно в клетке из зелени, из которой не желали уходить. Джаз всегда притягивал своими изысканными и тёмными манерами. Как очаровательный таинственный незнакомец, встречающийся только в строках женских романов для очень наивных и жаждущих любви читательниц. Он гипнотизировал, стуча ритмами, насыщал лёгкие несменной табачной дымкой, вставшей между зрителями и музыкантами эфемерным занавесом, вдохновлял. Вдохновлял. Под грудиной расправилось тонкое, стылое желание взять в руки карандаш. Разумовский пошарил по карманам рюкзака, найдя какой-то огрызок с мягким грифелем. Не бог весть что, но и на том спасибо. Пойманный в капкан внезапно нахлынувшего творческого порыва, он буквально выдернул из рук Сони салфетку, принявшись старательно, но небрежно вычерчивать штрихами набросок. Саксофонист, дующий щеки, получился весьма похож. По крайней мере, в темноте. — Ух, ты, — Соня склонила голову, заглядывая за руки Разумовского, где покоилась некогда её салфетка. — О, Серый словил звезду вдохновения? — вернувшийся Волков, аккуратно поставил два полных пластиковых стакана пенного на стол. Разумовский затряс головой, соглашаясь, не отрывая глаз от бумажки с наброском. Лёгкие чёрные штришки накладывались слоями один на другой, обрастая глубиной теней. Волков пригубил пиво, смотря на очарованного Серёжу не менее очарованно. Дашка, заметившая это, наклонилась к его уху и зашептала что-то неслышно, стреляя глазами в сторону двери здания, во дворе которого находилась «Пирамида». Выслушав её, Олег понятливо хмыкнул и подорвался с места. Серёжа был слишком увлечён, чтобы заметить это. Солистка затянула хриплым и сладким как сироп из каштанов голосом: — Hit the road, Jack… Don’t come back no more, no more, no more… Песня длинная, сладкая, заводная заставила некоторых посетителей повскакивать со своих мест, пуская ноги в пляс. И будь фантазия Серёжи неладна, он мысленно облачил гостей в аутентичные наряды ревущих двадцатых, сам удивляясь потоку собственному вдохновения. Он не рисовал уже, может быть, со времён последнего года в детдоме, а может, и того больше. В одиннадцатом классе выпускные экзамены заменили в пальцах Разумовского уголь и краски на компьютерную мышь. Четыре пережитых сессии заставили его забыть, каково это — рисовать в порыве вдохновения, так как обучение высасывало все силы. — Пс, Пикассо, — шепнул голос Олега прямо над ухом. Серёга будто очнулся. Вздрогнул. Растерянно уставился на хитрющее лицо Волкова. — Мне кажется, салфетки не достойны твоих набросков. Прямо на стол перед Серёжей плюхнулся скетчбук. Он таинственно поблескивал голубой кожей, расписанной под Девятый Вал Айвазовского. Серёжа взял его в руки, почти любовно проведя подушечкой пальца по металлической заклёпке. Смотрел на него такими глазами, будто тот должен через пару мгновений молвить человеческим голосом, сколько несусветных деньжищ он стоил, и отдать Серёже команду «Фас!» по направлению к транжире-Волкову. — Ты ебанулся? — только и сказал Разумовский, заметав взгляд то на скетчбук, то на довольного Олега. — Не за что. — Ты ебанулся. — Все ещё не за что. — Волков, но… — Завали ебало. — Как высокодуховно, — отметила Даша, по-снобски кивнув головой. Разумовский издал странный полустон-полурык и кинулся к Олегу, сгребая его плечи костлявыми длинными руками. Волков рассмеялся от навалившегося веса парня, преисполненного благодарности, и похлопал его по лопаткам, абсолютно игнорируя красноречивые переглядки Сони и Дашки. А вечер только начинался. И обещал он пронестись в вихре лихого фокстрота, подвывая клавишами и стуча басами струнных, что дергали за нитки души, просили насытить свою кровь хмельными напитками. А нос бы раздразнивал сочный запах безумно вредных чебуреков, что жарились на улице, и совершенно не вписывались в по-кабачному изысканную, китчевую обстановку, но, сука, они были вкусными! С мясом, сыром и зеленью! И табачный дым кумарил головы, и джаз-джаз-джаз служил усладой для ушей. Кто-то пил и веселился, не вставая с нагретых мест, кто-то плясал, залихвацки хватая партнера по танцам за плечи, подбрасывая дам, ведомых чувством ритма и момента, на руки, заставляя их визжать от восторга, как заправских кабарешниц, потому что — вот она. Атмосфера. Как чуть постмодернистская капсула времени. И пускай внешний облик и атрибутика не соответствовали ревущим двадцатым, и пусть культура «забугра» всегда была, есть и будет чуждой для простого русского народа, главное — настроение, лёгкость и флёр — было поймано в капкан в форме квадратного домика-колодца. Заперто в зелёной клетке «Пирамиды» как певчая пташка, что никогда не пожелает оттуда улететь. И в этом пряталось обыкновенное, смеющееся счастье. Разумовский рисовал без остановки. Он пожирал глазами людей, питаясь и вдохновляясь их энергией, и выливал всё на новенькие листки скетчбука. Под его горячую руку попали все музыканты, попала женщина, аккуратно обнимающая одной ладонью узкий деревянный столб и танцующая с ним — и только с ним — ловя дзен и познавая вселенную сквозь закрытые веки; попал приземистого и коренастого вида дедок с седыми красивыми усами, что не переставая смолил папиросами — самыми настоящими папиросами, которые крутил, не докуривая предыдущую; попал бармен, подпирающий загорелым татуированным кулаком челюсть и перемигивающийся с симпатичной официанткой в аляпистом кружавчатом переднике (и она тоже попалась); попали Соня и Дашка, держащиеся за руки и мурлыкающие что-то друг другу на ушки; попался Олег… Олег… Олег! Он и забыл, как сильно любил его рисовать. И каждый раз как в первый. И каждый раз набросок не передавал и жалкой части всей той красоты, что порой Разумовский видел в моменты, когда муза заставала его врасплох. Потому что сердце, обнажённое и жаждущее подъёма, циклилось на Олеге, пело его имя сладко, приятно-тягостно и так по-дурацки влюблённо, что… Кажется, Серёжа врал себе, оправдываясь тем, почему давно не садился рисовать. Не только из-за учёбы или сессии. Вовсе нет. Одной из весомых причин, висящих над его головой дамокловым мечом, являлся факт, что Олег вдохновлял его. А в момент, когда он его вдохновлял, Серёжа чувствовал себя влюблённым.

***

Дашка постелила в гостиной, разложив диван. Ударная доза полусладкого добавляла походке игривость и шаткость, отчего она не переставая хихикала, когда тело немного заносило. Убедившись, что спальное место находится в более-менее приличном состоянии, она тенью скользнула в свою комнату, где её уже дожидалась Соня, готовясь ко сну. Волков смолил в открытую форточку кухни, вслушиваясь в шорохи квартиры. Плескалась вода в раковине ванной, выдавая умывающегося Серёжу. Девчонки тихо переговаривались в другом конце дома, отчего до кухни долетали лишь отдельные звуки и интонации, без возможности разобрать слова. С улицы цокотали цикады и сверчки, оглушая неслаженным хором. В этой тишине даже слышалось горение тонкой табачной бумаги. Спокойно. Хорошо. Серёжа закрыл кран в ванной со скрипом. Шмыгнул на кухню, стараясь не стучать босыми ногами по линолеуму. — Дашка не против? — спросил он, взглядом указывая на сигарету. — Если только по одной, — хмыкнул Волков, затягиваясь глубоко, разжигая яркий оранжевый огонек, бросающий отсвет на его лицо. Серёжа понятливо хмыкнул, подходя ближе. По-хозяйски переставил помидорную рассаду на стол, освобождая подоконник. Коротким движением отодвинул Олега, распахивая пластиковое окно на всю ширь. Присел на пластиковый подоконник, игнорируя жалобный скрип. Где-то под ногами заурчала Булка, прибежавшая на шум и возню. Она тарахтела как трактор, звуча в унисон трескучим сверчкам и цикадам на улице. И больше ничего не было слышно. Ни шума вечно носящихся машин, к которому они привыкли дома, ни орущих и куда-то вечно бегущих людей, которые даже ночами не давали питерским улочкам спокойствия. Ни тарахтящего телека и топота ног где-то с потолка, какой был в их общаге — вообще ничего. Только мурлыканье Булки, цикады и глубокое дыхание, насыщающее лёгкие вредным табаком. — Хорошо здесь, — Волков навалился на оконную раму плечом и головой, смотря в темень улицы с некой мечтательностью. — Спасибо, — тихо сказал Серёжа, немного погодя. Глянул на Волкова, опять вставшего к нему слишком близко, чуть встревоженно, боязливо даже. — За что? — За то, что выдернул меня из общаги. Мне и правда нужен был отдых. Теперь я это понимаю. Волков глянул на Серёгу из-под задумчиво насупленных бровей. Да, Серый был прав. Всего день в Крыму, пусть изматывающий и полный впечатлений, удивительным образом отразился на его лице. Будто кожу обратно натянул, отчего он теперь не напоминал живого мертвеца. А глаза его, чуть хмельные и расслабленные, так и лучились удовольствием. Нос, правда, обгорел вместе с высокими скулами, зато на щеках, над губой и под веками отпечатались ярче веснушки (что не удивительно, ведь за сегодня Серёжа пробыл на свежем воздухе дольше, чем за весь прошлый месяц вместе взятый). Серёже шло быть отдохнувшим. В выражении лица появлялось нечто безумно притягательное, красивое даже, он… Олег. Стоп. Хватит. Волков одернул себя, понимая, что вновь пялится Серёже в глаза, который смотрел на него в ожидании ответа. Олег пригубил фильтр, тупя взгляд в подоконник и пробормотал: — Ерунда, Серый. — Обнимешь меня? — неожиданно брякнул Серый, склонив голову набок. Сидя вот так на подоконнике, с лукавством поглядывая на Волкова, он манерностью своей напоминал капризную барышню, но Олег знал, что иногда Серёга любил театрализировать, скрывая свои потребности под напускным. Серый был ужасно тактильным человеком. Да и Волков, чего греха таить, тоже. За это стоило сказать спасибо детству в приюте. И Разумовский стыдился собственной тактильности, запихивая иногда её слишком глубоко, шипя и плюясь сарказмом в кого угодно, кто хотел к нему прикоснуться. Но Олегу можно. Олег близкий. И иногда Серёже очень хотелось, чтобы Олег до него дотронулся. Обнял как в детстве, а может быть и не только (но мысли об этом Серёжа научился пресекать уже очень давно и резко). И ему было стыдно просить об этом Волкова каждый блядский раз, оттого он и превращал свою просьбу в маленький капризный перформанс, чтобы в случае, если Олег как-то не так отреагирует, или же сам Серёжа передумает, резко всё свести в шутку. Олег это знал. Серёжа знал, что Олег это знал. Не прописная и не обговариваемая истина. Волков выдохнул последнюю тяжку, скривив рот набок, и не глядя стрельнул бычок в открытое окно. Разумовский сразу выпрямился, тоже швырнул окурок следом, усаживаясь на подоконнике удобнее, широко распахнув руки и ноги, как грёбаная белка-летяга. Олег прильнул к нему, стискивая сильные руки на ребрах. Он знал, что несмотря на недовольное дедовское бурчание в исполнении Разумовского, Серёге было приятно задохнуться под дружеской поддержкой. Дружеской. Да. Только ведь дружеской. Сережа стукнулся носом об надплечье Волкова, втягивая ноздрями его запах, притёрся ухом к шее, заластился, точно Булка под ногами. Сжал свои руки на широкой спине, радуясь тому, что Олег — его Олежа — у него есть. Так они и простояли, может, пару секунд, а может, и минут — трудно понять сколько прошло времени, когда слишком хорошо на душе — пока тишину квартиры не прорезал заглушенный девичий стон. Весьма очевидный. Волков напрягся от накатившей неловкости, оторвавшись подбородком от плеча Разумовского. — Это не я, — невозмутимо сказал Серёжа, не поднимая лба. Волков прыснул в попытке не заржать в голос. Стон повторился, чуть тише, но так же отчётливо. — Видимо, Крымское вино… раскрепощает, — немного подумав, сказал Олег. — Не боишься теперь пить в моей компании? — Что? — Что? Серый играючи взглянул ему в глаза, подняв голову. Сам факт того, что он все еще сидел на подоконнике, прижимаясь ногами и руками к Волкову, только сейчас начал смущать. Самую малость. Олег узнал этот взгляд. Красующийся, излишне манерный, томный и совершенно несерьёзный. Ему бы в пошленький провинциальный театр устроиться, играть в амплуа дам постбальзаковского возраста, а не в компьютер этот свой пялиться. Разумовский прижался к оторопелому Волкову крепче, укладывая длинные пальцы на линии челюсти. Выдохнул в чужой рот подрагивающими от сдерживаемого смеха губами. — Испей со мной еще крымских даров Инкермана, мой виночерпий. — Серый, блядь, хорош прикалываться! А я и не прикалываюсь, долбоёб. Подумал Серёжа, но в ответ лишь рассмеялся. Нервные смешки вырывались сами собой сквозь чуть дрожащие губы, желая прекратить этот ужасающе неловкий момент, от которого казалось, будто огромный раскалённый питон ползает где-то под кишками. Кому-то в этой квартире сейчас безумно хорошо. Им двоим было безумно неловко. Особенно находясь друг от друга в жалких сантиметрах и выслушивая бесплатное и непрошенное аудиопорно. А стоны были сладкими. Высокими, смущённо-смущающими, девичьими. Такими логичными, но чёрт, не нужными. И никто не знал, как правильно на это реагировать. Волков отстранился от Серёги, тихонько прочистив горло: — Я спать, пожалуй, пойду. Разумовский кинул ему в спину, в тот момент, когда рука Олега уже коснулась ручки двери: — Мне здесь остаться или тебе нужно?.. — О, зайди минуток через пять, — снисходительно подыграл Олег. — Придурок, — улыбнулся Серёга, стараясь приструнить собственную фантазию о том, чем Олег мог заняться, слушая женские стоны за стенкой… А, впрочем, неважно. Не нужно. — Олеж? — Да? Где-то в подкорке мозгов издевательски завыла Алла Борисовна: «Позови меня с собой…». — Давай утром на Инжир уедем? Олег улыбнулся своей фирменной, свойской ухмылочкой: — Конечно, Серый. Я сам хотел предложить.