Крымские Вина, Виды, Влюбленности

Ему снился Серёжа. Да, Олег был на сто процентов уверен, что это сон. Ведь так хорошо и сладостно наяву не бывает. Снилась несчастная кухня, ставшая немой свидетельницей самой неловкой херни, которая произошла с ними за все долгие годы дружбы. Снился Серёжа, всё так же сидящий на подоконнике, обнимая его руками и ногами. Прижимающийся. Горячий. Родной. Снился. Снился. Снился. Его губы, мазнувшие по шее, его зубы, игриво прикусившие линию волковской челюсти, его ладони, прохладные и твёрдые, скользнувшие под майку и теперь наглаживающие кожу на боках, спине и животе, ведя за собой нестройные ряды мурашек, его глаза… Тот взгляд, которым на него Серёжа посмотрел. Он завораживал. Он пьянил. Он поджигал что-то под горлом, забирая возможность говорить. Серёжа целовал его. Так тягостно, мокро, долго. Хватал ртом воздух в коротких перерывах, когда их языки и губы не соприкасались. И эти вздохи, громкие и интимные, срывали Волкову крышу. Он прижимал его к себе ближе, стискивал руками рыжину в кулаке, сжимал вторую ладонь на его спине, давил-давил-давил пространство между ними, чтобы его совсем не осталось, чтобы Серёжа, тонкий и гибкий Серёжа, прижимался к нему встык. Чтобы жар от его тела грел, чтобы в темноте кухоньки не было видно ничего кроме кожи, пальцев, хитрых глаз, сканирующих Олегову реакцию, губ, вспухших и сладких, которые хотелось сожрать. Волков целовал Серёжу в ответ, чувствуя себя самым счастливым человеком на земле. Как чувствовал счастье потерявшийся путник в пустыне, дорвавшийся до оазиса. Потому что желание касаться и целовать Разумовского подобно рвущей горло жажде. Жажде, лишь обостряющейся от каждой секунды мучительно-долгого поцелуя. Жажде тела, плотской и сверлящей в подкорке мозгов. Во сне Волков смог отпустить себя. Смог подхватить Серёжины ноги, закинув их выше собственных бедер, смог укусить Разумовского в шею, отчего тот издал тихий, полный упоения, стон, смог почувствовать, как Серёжины руки тянутся к ремню Олега, смог… — Блядь, — сказал Олег, нашаркивая рукой орущий смартфон. Будильник, будь он, сука, трижды неладен. Сонный мозг еще путал реальность и издевки сознания, ведь Волков всё ещё ощущал… Стоп. Погодите-ка. Олег, проснувшись лежа на спине, тихонько повернул голову, отчаянно пытаясь соображать. Серёжа, спавший на второй половине дивана, мерно посапывал лицом в голое плечо Олега. Его левая нога по-хозяйски перекинулась через Олега, хотя руки почти невинно покоились, сложенные под ухом. Кожу щекотало глубокое носовое дыхание. Бодрое, блядь, утро. Олег тихонько застонал от собственной беспомощности. Картинки сна, такие живые, настоящие, ещё мелькали с издёвкой под закрытыми веками. Так хочется… ОЛЕГ, ЕБАНА МАТЬ, УГОМОНИСЬ, ТЫ НЕ МАНЬЯК КАКОЙ-ТО, ДАЖЕ НЕ ДУМАЙ! Ой. Катись в пизду, сознание. Волков тихонько развернулся. Серёга не издал ни звука и даже не начал дышать по-другому, всё продолжая мирно сопеть совсем близко. Пусть Олег и знал, что Разумовского и тридцать слонов в комнате не разбудят, но все равно было как-то… боязно. Он об этом пожалеет. Он сто процентов об этом пожалеет. Когда-нибудь. Не сейчас. Их лица так близко, что едва не касаются носами. Дыхания попеременно щекочут кожу над губами. Черт-черт-черт! Олег осторожно мазнул подушечками пальцев по веснушчатой скуле, подцепляя пару непослушных прядей и заправляя их за ухо. Разумовский разлепил губы, втянув ртом воздух. Обнажил белоснежную кромку зубов, зашевелил ртом, будто что-то бормотал беззвучно во сне. Брови насупил, зажмурился сильнее. Олег замер вместе с собственным идиотским сердцем, надиктовавшим вытворить эту ни разу не жуткую хуету. Серый, ты красивый. А я натурал. Блядь. — Олеж, — едва слышно прохрипел Серый, не разлепляя глаза. — Пожалуйста. Чтоб меня, суканах, разорвало. Подумал Олег. Он точно об этом пожалеет. Серый будет в ярости, если узнает. Когда узнает. Олег подался ближе совсем немного, но этого хватило. Невесомо коснулся чужих тёплых губ собственными. В реальности они были мягче, чем во сне. И пухлее. Короткое касание прострелило у Волкова что-то под ребрами. Моментальная злость на себя заставила отстраниться, аккуратно выпутавшись из-под ноги Серёжи, и подорваться в ванную, чтобы умыться с максимальной яростью на самого себя. Еблан жалкий. — Т-ты куда? — сонно пробормотал Разумовский, естественно, проснувшийся от того, что его ногу перенесли в другое положение. — Спи, ещё рано, — проигнорировал вопрос Олег, направляясь в ванную. Сердце колотилось в глотке от того, что Олега, кажется, пронесло. Но менее гадко от собственных действий не становилось. Разумовский повернулся на спину. Коснулся пальцами рта, не зная, откуда у него фантомное касание на собственных губах. Наверное, ему снилось, как его целовал Олег. Наверное.

***

Они распрощались с Дашей и Соней тем же утром. Дашка, приятно удивленная тем, что Серёжа разделил её идею отправиться именно на Инжир (о котором она рассказывала вчера в Пирамиде добрых сорок минут, подхваченная воодушевлением вдохновлённого Серёжи), и поэтому уже с самого утра умудрилась созвониться со своей приемной мамой, которая, едва Даша успела договорить, была готова стоять Ассолью на пляже, высматривая ялик с Олегом и Серёжей. Олег долго и сдержанно брыкался от вездесущей Дашиной помощи, но та была непреклонна. Надавив на то, что опыта в кемпинге у него с Серёжей было примерно в два раза больше, чем ноль (а потом долго хихикая над тем, как Олег пытался умножить ноль на два), она смогла его уговорить. Серёжа впервые согласился с Дашей самостоятельно. Действительно, если Олег бы и смог в одиночку хоть как-нибудь протянуть дикарем, то Серёжа… В общем, у него были куда более иллюзорные представления о том, как они смогли бы устроиться без посторонней помощи с первого раза. Сложно. Очень сложно. А он в Крым отдыхать приехал. Долго прощаясь в узкой прихожей, Даша чуть не задушила их своими маленькими ручками. Соня же, до сего момента присутствующая в квартире молчаливым зрителем, богемно стукнула пухлыми губами по четырём чуть колящимся от щетины щекам. Емельянова напоследок всучила Олегу контактный номер телефона приёмной матери и список покупок, необходимых на стоянке, смахнула скупую слезинку с щеки и потребовала с них обещание обязательно заглянуть к ним в гости, когда они надумают уезжать из теплых краев. Басик от Севастополя до Балаклавы донёс по извилистому серпантину меньше, чем за полчаса. Разумовский всю дорогу пялился в окно, держа на коленях новенький скетчбук, зарисовывая горные пейзажи, горделиво и медленно волочащиеся вдоль асфальтированной дороги. Волков отдал ему второй наушник и старался не смотреть Серёже в глаза. Стыд, непривычный и душащий, заставлял его морщиться каждый раз, когда взгляд падал на чувственные мягкие губы, обрамлённые маленькой крапинкой веснушек. Нахуя, а главное, зачем? Зачем я это сделал? — Олеж, скипни песню, — пробормотал Разумовский, не отрывая взгляда от страницы скетчбука. Волков поспешно ткнул пальцем по плееру. Из наушника издевательски заиграл «Jupither — I kissed a boy». Олег зарычал: — Серый. Ты залез в мой плеер, закачав своей музыки? Разумовский гаденько ухмыльнулся уголком рта, кинув хитрющий взгляд из-под бровей: — Возможно. Волков приложил все усилия, знатно прокричавшись про себя. Балаклава выглядела как русская Италия в миниатюре. Золотое солнце подсвечивало белые, пошарпанные временем здания, насыщало соком зелень, буйно растущую на склонах бухты-деревушки, выкручивало контраст зданий и окружения на максимум. Белые колонны были повсюду, подпирая и декорируя даже чёртовы автобусные остановки. Автобус привёз их к главной набережной — маленькой вымощенной камнем полоске, утыканной с одной стороны небольшими кафешками, сувенирными лавками и очень компактным пляжем где-то на отшибе от общей суматохи, а с другой — моторными лодками человек на десять. В воздухе зависла застоявшаяся вонь, какая бывает только в портах. Рыба, водоросли, что-то палёное (видимо, на какой-то из кухонь кого-то сожгли), выхлопы автомобилей смешивались ядрёным коктейлем из неприятного запаха, который забивался, раскаленный от солнца, в нос, оседая там, да так, что пальцами выковырять хотелось. Глаза чуть щипало от резкости запахов и яркости окружения. Горные хребты спускались к порту зелёными склонами, где-то совсем рядом над головами виднелась разрушенная башня. Даже скудных познаний в истории хватит, чтобы с одного взгляда определить, что эта башня очень-очень древняя. Может, пятнадцатого века, а может — и того раньше. Восхититься историческими памятниками Волков не успел: Серёжа, подхватив его под локоть, буквально потащил Олега до продуктового, где с очень ответственным видом купил всё точно по списку, который (Волков даже не понял каким образом) перекочевал из заднего кармана олеговых шорт в серёжины руки. Консервы, крупы, немного овощей с фруктами (Серый не удержался, вцепившись голодным взглядом в одурительно пахнущие персики), кипа салфеток, спички, набор пластиковой посуды и несколько пачек Мивины (Олег тыкал в неё пальцем, утверждая, что это экземпляр красной гастрономической книги, а Разумовский лишь демонстративно закатывал глаза, прося держать политико-пищевые шутки при себе) и целый блок красного Мальборо расфасовались кое-как по забитым рюкзакам, которые теперь едва ли не трещали от поклажи. Четыре пятилитровые баклашки воды в четыре руки, и вперёд! Навстречу горным приключениям. Но сначала — вино. Олег очень предусмотрительно взял две бутылки инкерманского вина для себя и Серёги. Благо это удовольствие, за которое в Питерских магазинах можно было оставить немалую часть стипендии, здесь стоило едва ли пехоту. — Веди, Сусанин, — Серёжа очень воинственно повязал бандану на голову, подхватил пятилитрушки и двинулся к набережной. Олег проводил его задумчивым взглядом. Слишком задумчивым. Усевшись в первый попавшийся ялик, капитан которого согласился докинуть их до пляжа с нетривиальным названием «Жопа» (Олег одним взглядом уговорил Серёжу захлопнуть иллюзорный альманах гейских шуток в исполнении Разумовского), Волков набрал приемной маме Даши, сообщая о выдвижении. Тётя Света, а именно так она представилась при личном разговоре, по голосу показалась весьма улыбчивой и спокойной женщиной. Она сказала, что будет ждать их на берегу. Синева волн врезалась в борта судёнышка, сверкая перламутровыми и белыми клубами пены. Стоило только им отчалить от порта, выходя из природной подковы, в нос тут же ударил свежий бриз. Серёга, думая, что он совсем незаметно цеплялся бледными пальцами в сидение ялика, когда тот подкидывало на волне сильнее обычного, подставлял веснушчатое лицо озорливым лучам, дыша глубоко и часто в попытке совладать с морской болезнью. Его солнцезащитные очки то и дело съезжали по жирно намазанному солнцезащитным кремом обгорелому носу. Олег смеялся себе под нос, пряча в открытой банке пива улыбку от того, как забавно Серёжа менялся в позеленевшем лице, когда ялик подпрыгивал на особо крупных волнах. Хребет горной породы доходил в высоту почти на полкилометра. Краем уха Олег услышал, как какой-то мужик средних лет, сидящий по соседству с ним, объяснял маленькому мальчику, тонувшему в спасательном жилете: — А вот там, сынок, вишь — ма-а-ахонькая красная точечка, — Олег ненарочно проследил за движением руки мужика и теперь тоже вглядывался в рельеф земли над головой. — Это — «Бочка Смерти»! Смотровая площадка. Если захочешь, мы туда обязательно на обратном пути заглянем. Волков хмыкнул про себя. Мы тоже. Ялик юрко скользил по лазурной воде, поднимая столбы белых брызг выше бортов. Высокие скалы, плавно перерастающие кое-где в массивный и неровный горный хребет, величественно возвышались по левую сторону от проплывающих мимо людей. Зелень на них росла клочками: деревья оплетали корнями торчащие камни, бесконечные кустарники плешиво выбивались из-под тёмно-бурой земли. Ревущему двигателю ялика в унисон орали цикады и трещали водные массивы, ударяясь о камень. По правую сторону разливалось до линии горизонта Чёрное море. И какой дурак назвал его Чёрным? Оно ведь вырвиглазно-синее! Солнце ослепительно блестело в рябой воде, отчего было практически невозможно разглядеть проплывающие вдалеке корабли с большими яхтами. Ялик отплывал всё дальше от населённой Балаклавы, однако людей меньше почему-то не становилось. Кое-где сквозь зелень гор пробивались пучками яркие пятнышки палаток. Со скал то и дело со свистом летели тела. Вглядевшись в стайку молодых парней, что ныряли с одного из высоких обрывов размером с двухэтажных дом, Разумовский понял, что краем уха услышанные байки про нудистов — вовсе и не байки. От удара чужого голого тела об воду что-то внутри сжалось. Серёжа обернулся на Олега, который, судя по всему, обладал с ним телепатической связью, потому что взгляд Волкова выражал полное понимание и неменьшую шокированность. Сразу после двух остановок с лаконичными и сочетающимися названиями пляжей «Серебряный» и «Золотой» ялик заметно опустел. До «Жопы» они ехали втроём. — Скажите, а почему пляж так называется? — спросил Размовский у капитана. Тот невозмутимо качнул головой, взглядом подсказывая Серёже обернуться. На берегу, к которому они подплывали, стоял массивного вида камень с округлой верхушкой и ровной трещиной посередине. — А. Ясненько. Едва ялик стукнулся кормой о валуны берега, одетая в верх купальника и охрового цвета капри с множеством кармашков женщина средних лет с ярко-красными афрокосичками, собранные в высоченную башню, уверенно подошла к выгружающим свои немногочисленные пожитки парням. — Вы Серёжа и Олег? — спросила она, сверкнув широченной улыбкой. Разумовский кивнул. Она протянула ладонь для рукопожатия, — Тётьсвета, мама Даши. — Приятно познакомиться, Я — Олег, это — Серый, — ответил Волков, добродушно и слегка удивлённо отвечая на рукопожатие. — Познакомиться ещё успеем, — усмехнулась женщина. — Ну, путь, хоть и близкий, но крутой, пойдёмте. Они двинулись вверх по высокой тропинке, то и дело перепрыгивая через корявые корни торчащих из земли деревьев. За время пока они шли, тётя Света успела поведать о том, что Даша уже всё-всё-всё про ребят рассказала и наказала ей, бедной и несчастной матери, позаботиться о двух парнях, как когда-то позаботилась о ней. Послушав пару минут её манеру речи и лексикон, Олег понял, каким образом они с Дашей шесть лет назад спелись. Стоянка, на которую привела Света, представляла из себя просторную полянку с открытым участком от крон деревьев прямо по центру и несколькими скучкованными деревьями по краям. В тени стояло несколько ярких современных палаток. Среди невысоких камней припряталось кострище рядом с импровизированным столом и несколькими сваленными брёвнами в качестве скамеек. Под ногами трещали сушеная хвоя и ветки. Воздух здесь был ещё гуще и слаще, чем в Севастополе, а оттого и чище. У Серёжи даже немного закружилась голова. Цикады не смолкали ни на секунду, но уже через пару минут ухо привыкло к постоянному треску и игнорировало его. Прямо посередине стоянки землю покрывала толстая прозрачная плёнка, придавленная камнями. Серёжа, увидев её, задумался о том, для чего её сюда постелили, ведь солнце наверняка раскалит материю до обжигающе высокой температуры. Быть может, подумал он, это был участок для провинившихся. Пока они подходили к условной кухне, где лежали накрытые плотной тканью запасы продуктов, над макушкой Олега десантировалась белка. Тот едва не споткнулся, никак не ожидая такой подставы от Матери Природы, на что Серый еле сдержался, чтобы не заржать во весь голос. На кострище пыхтел большой чугунный котелок, покрытый чёрной копотью, шипя паром и лениво булькая. Над ним пыхтел трубкой седой старик лет шестидесяти на вид в одних шортах цвета хаки, с копной белоснежных вьющихся волос на загорелой, почти чёрной груди, где кое-где угадывался чернильный узор синих заплывших татуировок. Он методично помешивал деревянной ложкой булькающее варево, мыча незамысловатую мелодию красивым скрипучим голосом себе под нос. За импровизированным столом нарезала крупными ломтиками картошку ещё одна женщина. Она подпевала старику, то и дело встряхивая головой, когда каштановая челка падала на задумчивые глаза. Мимо Серёжи, Олега и тёти Светы пронеслось двое сорванцов, мальчик лет шести и девочка лет четырёх, перестреливающихся водяными пистолетами. За их резвой игрой они добежали до кухни. Несколько капель боезапасов попало в мужчину. Он лишь зыркнул из-под косматых седых бровей и забасил: — Щас как дам по бледным жопам! Дети взвизгнули и унеслись в обратном направлении. — Эля! Рома! — гаркнула Света, останавливаясь на середине тропинки как вкопанная, — я кому говорила не носиться как оголтелые?! — Ну, ма-ам! Детей и след простыл. Женщина тяжко вздохнула, плюхаясь на брёвнышко напротив готовящей дамы. — Ниночка, Кузьмич, — обратилась она к присутствующим. — Знакомьтесь, это Олег и Серёжа, Дашины друзья. Нина подняла глаза, вновь мотнув головой, и приветливо улыбнулась. Кузьмич удостоил их кивком головы. — Ну, шо, студентики, — Кузьмич хлопнул металлической крышкой по котелку. — По писят за знакомство и обедать? — Кузьмич! — укоризненно воскликнула Ниночка, замерев с занесённым ножом над картофелиной. — Ну не с самого же утра! — Нино, душенька, не жужжи. За знакомство выпить — не грех. — Думаю, мы подружимся, — тихонько усмехнулся Олег, зыркнув на Серёжу с хитрым огоньком в глазах, и поставил пятилитрушки с питьевой водой, наконец, на землю. То, чем угостил их Кузьмич перед обедом, который доваривала Ниночка в одиночку, трудно назвать чем-то другим, как алкоголем. Он назвал содержимоя небольшой канистрочки (всего каких-то три литра) «чайком». Но это был ни хрена ни чаёк. От чайка, каким бы горячим он ни был, горло не продирало огнём, стекающимся под грудиной и ухающим в желудок. Кузьмич добродушно хлопнул Серёгу по костлявым лопаткам, когда ни один мускул ни дрогнул на его лице после «чая». Олега же скосило сильнее, заставив поморщиться и шумно выдохнуть ртом. — Ты из чего сделан? — спросил Олег, которого до сих пор слегка потряхивало от настойки. — То, что мертво, умереть не может, — философски ответил Разумовский, смахнув жгучую каплю с уголка сухого рта. — Студентики, — позвала Ниночка, гремя жестяными тарелками, — идите есть. Супчик готов. Разумовский не сдержал растерянного взгляда. Внезапная забота огрела обухом по «чайной» голове, отчего на лице растянулась чуть удивлённая улыбка. Волков мотнул головой в сторону кухни, не сдержавшись подхватывая Разумовского под локоть и ведя к столу. Суп пах восхитительно. На свежем воздухе, да после «чая» Кузьмича, голод засосал в желудке, скручивая его в комок. Ниночка суетилась, ставя на стол дымящиеся тарелки походного супа с консервами, пшенкой и картохой. Наваристый бульон, щедро приправленный специями и солью, клубился белым парком. Ниночка постелила на стол газетку с оторванными ломтями хлеба. Кузьмич сел во главе стола, прихлёбывая из фляжечки. Нина и Света по правую руку, по левую — умостились дети, распихивая друг друга и шмыгая сопливыми носами. Ромка с любопытством разглядывал Олега как какую-то диковинку. Эля уставила смущенные глаза в тарелку, надувшись как пузырь. Когда Серёжа на неё глянул, прихлёбывая наваристым супом (он в жизни не пробовал ничего вкуснее), то заметил, как Эля быстро опустила взгляд, надуваясь ещё больше. Света это тоже заметила, не упуская возможности подколоть дочь. — Серенький, да ты ей приглянулся, — расплылась в улыбке женщина. Эля возмущенно замычала с набитым ртом и принялась сползать под стол. — Эля, веди себя прилично! — А как тебя зовут? — Ромка постучал пальцем по олеговой руке, заглядывая большущими зелеными глазищами прямо Олегу в душу. — Олег. — А сколько тебе лет? — Девятнадцать. — Ты старый, — от невозмутимости этого диалога Разумовский не сдержал смешка. Олег, чувствуя задетое самолюбие, ответил: — А ты нет. — А ты откуда? — Рома, — вкрадчиво сказал Кузьмич, останавливая поток вопросов. — Когда я ем… Ромка послушно потупил в глаза в тарелку и продолжил прихлёбывать суп. Олегу хватило одного взгляда, чтобы понять, что разговор не закончен, и Ромка ещё пристанет к нему с расспросами. — Действительно, — вставила Ниночка, — ребят, расскажите о себе, хоть будем знать, с кем жить придётся. И разговор завязался сам собой. Нина с интересом слушала про Питер, иногда задавая уточняющие вопросы. Кузьмич вбрасывал короткие комментарии, называя, видимо, по привычке, Питер Ленинградом. Света всё расспрашивала о детстве в детдоме, на что Олег понятливо рассказывал ей, в основном, короткие, но забавные эпизоды, в которых обязательно участвовала Дашка. За обедом новые знакомые успели многое рассказать о себе. Ниночка и Света были коллегами — преподавали математику и физику в Севастопольском университете. Вот тут-то Волков как бы невзначай обронил факт того, что Серый — математический гений, впихивая его в разговор и заставляя против его воли социализироваться. Тот незаметно, но ощутимо пихнул мыском сандалии Олега по ноге. День обещал быть событийным. Отобедав, Олег и Серёжа удивительно быстро управились с установкой палатки в тени большой сосны с раскидистыми ветвями. Серёга выудил из рюкзака пакет персиков, швырнув его куда-то в недра палатки, и учтиво предложил фрукты остальным. Взрослые отказались, а вот Эля с Ромкой схватили по два. Ромка всё порывался проводить их до пляжа, потому что одних с Элей их не отпускала Света, а никто из взрослых не хотел идти. С позволения мамы, он все-таки пошёл. Вприпрыжку. Эля семенила за ним следом, блуждая растерянными голубыми глазками, огромными такими и наивными, какие бывают только у маленьких детей, по пространству вокруг. При взгляде на Серёжу она всё ещё смущалась. — Олеж, у тебя нож с собой? — спросил Разумовский, усаживаясь на подстилку и выуживая из пакета персик. Дети убежали купаться. Олег полез в свой рюкзак. — А твой где? — В Питере оставил. — Ты серьезно отправился в поход без ножа? — Но у меня же есть ты, — очаровательно улыбнулся Серёжа, иронично подперев кулаком щёку, — а теперь раздевайся. Олег замер с протянутым швейцарским ножом в руке: — Чего? — А ты купаться не собираешься? — Нет, — прокряхтел Олег, достав из рюкзака по бутылке вина. — Предлагаю заплыв устроить чуть позже. Отдай нож. — Не перестаю поражаться твоей продуманности. — Ну, наконец-то ты, — характерный «чпок» заставил Разумовского предвкушающе забарабанить кончиками пальцев друг об друга, — это признаёшь. — Я всегда это признавал. Просто не всегда говорил об этом вслух, — усмехнулся Серёга, разделив половины сочного персика. — Серый, я не медиум. Можешь восхищаться мной вслух, я тебе, — снова «чпок», от которого Олег чуть не пролил пару капель драгоценнейшего инкерманского дара, — разрешаю. — Хм, я так не думаю. Ты всегда отгадываешь то, чего я хочу. Как всамделишный медиум, — Серый ахуел от собственной наглости, когда пальцы, бережно держащие половинку персика, поднеслись к лицу Олега. Тот, не подведя бровью, положил половинку персика в рот и ответил, даже не проглатывая, переводя тему: — Ёбнем? — Ёбнем, — согласился Разумовский, игнорируя собственное внезапно заколотившееся сердце. Звон стекла бутылок поставил точку во внезапно завязавшейся неловкости. От неё совсем ничего не останется чуть позже, уже поздним вечером. По крайней мере, им двоим казалось, что сейчас глубокая ночь (хотя часы на руке Олега говорили, что время едва перевалило за половину десятого). До этого, успев завязать вполне себе приемлемый разговор с новыми соседями, Серый вызвался помогать в готовке ужина и даже Олега приплёл, устроив с ним соревнование по скоростной чистке картофеля. Вино, выпитое в обед, хоть и пьянило, но не размаривало до состояния соплей; возможно, горный воздух и прохладная вода отрезвляли. И всё шло хорошо до тех пор, пока не появился Кузьмич, заговорщически сверкая глазами и предлагая Изабеллу. А за изабеллой разговор пошел куда быстрее и веселее. Им рассказали, что Инжир был облюбован дикарями уже много лет назад. И что здесь часто тусуется на определенных пляжах небольшая колония нудистов. Они иногда заходили и на обычные пляжи, но к этому у всех окружающих было удивительно похуистическое отношение. Ребята поверили на слово. Потом Кузьмич предложил перекинуться в преферанс, на что Нина всеми возможными невербальными знаками советовала им отказаться от этой затеи. Ночь опустилась на стоянку тихо. Света, загоняя Элю и Ромку в свою палатку, бросила мимоходом Олегу: — Студентики, чтобы понять весь кайф этого места, возьмите из палатки две пенки и лягте вон там. Она взглядом показала в сторону постеленной клеенки. На ней уже расстелил спальный мешок Кузьмич, который сейчас сидел у кострища, смоля трубкой. — А Ваша где палатка? — спросил Разумовский. — А хай так сплю. В палатке ни шиша не видно. Та вы, ребят, сидите там, я потом приду. Сережа понятливо кивнул и обернулся. Олег уже достал из их палатки две короткие подстилки, с которыми они днем ходили на пляж. Волков распластался спиной на подстилке, да так завороженно и застыл в позе Ленина. — Серый… Просто иди сюда.